Ледяная ведьма

16 июня 2008 г. Кабинет Кингсли Бруствера Чат-пергамент завибрировал, когда Тео уже стоял у выхода из Малфой-мэнор, засунув руки в карманы и глядя на серый лондонский дождь, барабанивший по стёклам. "Нотт, зайдите ко мне. Срочно. Бруствер". Он перечитал сообщение дважды, потом развернулся и пошёл к лифту. Срочно — значит срочно. Министр не бросался этим словом. Кабинет Бруствера встретил его полумраком. Дневной свет, с трудом пробивавшийся сквозь зачарованные окна, уже уступал место огню: в камине горел огонь, редкий гость в это время года, и его отблески плясали на дубовых панелях стен, на корешках книг, на серебряных приборах, разложенных на столе. Сам министр сидел за своим столом, но не работал. Он просто сидел, сложив руки перед собой, и смотрел на пламя. Когда Тео вошёл, он не обернулся — только указал на стул напротив. — Садитесь, Нотт. Разговор будет долгим. Тео сел. Он не знал, чего ожидать. После всего, что случилось за последние дни, — после картин и змеи, после Огюста и её слов в коридоре, после разговора с Драко — он думал, что его уже ничто не может задеть. Оказалось, может. Бруствер заговорил не сразу. Он смотрел в огонь, и в его лице, всегда таком спокойном, всегда таком непроницаемом, проступила тяжесть воспоминаний, которые он слишком долго носил в себе и теперь наконец решил выпустить наружу. — Я расскажу тебе историю, Нотт. Не потому, что хочу, чтобы ты страдал ещё больше. А потому, что ты должен понять. Ты должен понять, что с ней происходит. И что ты можешь сделать. Тео молчал. Бруствер продолжил. — Когда Эли было семь лет, её отец, Кеннет Монтегю, и твой отец, Тиберий Нотт, заключили брачный обет. Это было чистокровное соглашение, скреплённое магией. Тебя и её связали обещанием ещё до того, как вы успели понять, что это значит. Ты знаешь об этом. — Брачный обет? Я думал, это просто устная договорённость. Мой отец упоминал что-то… — Устная договорённость? — Бруствер горько и безрадостно усмехнулся. — Мальчик мой, неужели вы настолько не в курсе, чем занимались ваши отцы? Это была не устная договорённость. Это был магический обет. Скреплённый кровью. Его нельзя было разорвать простым отказом. Только смертью одного из отцов или взаимным согласием обоих. Твой отец согласился на это, потому что хотел укрепить связь между двумя чистокровными родами. Кеннет согласился, потому что видел в тебе достойного наследника. А Розали, мать Эли, видела в тебе человека, который сможет дать её дочери тепло. Она верила в тебя, Тео. Она всегда верила. Тео закрыл глаза. Розали. Женщина, которая писала ему письма, когда он был в Италии. Которая рассказывала ему об Эли. Которая была ему ближе, чем кто-либо, после смерти его собственной матери. Которая доверила ему дневник. — После битвы за Хогвартс, — продолжил Бруствер, — ты уехал. Ты думал, что так будет лучше. Ты был молод. Ты был напуган. Ты потерял всё и боялся потерять её. И ты исчез. Без писем. Без вестей. Без надежды. — Я думал тогда, что это правильно, — прошептал Тео. — Возможно. Но для неё это стало началом конца. Она осталась одна. С проклятием, которое высасывало из неё жизнь. С отцом, который сидел в Азкабане. С матерью, которая угасала. С твоим отсутствием, которое она чувствовала каждый день. Ты был её единственной надеждой на тепло. И ты исчез. Бруствер сделал паузу. Тео не поднимал глаз. — А потом она хоронила Хогвартс. Тео поднял голову. Бруствер смотрел куда-то в стену, и его лицо было мрачным. — Ты не видел этого, Нотт. Ты уже был в Италии. А я видел. Она осталась там, когда все разъехались по домам залечивать раны. Она помогала мадам Помфри в Большом зале, где лежали тяжелораненые, которых нельзя было транспортировать. Она сидела с умирающими. Она держала за руку тех, кто кричал от боли. Она закрывала глаза тем, кто уже не кричал. Она не спала. Она почти не ела. Она стала похожа на призрака. А потом она перешла в Святого Мунго и работала там, пока не валилась с ног. Она хоронила мёртвых, Нотт. Неделями. Месяцами. И никто, никто не спросил её, как она сама. Тео молчал. Он не мог говорить. — А потом назначили слушание по делу её отца. Кеннет Монтегю был одним из самых влиятельных людей в Министерстве до войны. Он спонсировал Пожирателей, он продвигал их интересы, он был частью системы. Но доказательств против него почти не было. Он мог бы избежать наказания. Он был великим окклюментом, одним из лучших, кого я знал. Никто не смог бы выбить из него признание. Ни один легилимент не справился бы с ним. Никто, кроме неё. Бруствер помолчал, собираясь с мыслями. — Она пришла на слушание как свидетель. Не как обвиняемая, не как сотрудник Министерства. Просто дочь. Она была измождена до такой степени, что мантия висела на ней как на скелете. Её волосы были тусклыми. Глаза смотрели в никуда. Я помню, как подумал: "Словно все дементоры Азкабана разом её поцеловали". Она села на место для свидетелей, а он — напротив, в клетке. И их взгляды встретились. — Легилименция, — прошептал Тео. — Да. Блокировочные артефакты не сработали. Они оба вошли в разум друг друга одновременно, — две равные силы, две родственные души, — и никто не мог их остановить. Температура в зале упала. Её волосы побелели прямо там, у всех на глазах. На ресницах выступил иней. Кожа покрылась чем-то похожим на алмазную пыль. А он смотрел на неё и видел всё. Всю её боль. Всё её одиночество. Всё, что ты с ней сделал. И всё, что она всё ещё чувствовала к тебе, несмотря ни на что. Бруствер перевёл взгляд на Тео, и его взгляд был тяжёлым, как молот. — Он увидел причину, Нотт. Он увидел тебя в её воспоминаниях. И он понял: она умирает. Не телом — душой. Она замёрзает изнутри, и единственное, что её ещё держит, — это крошечная, почти угасшая надежда на то, что ты вернёшься. — Я не знал, — прошептал Тео. — Знал, — возразил Бруствер. — Просто не хотел знать. Уехал. Не писал. Ты оставили её одну — с проклятием, которое высасывало из неё жизнь, с отцом, который сидел в Азкабане, с матерью, которая угасала. Ты был её единственной надеждой на тепло. И ты исчез. Тео закрыл глаза. Бруствер продолжал. — Он признался. Во всём. В спонсировании Пожирателей, в коррупции, в связях с Волдемортом. Он выложил всё добровольно, спокойно, как будто читал список покупок. Он мог бы избежать наказания. Но он сам выбрал Азкабан. Я видел его лицо в тот момент. На нём не было страха. Только облегчение. Как будто он наконец сделал то, что должен был сделать давным-давно. Тео закрыл глаза. — Почему? — спросил Тео. Голос его был хриплым, чужим. — Потому что он любил её, — ответил Бруствер. — И потому что он понял: единственный способ спасти дочь — это отпустить её. Он сел в Азкабан, чтобы разорвать этот обет. Даже ценой собственной свободы. Даже ценой жизни. Тео сидел неподвижно. В его груди что-то рухнуло — не стена, не защита, а что-то более глубокое. Что-то, что он всегда считал правдой. Его отношения с Эли никогда не были случайностью. Они были предопределены. Скреплены кровью. И он разрушил это — своими руками, своим молчанием, своим бегством. — Я не знал, — прошептал он. — Клянусь, я не знал. — Теперь знаешь, — ответил Бруствер. — И есть ещё кое-что. Он поднялся и подошёл к камину. Огонь отбрасывал на его лицо длинные, колеблющиеся тени. — Он попросил меня, — продолжил Бруствер, — об услуге. Вернее, о трёх. Первое: присмотреть за Эли. Не как за инструментом, не как за орудием — как за человеком. Второе: не опечатывать Монтегю-мэнор, пока жива Розали. Он хотел, чтобы его жена умерла в своём доме, а не в изгнании. Третье, уже знаешь: он хотел сесть в соседнюю камеру с твоим отцом. Я согласился. Бруствер упёрся рукой в каминную полку. — Я выполнил обещание. Я заметил Эли на том слушании. Сначала действительно как инструмент. Мощный, уникальный, способный допрашивать так, как не мог никто другой. Но шли месяцы, годы, и я понял: она не инструмент. Она человек. Сломанный. Разбитый. Которого нужно собирать по кусочкам. — И вы собирали, — сказал Тео. — Мы собирали. Я, Гарри, Пэнси, Драко. Каждый по-своему. Мы были рядом. Мы не давали ей упасть. Мы помогали ей строить эти чёртовы ледяные стены, потому что думали, что так будет лучше. Мы думали, что если она спрячется за ними, она выживет. Он повернулся к Тео. — Она стала мне дочерью, Нотт. Той, которой у меня никогда не было. Я видел, как она ломалась и как она собирала себя по кускам. Я видел, как она училась дышать, когда, казалось, воздуха не осталось. Я видел её на допросах и я видел её в больничном крыле после битвы, когда она держала за руку умирающих и закрывала им глаза. Она — не просто лучшая из всех, кого я знаю. Я буду защищать её так же, как защищал её отец. Даже ценой собственной жизни. Тео смотрел на него. В глазах Бруствера не было угрозы — только спокойная, несокрушимая решимость. — Я не причиню ей боль, — тихо сказал Тео. — Уже причинил, — ответил Бруствер. — Но я говорю это не для того, чтобы обвинять тебя. Я говорю это для того, чтобы ты понял: всё, что вы все видели в последние недели, — это не она. Это её защита. Её лёд. Её стена. За ней — та самая женщина, которая двадцать лет любила тебя и боялась признаться. И если ты хочешь помочь ей сейчас, ты должен найти способ снять проклятие. Способ вернуть её. Не мне. Не Министерству. Себе. Тео поднялся. Ноги его дрожали, но он стоял. — Я найду, — сказал он. — Чего бы это ни стоило. — Я знаю, — ответил Бруствер. — Именно поэтому я тебе это и рассказал. У нас мало времени, но есть шанс всё исправить. Маленький. Почти невозможный. Но шанс. Проклятие "Печать ледяной крови" — это не просто искажение магии. Оно завязано на Воскрешающий камень. Если уничтожить Камень и провести ритуал очищения с рунами Wunjo и Dagaz, проклятие можно снять. Но чтобы провести этот ритуал, нужны знания, которых нет в Британии. — Ватикан, — сказал Тео. — Да. В закрытом архиве магических рукописей. Я видел упоминания о текстах, описывающих снятие кровных проклятий, много лет назад, когда работал с итальянским Министерством. Но нужен эксперт по рунам. Кто-то, кто уже работал с этими архивами. Кто-то, кого они знают. — Я работал с ними. Я знаю, где искать. — Я знаю, — ответил Бруствер. — Поэтому и говорю тебе это. А теперь иди. Тео встал. Его лицо больше не было серым. В нём появилось что-то, чего Бруствер не видел с самого начала этого разговора. Решимость. В коридоре его ждал Драко. Он стоял, прислонившись к стене, и, увидев лицо друга, не стал задавать вопросов. — Всё сложно, — ответил Тео. — Но я знаю, что делать. — Тогда пошли. — Драко оттолкнулся от стены. — У нас ещё есть работа. И они пошли, двое слизеринцев, прошедших через ад и обратно, к последнему шансу спасти женщину, которую они оба любили. Каждый по-своему. Но вместе.