The Cure Within

Прошла неделя. Или две. Карен сбилась со счёта на пятый день, когда поняла, что в этом месте нет окон. Ни одного. Она провела ладонью по стене своей комнаты — в который раз — от пола до уровня груди, надеясь нащупать щель, перепад температуры, сквозняк. Ничего. Гладкий холодный пластик, за которым — бетон. Она прижималась ухом к стене по ночам, когда все спали, и слушала. Гул вентиляции, далёкий ритмичный стук — сердце здания — и иногда, очень редко, чей-то сдавленный плач за стеной. Но никогда — ветра. Никогда — птиц. Только белые стены, лампы дневного света и тихое, сводящее с ума гудение, которое въелось в зубы. Время здесь измерялось не солнцем. А звонками. Первый звонок — резкий, металлический, от которого подпрыгивало сердце и сводило желудок. Карен вскочила в первый раз, ударившись коленкой о металлическую ножку кровати. На второй день она уже не подпрыгивала. На третий — научилась открывать глаза за секунду до звонка, будто тело само подстроилось. Она научилась не вздрагивать. Почти. Каждое утро — Карен называла это утром, потому что её будили ровно через восемь часов после отбоя, секунда в секунду — надзиратели открывали двери комнат. Не стучали. Не звали по имени. Просто слышалось гидравлическое шипение магнитного замка, и дверь уходила в стену. Дети выстраивались в коридорах парами. Младшие — впереди, старшие — сзади. Карен заметила это на второй день: порядок построения был не случайным. Маленьких легче контролировать, когда они перед глазами. Те, кто постарше, идут позади — их видят в спины, и они не могут сбежать вперёд. Они шли в столовую. Молча. Разговаривать в коридорах было запрещено — Карен узнала об этом, когда какой-то мальчик слева от неё прошептал что-то соседу, и надзиратель, даже не обернувшись, щёлкнул пальцами. Один щелчок — и двое взрослых в серой униформе выдернули мальчика из строя. Карен не знала, что с ним сделали. Он вернулся через час. С опухшим лицом. И больше не шептался. Завтрак всегда был одинаковым. Серая каша — комковатая, безвкусная, пахнущая варёной водой. Кусок хлеба — серый, плотный, с коркой, которая хрустела на зубах как песок. Стакан чего-то кисло-сладкого, что называли «витаминным напитком». На вкус это напоминало аскорбинку, растворённую в воде с привкусом металла. Карен пила это каждый день, потому что, если не выпить, надзирательница за соседним столом делала пометку в планшете. А пометки — Карен уже поняла — это плохо. Она садилась всегда в углу. Спиной к стене. Так она видела всех, кто входит — через главную дверь, через боковые, через служебный проход, который однажды забыли закрыть до конца, и Карен заметила щель в полсантиметра. И никто не мог подойти сзади — только сквозь стену, а стены здесь были толще, чем её рука. Мама учила её этому когда-то. Давно. В другой жизни. «Если страшно, найди стену. Спиной к ней. Так ты будешь знать, что враг может прийти только спереди». Карен тогда смеялась. «Мама, какие враги? У нас же мирный договор». Мама не смеялась. Только погладила её по голове. За завтраком она заметила их. Не тех детей, которые плакали по ночам — тихо, в подушку, чтобы никто не услышал, — или сидели с пустыми глазами, глядя в одну точку на стене часами. Нет. Карен смотрела на других. Тех, кто смотрел по сторонам. Тех, чьи глаза двигались — быстро, цепко, запоминая. Кто считал шаги от двери до стены (семнадцать, Карен проверила). Кто запоминал лица надзирателей — их смены, их маршруты, их привычки. Кто не ел кашу, а ковырял её ложкой, делая вид, но на самом деле изучал столовую так, будто искал выход. Или оружие. Или что-то, что можно использовать. Одного из них звали Томас. Карен узнала его имя на третьи сутки. Она сидела в углу, медленно жуя хлеб — корка царапала нёбо, — когда надзиратель прошёл мимо её стола и рявкнул: — Томас, руки из карманов! Голос был таким громким, что девочка за соседним столом вздрогнула и уронила ложку. Звяк металла о пластик — и все головы повернулись на звук. Карен не повернулась. Она смотрела на Томаса. Мальчишка был немного старше неё — может, на год или два. Ему могло быть девять. Или десять. Тёмные волосы — нечёсаные, но не грязные, просто такие, которые не лежат даже под водой. Острый взгляд, который, казалось, протыкал насквозь. Он не опустил глаза, когда надзиратель на него заорал. Не испугался. Просто медленно вытащил руки из карманов — и Карен заметила, как его пальцы сжались в кулаки, прежде чем лечь на стол. Она узнала в нём своё отражение. У Томаса была такая же привычка: сидеть спиной к стене. Он занял дальний угол третьего ряда в первый же день, и с тех пор никто не садился на его место. Даже старшие дети обходили его стороной — не потому что боялись, а потому что он смотрел так, будто знал то, чего не знали они. Он никогда не улыбался. Но и не плакал. Просто смотрел. Карен чувствовала: он видит то же, что и она. Вопросы без ответов. Двери без ручек. Лабиринт под ногами. Рядом с Томасом всегда крутился другой мальчик. Пухлый, с круглым лицом и вечно испуганными глазами, которые смотрели на мир как на огромную зубастую пасть. Его звали Чак. Карен услышала это имя на второй день, когда Чак протянул Томасу половину своего хлеба — молча, через стол — и Томас взял, не сказав спасибо. Просто кивнул. Чак постоянно что-то жевал. Даже когда еды не было — он жевал свои щёки изнутри, или губу, или воздух, имитируя движение челюстей. Карен заметила у него на пальцах покрасневшие костяшки — он грыз их, когда думал, что никто не видит. — Ты думаешь, они нас выпустят? — прошептал Чак однажды, когда они шли в столовую. Томас шёл рядом, и Чак наклонился к нему так близко, что его плечо почти касалось локтя Томаса. — Не шепчи, — ответил Томас. Голос низкий, ровный, без паники. — Их уши везде. — Но я просто спросил… — Я знаю, что ты спросил. — Томас бросил быстрый взгляд в сторону — на камеру в углу коридора, которая медленно поворачивалась, следуя за ними. — Ответ — нет. Чак сглотнул так громко, что Карен услышала за два шага. — Откуда ты знаешь? Томас не ответил. Только сжал челюсти — и Карен увидела, как заходили желваки. А ещё была девочка. Тереза. Карен впервые заметила её в столовой на четвёртый день. Тереза сидела одна — не потому что её избегали, а потому что она сама села так, чтобы рядом никого не было. Спокойная, бледная, с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, которая лежала на спине, как змея. Она ела медленно, аккуратно, не проливая ни капли. Каждое движение было выверенным, почти механическим. Но глаза. Её глаза смотрели на всех так, будто она уже знала о них всё, что нужно. Не оценивала — сканировала. Как врач пациентов перед операцией. Карен поймала её взгляд однажды — серые, почти прозрачные глаза, без возраста, без страха, без тепла. Карен не отвела глаза первой. Они смотрели друг на друга три секунды — Карен считала. Четыре. Пять. На шестой Тереза медленно, едва заметно улыбнулась. Не насмешливо. Не дружелюбно. Так улыбаются, когда находят то, что искали. Карен отвела первой. И почувствовала, как по спине пробежал холод. Но не это было главным. Главное случилось на пятый день, когда после завтрака их построили в коридоре и повели не в спальное крыло, а в другую сторону. Карен почувствовала это сразу — направление. Она запоминала повороты. Налево — к спальням. Направо — к столовой. Прямо — никуда, тупик с дверью, за которой стояли два надзирателя с электронными ключами. Сегодня они повернули налево. Но не дошли до спален. Свернули в боковой коридор, который Карен раньше не замечала — он был скрыт за панелью того же цвета, что и стена. Её сердце забилось быстрее. Ладони вспотели. Новое место — новая информация. Запоминай. Она шла, сжимая в кармане штанов медальон. Она ни на секунду не выпускала его из рук — даже спала с ним, зажатым в кулаке, и просыпалась от того, что металл врезался в ладонь. Сегодня медальон казался горячим — или это её пальцы горели от напряжения. Впереди кто-то споткнулся. Карен услышала сначала шарканье — подошва о пластик — потом глухой удар. Поднос с грохотом покатился вперёд, разбрызгивая остатки витаминного напитка. Дети расступились — автоматически, как стая рыб — и Карен увидела мальчика на полу. Рыжеватый, веснушчатый, с вихрами, торчащими во все стороны, как антенны. Он растянулся на гладком полу, выставив вперёд руки — колени приняли удар на себя. Карен услышала, как он втянул воздух сквозь зубы — резко, свистяще. Надзиратель даже не остановился. Даже не повернул головы. Прошёл мимо, и его тяжёлые ботинки стукнули в сантиметре от пальцев мальчика. — Встать, — бросил он через плечо. Не громко. Но тон не допускал возражений. Мальчик быстро вскочил — слишком быстро, от боли. Карен видела, как дрогнула его нога, когда он перенёс вес на левое колено. Он подхватил поднос — пальцы скользнули по мокрому пластику — и, прихрамывая, догнал колонну. Он закусил губу — так сильно, что нижняя губа побелела, а потом покраснела, выступила капелька крови. Карен смотрела на разбитую коленку. Сквозь прореху на штанах — ткань здесь была тоньше, чем везде, протёрлась — виднелась содранная кожа. Кровь смешивалась с серой пылью с пола, и Карен вдруг вспомнила свою кровь. На губах. На белом воротничке. Она сделала то, чего не делала ни разу с той минуты в вертолёте. Она шагнула в сторону — нарушила строй. — Держи. Голос прозвучал хрипло — она не говорила вслух почти пять дней, только отвечала «здесь» на перекличке. Карен протянула платок. Старый, мамин, с вышитым жёлтым цветком в углу — тот самый, которым она вытирала лицо, когда никто не видел, по ночам. Мягкий, почти прозрачный от времени, пахнущий домом и корицей. Мальчик посмотрел на неё. Глаза серо-зелёные, удивлённые, с красными прожилками — он тоже не спал ночами. Потом перевёл взгляд на платок. Потом снова на неё. — Ты… — начал он и замолчал, будто не знал слов. — Зажимай, — сказала Карен жёстче, чем хотела. — Кровь остановится. Он взял платок. Пальцы у него были толстоватые, неловкие, с обкусанными ногтями. Он прижал ткань к коленке и зашипел от боли — но платка не выпустил. — Стив, — сказал он, когда боль немного отпустила. — Меня зовут Стив. — Он шмыгнул носом, вытер глаза тыльной стороной свободной руки. — Ты новенькая? Карен кивнула. Сзади уже слышались шаги надзирателя, который заметил, что она вышла из строя. — Карен, — сказала она быстро. — Меня зовут Карен. Она уже разворачивалась, чтобы вернуться на место, но Стив схватил её за рукав — дёрнул, как тонущий хватается за соломинку. — Подожди. Карен замерла. — Спасибо, — сказал он. Просто. Искренне. С такими интонациями, от которых у Карен защипало в носу. — Ты единственная, кто предложил мне помощь. Здесь так не принято. — Почему? — спросила Карен. Краем глаза она видела, как надзиратель поворачивается к ним. Осталось три секунды. Стив пожал плечами. Промокнул кровь — платок уже стал розовым — и сунул его в карман своей серой футболки. — Потому что здесь каждый сам за себя. — Он оглянулся на надзирателя, потом снова на Карен. — Или так говорят старшие. Говорят, если поможешь кому-то — ослабнешь сам. А здесь слабым не место. — И ты веришь? — спросила Карен. Стив улыбнулся. Не так, как улыбалась Ава Пейдж — холодно, с прицелом на будущее. А по-настоящему, с морщинками в уголках глаз, которые разбегались лучиками к вискам. Даже сквозь боль — коленка кровоточила, губа была прикушена до крови — он улыбался. — Не верю, — сказал он. И добавил чуть тише: — Я тут уже полгода. Или год. Я сбился со счёта. Но я понял одну вещь: те, кто не помогает другим, умирают первыми. Не от голода. Не от Кранков. А от одиночества. Надзиратель оказался рядом. — Дети, — голос ледяной, спокойный, как скальпель. — Строй. Карен шагнула назад, в свою пару. Стив хромал впереди, прижимая её платок к коленке. Он обернулся через плечо — всего на секунду — и едва заметно кивнул. С того дня они были вместе. В столовой они садились рядом. Стив занимал место слева от Карен — она сначала хотела возразить, потому что слева был проход, а справа — стена, и она привыкла, чтобы стена была слева. Но потом поняла: Стив закрывает ей проход. Сознательно. Он садился так, чтобы между ней и коридором был он. — Зачем ты это делаешь? — спросила Карен на шестой день, когда они втроём — Стив, она и Чак, который как-то сам прибился к ним — сидели после ужина. Стив размазывал остатки каши по тарелке, делая вид, что ест. — Что именно? — Садишься с краю. Со стороны прохода. Стив не ответил сразу. Он посмотрел на Чака, который жевал свой хлеб — медленно, с наслаждением, как будто это был бифштекс, а не серый комок муки и воды. Потом на Томаса, который сидел через два стола от них и тоже, Карен заметила, смотрел в их сторону. — Потому что, — сказал Стив наконец, — если кто-то придёт, он сначала возьмётся за меня. А ты успеешь убежать. Карен почувствовала, как к горлу подступил ком. — Я не буду убегать, — сказала она. — Знаю, — ответил Стив и улыбнулся. — Поэтому я и сел с краю. Чак оторвался от хлеба. — Вы странные, — сказал он с набитым ртом. Крошки посыпались на футболку. — Все тут думают только о себе, а вы — друг о друге. — Может, потому что мы ещё не забыли, кто мы, — сказала Карен тихо. Чак перестал жевать. Стив опустил ложку. — А ты помнишь? — спросил Чак почти шёпотом. — Кто ты? До того, как сюда попасть? Карен положила руку в карман. Нащупала медальон. Мамина улыбка. Хризантемы. Жёлтое одеяло, которое вечно сползало на пол. — Помню, — сказала она. — Море. Жёлтый цветок на маминой кофте. И запах мёда. Она не сказала про кровь. Не сказала про выстрел, который был влажным, как удар по арбузу. Не сказала, как тело матери стало тяжёлым и чужим, и как она слизнула солёное с губ, прежде чем поняла, что это. Некоторые вещи нельзя говорить вслух. Они становятся слишком настоящими. Стив молча положил ей на тарелку половину своего хлеба. Карен не отказалась. Чак смотрел на них круглыми глазами, потом быстро оглянулся — нет ли надзирателей — и тоже протянул Карен свой кусочек. — У меня всё равно живот болит от этого, — сказал он виновато. — Ешь ты. Карен посмотрела на два куска хлеба на своей тарелке. Серые, плотные, пахнущие дрожжами и чем-то химическим. Она вдруг поняла, что это — первое, что ей дали здесь не за то, что она выполнила приказ. А просто так. Потому что они — есть. Потому что она не одна. Глаза защипало. Она быстро сморгнула. — Спрячьте, — сказал Томас. Они не заметили, когда он подошёл. Томас стоял за их столом — бесшумный, как тень, сложив руки на груди. Он смотрел на хлеб на тарелке Карен. — Уберите его в карманы, — сказал он тихо, почти беззвучно, одними губами. — Сейчас будет проверка. Надзиратели ходят по рядам и забирают остатки еды. То, что не съедено, выбрасывают. Чак испуганно замер с открытым ртом. — Откуда ты знаешь? — спросил Стив, недоверчиво щурясь. Томас не ответил. Только глянул на него — и Стив опустил глаза первым. Карен действовала быстрее, чем думала. Она схватила оба куска хлеба — один сунула в карман штанов, рядом с медальоном, второй разломила пополам и сунула Стиву и Чаку. — Засуньте за пояс, — сказала она скороговоркой. — За спину, между тканью и кожей. Не шевелитесь. Они послушались. Чак даже замер, как статуя, вытаращив глаза. Через тридцать секунд в столовую вошли трое надзирателей с пластиковыми контейнерами. Они молча проходили вдоль столов, собирая тарелки, даже не глядя на детей. Профессиональные, безликие, одинаковые. Карен сидела неподвижно. Чувствовала, как хлеб давит в бок через ткань штанов. Как медальон нагревается от её тела. Как сердце стучит где-то в горле. Надзиратель прошёл мимо. Даже не посмотрел в её сторону. Томас уже исчез так же тихо, как появился. Карен поймала его взгляд через два стола — он смотрел на неё. Без улыбки. Без одобрения. Просто констатировал факт. Она кивнула ему. Он не кивнул в ответ. Но и не отвернулся. Вечером, в своей комнате, Карен сидела на колючем пледе, прижимая к груди медальон. Хлеб она спрятала под матрас — тонкий, поролоновый, который можно было свернуть в трубочку. Завернула в кусочек платка (того самого, маминого — Стив вернул его после ужина, выстиранного и высушенного феном над батареей). Положила так, чтобы никто не нашёл. — Мама, — прошептала она в темноту. Лампы дневного света гасли только на время сна — становилось темно-серо, как перед грозой. — Я не одна. У меня есть Стив. И Чак. И тот странный мальчик — Томас. Я думаю, он знает больше, чем говорит. Она помолчала. Где-то за стеной заплакал ребёнок — тихо, надрывно, как зверёк, попавший в капкан. — Я не сломаюсь, — сказала Карен в медальон. — Обещаю. Уроки начались на восьмой день. Карен проснулась за секунду до звонка — уже рефлекс. В темно-сером свете отключённых ламп она успела поднести медальон к губам и прошептать: «Я здесь». Потом зазвенел металл, дверь ушла в стену, и в коридоре застучали шаги надзирателей — ровные, отмеренные, как метроном. В этот раз колонну разделили. Карен почувствовала, как Чак, стоявший сзади, вцепился ей в локоть. Его пальцы были влажными и дрожали. Она не отдёрнула руку — только сжала его пальцы в ответ, раз, другой: «Я здесь. Не бойся». — Средняя группа — за мной, — бросил надзиратель, даже не взглянув на детей. Карен узнала его — тот самый, который в первый день вёл её в столовую. Надзиратель Уровня 2. Она теперь знала, что их несколько, но этот отличался — у него была родинка над левой бровью, и он никогда не моргал. Карен проверяла. Их повели по новому коридору. Карен считала шаги — всегда считала: двадцать три до поворота налево, потом ещё тридцать один прямо, потом дверь. Дверь была серой, без ручки, с небольшим глазком на уровне глаз взрослого. Надзиратель приложил электронную карту к считывателю, дверь открылась с шипением. Комната для занятий напоминала школьный класс — если бы школа находилась в бункере под землёй, а учителя были вооружены. Белая доска во всю стену — не меловая, а пластиковая, для маркеров. Ряды столов и стульев, прикрученных к полу. Карен проверила — стулья не двигались, столы тоже. Всё намертво ввинчено в бетон. И камеры. Камеры были везде. Карен насчитала шесть, прежде чем сесть. Чёрные полусферы под потолком, с красными лампочками, которые едва заметно мигали — раз в три секунды. Одна смотрела прямо на её стол. Карен посмотрела в ответ, как делала всегда. «Я знаю, что ты там. Я тебя вижу». — Шесть, — сказал Томас. Она обернулась. Он сидел через два стола от неё — ближе к выходу, как всегда. Спиной к стене. — Что? — Камер. Ты насчитала шесть. Их на самом деле восемь. — Он кивнул в сторону дальней стены, где за вентиляционной решёткой едва заметно поблёскивало стекло объектива. — Две скрытые. Для тех, кто считает только открытые. Карен почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. — Откуда ты знаешь? — спросила она. Томас не ответил. Он отвернулся и уставился на белую доску, как будто разговор был окончен. Первый урок вёл мужчина в чёрном. Он вошёл, когда дети уже расселись — без стука, без объявления. Просто дверь открылась, и он был там. Высокий — под два метра, Карен прикинула на глаз. Лысый, с таким глубоким шрамом через всю щёку, что казалось, будто кто-то пытался разрезать его лицо пополам. Шрам начинался у левой брови, нырял вниз, перерезал губу и терялся где-то под подбородком. Кожа вокруг была стянутой, розовой — шрам был старым, но зажил плохо. Он не улыбался. Не смотрел на детей. Он прошёл к доске, положил на стол тонкую чёрную папку и повернулся к классу. Карен заметила, что он не моргает — как надзиратель с родинкой. Может, их этому учили на курсах «Как пугать детей до икоты». — Смотритель Эйвери, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, как камешек, упавший в пустой колодец. — Вы будете обращаться ко мне «сэр» или «Смотритель». Забыли — наказание. Перепутали — наказание. Решили пошутить — наказание. Он сделал паузу. В классе было тихо — дети даже дышали через раз. Карен слышала, как Чак сзади грызёт воротник своей футболки — мокрый звук ткани на зубах. — Вы здесь не для того, чтобы учить стишки и рисовать солнышко, — продолжил Эйвери. — Вы здесь, чтобы выжить. Чтобы помогать ПОРОКУ найти лекарство. А для этого вам нужно знать, как работает ваше тело и мозг. Быстро. Точно. Без сантиментов. Он открыл папку. Карен увидела листы с мелкими буквами и графиками. — Или вы думаете, вас привезли сюда, потому что вы особенные? — Эйвери усмехнулся — одними уголками губ, и шрам на его щеке дёрнулся, как живой. — Вы не особенные. Вы расходный материал. Но если повезёт и вы не сломаетесь — станете полезными. Мальчик через два ряда от Карен всхлипнул. Эйвери даже не повернул головы. — Запомните это. И тогда, возможно, выживете. Математика и логика — так значилось в расписании, которое каждое утро появлялось на мониторе у двери. На деле это были задачи на скорость, головоломки, которые надо было решать за минуту, и ряды чисел, в которых нужно было найти закономерность. Карен справлялась хорошо — мама учила её считать в уме, играя в магазин на кухне. Но Стив был быстрее. Намного быстрее. Он щёлкал задачки как орешки — сидел, наклонив голову, шевелил губами, считая что-то внутри, и через двадцать секунд уже поднимал руку. Эйвери однажды даже кивнул в его сторону — едва заметное движение головы, которое в этом месте считалось высшей наградой. — Как ты это делаешь? — спросила Карен после урока, когда они выходили из класса. Стив шёл, слегка прихрамывая — коленка всё ещё болела после падения. — Ты решаешь быстрее всех. Стив пожал плечами. Веснушки на его лице будто светились под лампами дневного света. — Не знаю. Я просто вижу ответ. Как будто он уже там, в голове, с самого начала. Мне не нужно считать — я его чувствую. — Как запах? — спросила Карен. Стив посмотрел на неё удивлённо. — Да. Как запах. Откуда ты знаешь? Карен не ответила. Она вспомнила запах мёда и железа. Запах, который сломался в ту секунду, когда дверь вылетела внутрь. Некоторые вещи нельзя объяснить словами. Только почувствовать. Физическая подготовка была самым тяжёлым уроком. Карен ненавидела его с первой минуты. Их заставляли бегать по кругу в огромном пустом зале — таком большом, что противоположная стена терялась в белой дымке. Пол был резиновым, пружинистым, но ноги всё равно болели после пятого круга. Потом отжимания — ладони скользили по резине, локти дрожали. Потом лазанье по металлическим конструкциям — турники, шведские стенки, канаты. Карен ненавидела канаты. У неё не хватало сил подтянуться, пальцы скользили по грубой пеньке, а надзиратель по кличке Брут (дети дали ему это прозвище за бычью шею и полное отсутствие шеи как таковой) стоял внизу и орал: — Выше! Я сказал, выше! Ты что, хочешь остаться внизу, когда начнётся Вспышка? Хочешь, чтобы Кранки сожрали твои потроха? Карен висела на канате, ноги болтались в воздухе, мышцы горели огнём, а пот заливал глаза. Она не плакала — плакать здесь было нельзя. Плакать означало показать слабость. А слабых забирали. «Куда забирали?» — она не знала. Просто однажды мальчик из соседней комнаты исчез, и никто не говорил о нём, будто его никогда и не было. На третьем круге бега Карен споткнулась. Нога зацепилась за собственный голеностоп, она полетела вперёд, выставив руки, и резиновый пол больно ударил её ладони, запястья, колени. Она упала на четвереньки, содрав кожу на правой ладони. — Встать! — заорал Брут. — Встать, или я тебя до конца занятия носить буду! Карен попыталась встать — ноги не слушались, дрожали как желе. В ушах шумело от кислородного голодания, перед глазами плыли пятна. И тут чья-то рука легла ей на плечо. — Медленно, — сказал Стив. Он стоял рядом, запыхавшийся, с красным лицом, но спокойный. — Вдохни. Выдохни. Теперь на счёт три вставай. — Стив, отставить! — Брут уже шёл к ним, его бычья шея побагровела. — Ты не её нянька! — Раз, два, три, — прошептал Стив, не обращая внимания на надзирателя. Карен встала. Ноги тряслись, ладони кровоточили, но она стояла. Стив не убрал руку. — Ещё круг? — спросил он, и в его глазах было что-то тёплое, несмотря на всю эту серость и холод. — Ещё, — сказала Карен сквозь зубы. Они побежали вместе. Брут орал им в спины, но Карен уже не слышала. Она слышала только дыхание Стива справа от неё — ровное, спокойное — и свои шаги, которые постепенно входили в ритм. Однажды она упала с брусьев. Рассекла локоть — кожу содрало до мяса, кровь потекла по предплечью, капая на резиновый пол. Стив был рядом мгновенно — будто ждал этого. Он помог ей встать, прижал её руку к своей футболке, чтобы остановить кровь, и прошептал: — Не отпускай меня. — Не отпущу, — ответила Карен. Они так и бежали — Стив держал её за здоровую руку, и даже когда Брут заорал: «Отставить! Руки убрать!» — Карен не отпустила его руку. Стив тоже. Надзиратель отвёл взгляд первым. Память и наблюдение — этот урок проходил в другой комнате, похожей на лабораторию. Их водили туда небольшими группами, по четыре-пять человек. В комнате стоял длинный стол, на котором раскладывали предметы — случайные вещи: ложка, пуговица, сломанные часы, ключ, перо, стеклянный шарик. Потом накрывали тканью, поднимали — и давали десять секунд. Десять секунд ада, когда глаза должны были сфотографировать всё: цвет, форму, положение, тени, царапины. Потом ткань падала обратно, и Эйвери спрашивал: «Что вы видели?». Тереза была лучшей в этом. Она сидела впереди, прямая как палка, тёмная коса лежала на спине неподвижно, как мёртвая змея. Она запоминала всё — каждую мелочь, каждую пылинку на поверхности предметов. Однажды, когда Эйвери спросил, сколько было царапин на стеклянном шарике, Тереза ответила, не задумываясь: «Семнадцать. Три глубоких, остальные поверхностные. Самая длинная — 4,2 миллиметра». Эйвери посмотрел на неё долгим взглядом. Карен показалось, что он впервые за неделю удивился. — Как ты это делаешь? — спросила Карен Терезу после урока. Они выходили последними — Карен нарочно замедлилась, чтобы догнать её. Тереза остановилась. Повернулась — медленно, как заводная кукла. — Я просто не могу забыть, — сказала она. Голос у неё был тихий, без интонаций, как у робота. Карен посмотрела ей в глаза — серые, почти прозрачные, без возраста, без страха, без тепла. — Ничего? — переспросила Карен. — Совсем ничего не можешь забыть? Тереза наклонила голову набок — птица, изучающая жука. — Ты пахнешь мёдом и кровью, — сказала она. — И у тебя в левом кармане металлический предмет. Круглый. На нём гравировка. И ты спишь с ним в руке. Карен почувствовала, как её собственное лицо становится белым. — Это не твоё дело, — сказала она. — Нет, — согласилась Тереза. — Но я всё равно это помню. Всё. Каждое слово, которое ты сказала с тех пор, как вошла в столовую в первый раз. Сорок три слова. Я их помню. Она развернулась и пошла к выходу. Карен осталась стоять, сжимая в кармане медальон. Она не стала спрашивать, что ещё помнит Тереза. Потому что боялась ответа. Стратегия и командная работа — этот урок Карен ждала. Их разбивали на пары. Карен и Стив оказались вместе — Эйвери, кажется, заметил, что они работают лучше всех, и теперь специально ставил их в пару. Задачки были разными: выбраться из «лабиринта», нарисованного на полу (огромный запутанный план, по которому надо было провести пальцем, не касаясь линий), собрать карту из кусков за минуту, найти самый короткий путь между двумя точками на схеме. Карен и Стив понимали друг друга с полуслова. — Поверни налево, — говорил Стив, даже не глядя на неё, потому что знал: она уже поворачивает. — Там тупик, — отвечала Карен, и Стив кивал, потому что сам уже понял, но хотел убедиться. Они решали задания быстрее всех. В два раза быстрее следующей пары. Эйвери хмурился, делал пометки в своей чёрной папке, но никогда не хвалил. Похвала в этом месте была как сладкий яд — её раздавали только тем, кем потом манипулировали. — Мы команда, — сказал Стив однажды после урока, когда они сидели в столовой. Он ковырял ложкой кашу, но не ел — присматривался к тому, кто входит и выходит. — Они хотят, чтобы мы конкурировали. Чтобы мы делились на своих и чужих. Но мы не будем. Карен кивнула. Она сжимала в кармане медальон и смотрела на Томаса. Томас сидел один. Как всегда. Он решал головоломки в одиночку — ни с кем не объединялся, никого не подпускал к себе. Чак суетился рядом, пытаясь помочь — протягивал ему кусок хлеба, пододвигал стул, что-то шептал. Томас отмахивался. Не грубо — скорее устало. — Оставь меня, Чак, — сказал он один раз, и в голосе его было столько усталости, что Карен стало не по себе. — А что с ними? — спросила Карен, кивнув в сторону Томаса и Чака. Стив пожал плечами. На его футболке было пятно от витаминного напитка — он пролил на завтраке. — Томас... он странный. Он не спит по ночам. — Стив понизил голос до шёпота. — Я слышал, как он разговаривает сам с собой. Про какие-то стены. Про то, что нужно найти выход до того, как «они» закончат. До того, как станет слишком поздно. — Кто — «они»? — Не знаю. Но Томас чего-то боится. Не надзирателей. Не Эйвери. Чего-то другого. Карен перевела взгляд на Чака. Тот сидел рядом с Томасом, теребил край своей футболки и жевал её — буквально, грыз ткань зубами, как кролик. — А Чак? — Чак просто боится, — сказал Стив. — Всего. Каждой тени. Каждого звука. Он потерял родителей на глазах — я слышал, как он говорил во сне. Ему было четыре. Он всё помнит. Карен почувствовала, как к горлу подступил ком. Она тоже всё помнила. Выстрел. Брызги. Мамину руку, которая перестала сжимать её плечо. — А ты? — спросила Карен, глядя Стиву в глаза. — Ты боишься? Стив посмотрел на неё. Веснушки на его лице казались ярче под белым светом ламп — россыпь золота на бледной коже. Он улыбнулся. Не той улыбкой, что прячет страх, а настоящей — с грустинкой, с морщинками в уголках глаз. — Боюсь, — честно сказал он. — Я боюсь, что мы никогда отсюда не выберемся. Что они сделают с нами то, что хотят. И мы станем как они — пустые, безликие, одинаковые. Он замолчал. Потом взял её руку — ту, которая была в кармане, и сжал её поверх ткани, чувствуя через неё медальон. — Но когда я с тобой, я боюсь чуть меньше. Карен почувствовала, как глаза защипало. Она не плакала — разучилась плакать в этом месте. Но что-то теплое разлилось в груди, там, где последние восемь дней была только пустота и холодный металл. — Я тоже, — сказала она. — Интересно, — раздался голос сбоку. Они обернулись. Томас стоял в двух шагах от их стола, скрестив руки на груди. Чак топтался за его спиной, переминаясь с ноги на ногу и глядя на Карен и Стива круглыми, как блюдца, глазами. — Что интересно? — спросил Стив настороженно. Он не убрал руку с руки Карен. — Вы. — Томас кивнул в их сторону. — Вы ведёте себя так, будто вам нечего терять. Будто вас не сломают. — Нас не сломают, — сказала Карен. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Томас прищурился. — Ты так думаешь? — Я знаю. Томас помолчал. Потом сел напротив них — впервые за все дни. Чак тут же плюхнулся рядом, как верный пёс. — Ты новенькая, — сказал Томас, глядя на Карен. — Ты здесь всего восемь дней. Ты ещё не видела того, что видел я. — А что ты видел? — спросила Карен. В её голосе не было страха. Только любопытство — жёсткое, холодное, как сталь. Томас оглянулся на камеры. Потом на надзирателей. Потом снова на Карен. — Ты заметила, — сказал он тихо, почти беззвучно, — что по ночам, когда все спят, вентиляция работает громче? Карен кивнула. — Это не вентиляция. Это они перемещают кого-то. Или что-то. По ночам. Когда нас нет в коридорах. — Откуда ты знаешь? — спросил Стив. Томас посмотрел на него долгим взглядом. Потом закатал рукав своей серой футболки. На предплечье, чуть выше запястья, был след — тонкий, белый, как нитка. Шрам от укола. — Они берут кровь по ночам, — сказал Томас. — Не у всех. Только у тех, кто хорошо проходит тесты. Только у «перспективных». Я просыпался один раз. Укол в вену. Потом темнота. Потом я проснулся в своей комнате, и на руке был пластырь. Карен почувствовала, как её собственная рука — та, что сжимала медальон — напряглась. — Они делали тесты? — спросила она. — Не знаю, — сказал Томас. — Я не помню. Но я знаю одно: они готовят нас не для Лабиринта. Во всяком случае, не сразу. Сначала они хотят понять, что у нас внутри. — Внутри чего? — спросил Чак, и голос у него дрожал. Томас посмотрел на него. И на секунду его лицо стало почти мягким — таким, какое бывает у старшего брата, который пытается защитить младшего от правды, но не может врать. — Внутри головы, Чак. Они хотят понять, как мы думаем. Чтобы сделать нас теми, кто сможет выжить в Лабиринте. Или погибнуть там. Повисла тишина. Карен слышала, как капает вода где-то в трубах за стеной. — А ты хочешь попасть в Лабиринт? — спросила Карен. Томас усмехнулся — горько, без веселья. — Я хочу найти выход. А Лабиринт — это единственный путь. Он встал. — Будьте осторожны, — сказал он, глядя на Карен. — Вы, новенькие, всегда слишком доверчивы. Здесь нет друзей. Есть только те, кто ещё не предал. Он ушёл. Чак потрусил за ним, бросив на Карен извиняющийся взгляд. Стив проводил Томаса взглядом. Потом повернулся к Карен. — Что думаешь? Карен вытащила руку из кармана — там, на ладони, остался отпечаток медальона, круглая вмятина. — Я думаю, — сказала она медленно, — что Томас прав. Но не в том, что здесь нет друзей. А в том, что мы должны быть осторожны. — И что нам делать? Карен посмотрела на дверь, за которой исчез Томас. Потом на камеру в углу столовой, которая медленно поворачивалась, следя за ними. — Учиться, — сказала она. — Быть быстрее. Сильнее. Умнее. Чтобы, когда придёт время, мы были готовы. — К чему? Карен сжала медальон так сильно, что металл впился в ладонь. — К выходу. Ночью Карен лежала на колючем пледе и слушала вентиляцию. Гул был громче, чем днём. Гораздо громче. Она не спала. Она ждала. В три часа утра (она научилась определять время по смене дежурства надзирателей — каждые четыре часа шаги в коридоре затихали на пять минут, когда происходила смена) гул изменился. Стал ниже, глубже. И в нём послышались шаги. Не надзирателей. Другие шаги — мягче, быстрее, вкрадчивее. Бегуны, — подумала Карен. — Они тренируются по ночам. Когда мы спим. Она села на кровати, поджав колени к груди, и прижалась ухом к стене. — Я услышу тебя, — прошептала она в бетон. — Я запомню. И когда придёт время — я найду путь. Где-то далеко, глубоко под землёй, загудели механизмы Лабиринта. Карен улыбнулась в темноту. Впервые за восемь дней. На тринадцатый день Ава Пейдж лично пришла на их урок. Карен почувствовала её за минуту до того, как дверь открылась. Сначала запах — цветочный, с горьким послевкусием, как у таблеток, которые давали в медотсеке после прививок. Он вполз в комнату раньше, чем щёлкнул замок, и Карен почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, от чего-то древнего, животного. Потом — тишина. Даже Эйвери замолчал на полуслове, и его рука с маркером замерла над белой доской. Он повернулся к двери, и Карен впервые увидела на его лице нечто, похожее на страх. Он быстро скрыл его — моргнул, и страх исчез, оставив только маску уважения. Но Карен заметила. Она замечала всё. Дверь открылась. Ава Пейдж стояла на пороге — белая, как всегда, в своём белоснежном пиджаке без единой складки. Свет ламп падал на неё так, будто она сама была источником освещения. На шее — карточка с изломанным символом ПОРОКА и надпись: КАНЦЛЕР АВА ПЕЙДЖ. Она не вошла. Сначала она смотрела. Глаза её двигались медленно — от лица к лицу, от стола к столу. Карен почувствовала тот самый взгляд — изучающий, сканирующий, как у врача, который решает, стоит ли оперировать или проще ампутировать. Карен замерла. Её руки под столом сжались в кулаки. Медальон в кармане штанов давил на бедро — она чувствовала его тяжесть, как якорь, который не даёт утонуть. — Продолжайте, Смотритель, — сказала Ава, и её голос разнёсся по комнате мягко, почти ласково. — Я только посмотрю. Она вошла. Бесшумно. Каблуки не стучали по полу — Карен проверила: мягкая подошва, специальная, для бесшумного передвижения. Ава прошла вдоль рядов, останавливаясь у каждого стола на секунду, не больше. Посмотрела на Терезу — та сидела прямая, как палка, и даже не подняла головы. Посмотрела на Чака — тот вцепился в свою футболку зубами так сильно, что ткань потемнела от слюны. Потом её взгляд упал на Карен и Стива. Карен не отвела глаз. Она смотрела прямо на Аву, и в голове у неё стучало: «Ты убила мою маму. Не своими руками. Но ты. Твои люди. Твои приказы». Ава улыбнулась. Чуть-чуть — только уголками губ. Она знает, что я думаю, — пронеслось в голове Карен. — Она всё знает. После урока — последним был «Стратегия и командная работа», и они со Стивом снова решили задачу быстрее всех — Карен уже собиралась выйти в коридор, когда дверь перед ними открылась, и на пороге встали два надзирателя. — Карен. Стив. Канцлер ждёт. Не вопрос. Не просьба. Приказ. Стив шагнул вперёд, заслоняя Карен — она заметила это движение краем глаза. Он делал так всегда, если кто-то из взрослых подходил слишком близко. Плечи развёрнуты, подбородок приподнят, ноги на ширине плеч — будто он готов был принять удар на себя. — Мы никуда не пойдём, пока не узнаем, зачем, — сказал Стив. Голос его прозвучал ровно, без дрожи — но Карен видела, как побелели его костяшки на сжатых кулаках. Надзиратели переглянулись. Тот, что слева — с родинкой над бровью, который никогда не моргал — сделал шаг вперёд. — Это не обсуждается. — Всё обсуждается, — сказала Карен. Она вышла из-за спины Стива и встала рядом. Плечо к плечу. Она чувствовала тепло его руки — всего в сантиметре от своей. Надзиратель с родинкой открыл рот, но не успел ничего сказать. — Оставьте их, — раздался голос из коридора. Ава Пейдж стояла в десяти шагах от них, сложив руки на груди. Она кивнула надзирателям, и те отступили — безропотно, как собаки, которых позвали с цепи. — Я сама их провожу. Канцлер пошла вперёд — медленно, позволяя им идти рядом. Карен заметила, что она специально не заходила сзади. Она шла сбоку, чтобы дети видели её лицо. Психологический приём. Мама рассказывала о таком — полицейские так ходят с преступниками, чтобы те не чувствовали контроля со спины. Только мы не преступники, — подумала Карен. — Мы — пленники. Ава привела их в комнату, которую Карен раньше не видела. Кабинет. Настоящий кабинет — с деревянным столом, кожаными креслами и картинами на стенах. Карен не видела картин уже тринадцать дней. На одной был нарисован корабль в море. Карен смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подступает ком. Море, которого не будет. — Садитесь, — сказала Ава, опускаясь в кресло за столом. Она не указала на стулья — просто сказала. Как будто знала, что они сядут. Карен и Стив сели. Стив взял её за руку под столом — они делали так всегда, когда было страшно. Пальцы у него были тёплые, шершавые от турников, с обкусанными ногтями. Карен сжала его ладонь в ответ. Ава смотрела на них. Долго. Так долго, что Карен начала считать секунды — пять, десять, пятнадцать. — Вы двое показываете отличные результаты, — наконец сказала канцлер. Голос мягкий, почти мурлыкающий. Карен уже научилась слышать в этой мягкости металл. — Лучшие в своих возрастных группах по стратегии и командной работе. Топ-3 по логике. Выше среднего по физической подготовке. Она открыла папку, которая лежала на столе — чёрную, с золотым символом ПОРОКА. Карен увидела свои фотографии. Себя в столовой. Себя на беговой дорожке. Себя спящую — на серой подушке, с медальоном в кулаке. Они фотографируют нас во сне, — подумала Карен, и её стошнило от этой мысли. — ПОРОК гордится такими детьми, — продолжала Ава. — Вы — будущее. Вы — те, кто найдёт лекарство. Кто спасёт человечество. Стив кашлянул. Карен почувствовала, как его ладонь напряглась под столом. — А можно вопрос? — сказал Стив. Его голос звучал вежливо — слишком вежливо, как у того, кто учится разговаривать с врагами. Ава подняла бровь. Единственное движение, которое выдавало в ней живое существо. — Конечно. — Зачем вы сказали тем надзирателям уйти? Вы могли просто приказать нам идти. Зачем пошли сами? Ава улыбнулась. На этот раз улыбка стала чуть шире — Карен увидела зубы. Белые, ровные, идеальные. Такие же, как всё в этом месте. — Потому что я хочу, чтобы вы мне доверяли, Стив. — Она подалась вперёд, положив локти на стол. — Доверие — это основа любой команды. А ПОРОК — это команда. Огромная команда, которая работает ради одной цели. — Спасение человечества, — сказал Стив без выражения. — Именно. Карен молчала. Она смотрела на картину за спиной Авы — корабль в море. Волны. Белые барашки. И маленькая фигурка на носу — может быть, капитан. Или просто матрос, который смотрит в горизонт. Они забирают горизонт, — подумала Карен. — Забирают море. Забирают небо. И дают нам лампы дневного света. — Что будет с нами дальше? — спросил Стив. Он задал тот самый вопрос, который Карен крутила в голове тринадцать дней. Ава откинулась в кресле. Кожа скрипнула. — Вы будете учиться. Вы будете становиться сильнее. А когда настанет время — вы войдёте в Лабиринт. Или в другое место. ПОРОК нужны не только бегуны. Нужны строители, картографы, лекари. Каждый из вас найдёт своё призвание. — А если мы не хотим быть бегунами? — спросила Карен. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Ава перевела взгляд на неё. Тот самый взгляд — сканирующий, взвешивающий. Карен почувствовала себя букашкой под лупой. — Ты хочешь спросить, есть ли у вас выбор, Карен? — Да. — Выбор есть всегда. — Ава встала и подошла к окну. Окна в кабинете были — Карен только сейчас заметила. Настоящие, со стеклом. За ними было серое небо — первое небо, которое Карен видела за тринадцать дней. — Ты можешь выбрать, будешь ли ты стараться или нет. Будешь ли ты помогать другим или только себе. Будешь ли ты помнить прошлое — или сосредоточишься на будущем. Она повернулась к Карен. В глазах у неё блеснуло что-то — интерес. Или расчёт. — Но выбор не значит, что все варианты тебе понравятся. Она подошла к Карен — слишком близко. Карен почувствовала запах духов — цветы и лекарства. Стив напрягся рядом, но не вмешался. Карен знала: он ждёт её сигнала. Если она качнёт головой — он вступится. Если нет — будет молчать. Карен не качнула. Ава наклонилась — так, что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Карен. Девочка видела каждую пору на её идеальной коже, каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз. — Ты всё ещё держишь медальон, — тихо сказала Ава. — Это мило. Она протянула руку и коснулась кармана Карен — того самого, где лежал медальон. Карен дёрнулась, но Ава уже убрала руку. Быстро. Почти незаметно. — Твоя мама, — сказала Ава, и Карен почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Она была замечательной женщиной. Я встречалась с ней. До... до того, как её не стало. Карен смотрела на неё, не дыша. — Она хотела, чтобы у тебя было будущее, — сказала Ава. — И оно здесь. В ПОРОКЕ. Она выпрямилась и отошла к столу. — Помни: прошлого не вернуть. Будущее — здесь. Только здесь. Стив встал. Движение было резким — стул скрипнул по полу. — Вы не имеете права говорить о её маме, — сказал он. Голос его дрожал — впервые за тринадцать дней Карен слышала в нём дрожь. — Вы не знали её. Вы не знаете нас. Ава не ответила. Она смотрела на Стива — спокойно, даже с лёгким интересом, как смотрят на насекомое, которое пытается укусить. — Ты смелый, — сказала она наконец. — Это хорошо. ПОРОК нужны смелые. Она взяла папку со стола. — Можете идти. Они вышли в коридор. Стив шёл быстро — быстрее, чем обычно — и Карен пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Она видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Стив, — позвала она. Он не остановился. — Стив. Он резко повернулся — так резко, что Карен чуть не врезалась в него. Глаза у него были мокрые, но он не плакал. Он сжимал челюсти так сильно, что желваки ходили под кожей. — Она не имеет права, — сказал он, и голос его срывался на шёпот. — Она не имеет права говорить о твоей маме. Она не знала её. Никто здесь не знал. Они забрали у нас всё, а теперь хотят забрать даже память. Карен взяла его за руку — ту, что была сжата в кулак. Разжала пальцы по одному, как разжимают капкан. Вложила свою ладонь в его. — Она не заберёт, — сказала Карен. — Пока я жива — не заберёт. Стив посмотрел на неё. Веснушки на его лице — россыпь золота на бледной коже — будто светились в тусклом свете коридора. — Ты сильная, — сказал он. — Сильнее меня. — Нет, — ответила Карен. — Просто я злая. А злость помогает. Она не стала уточнять, на кого она зла. На Аву. На ПОРОК. На себя — за то, что не удержала маму. За то, что слизнула кровь с губ, прежде чем поняла, что это. Они пошли дальше — медленнее, плечо к плечу. Карен всё ещё сжимала медальон в кармане. Она чувствовала его тепло через ткань. — Стив, — сказала она, когда они повернули в коридор, ведущий к столовой. — А ты помнишь, как тебя сюда привезли? Стив не ответил сразу. Он шёл, глядя прямо перед собой, и Карен видела, как его лицо меняется — будто он заново переживает что-то, что пытался забыть. — Помню, — сказал он наконец. — Меня забрали из школы. Не из дома — из школы. Мама оставила меня утром, сказала: «Будь умницей, я за тобой приду». И не пришла. Он замолчал. Карен ждала. — Я видел её потом. Через окно. Вертолёт уже садился, и я смотрел в иллюминатор. Она стояла на крыше нашего дома и кричала. Я не слышал её — вертолёт был слишком громкий — но я видел её рот. Она кричала моё имя. Он сглотнул. Горло его дёрнулось. — И всё. — Что — всё? — Её сбила машина. Не знаю какая. Мне сказали потом, через месяц. «Ваша мать погибла в результате несчастного случая». — Стив усмехнулся — горько, по-взрослому, так, что Карен стало не по себе. — Только случая не было. Это они. ПОРОК. Они убирают всех, кто может нам мешать. Всех, кто может искать. Карен остановилась. — Откуда ты знаешь? Стив посмотрел на неё. В его глазах было что-то — знание, которое не должно быть у девятилетнего ребёнка. — Я подслушал, — сказал он. — На вторую ночь. Я не спал, и дверь моей комнаты закрылась не до конца — заело замок. Я слышал, как разговаривали двое надзирателей. Они думали, что детей рядом нет. Они говорили про «уборку». Про «нежелательных свидетелей». Про то, что «канцлер лично подписывает каждый ордер». Он взял Карен за плечи. — Наши родители не умерли случайно, Карен. Их убили. Чтобы забрать нас. Чтобы мы не могли вернуться. Карен почувствовала, как мир вокруг неё качнулся. Стены коридора — белые, стерильные — вдруг стали дышать, сжиматься, давить на неё со всех сторон. Мама не умерла от руки того человека в маске. Маму убили. Система. Ава Пейдж. Она сжала медальон так сильно, что металл впился в ладонь до крови. — Мы отомстим, — сказала она. — Не отомстим, — ответил Стив. — Мы выживем. Это лучшая месть. Они не пошли в столовую. Стив потянул Карен в другой коридор — туда, где висела табличка «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», но замок на двери был старым, и Стив показал ей, как открыть его пластиковой карточкой (он нашёл её в мусорном баке за медотсеком — чью-то просроченную пропускную карту). За дверью оказалась маленькая подсобка. Трубы. Коробки. Запах пыли и машинного масла. И двое мальчиков, которые сидели на ящиках, жуя хлеб. Один был азиатской внешности — тёмные волосы, острые скулы, и глаза, которые смотрели на мир с таким выражением, будто мир должен был им что-то. Он сидел, откинувшись на стену, и жевал хлеб медленно, со вкусом, как будто это был последний кусок в его жизни. Второй был светловолосый, с худым лицом и глазами, в которых застыла какая-то вечная усталость. Он сидел, поджав колени к груди, и что-то чертил пальцем на пыльном полу — схему, карту, Карен не разобрала. — А вот и наша пропавшая парочка, — сказал азиат, даже не подняв головы. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и Карен сразу поняла: этот мальчик не боится ничего. Или делает вид, что не боится. — Мы уже думали, канцлер вас скормила своим кранкам. — Минхо, не пугай их, — сказал светловолосый, поднимая голову. Он посмотрел на Карен, потом на Стива. Взгляд его был мягче, чем у азиата, но Карен почувствовала: он видит больше, чем показывает. — Привет. Вы новенькие, да? Я Ньют. Это Минхо. Мы тоже здесь... ну, не новенькие, но ещё не в Лабиринте. Стив шагнул вперёд, всё ещё заслоняя Карен. — Откуда вы знаете про Лабиринт? Минхо усмехнулся. — Мы здесь уже восемь месяцев, малыш. Мы знаем про всё. Про Лабиринт, про Глэйд, про бегунов. Про то, как они стирают память старшим. — Что значит «стирают память»? — спросила Карен. Она вышла из-за спины Стива и села на ящик напротив Минхо. Тот посмотрел на неё с новым интересом. — Когда вам исполнится десять или одиннадцать — зависит от того, как быстро вы проходите тесты — вас переведут в другое крыло, — сказал Ньют тихо. Он чертил пальцем на полу — Карен теперь видела: это был план. Коридоры, комнаты, выходы. — Там вам сделают укол. Что-то вроде сыворотки. И вы забудете всё, что было до. Имена. Родителей. Друг друга. Повисла тишина. Карен слышала, как гудит вентиляция, как капает вода где-то в трубах, как её собственное сердце колотится где-то в горле. — Зачем? — прошептал Стив. — Чтобы вы не сомневались, — сказал Минхо. Он откусил кусок хлеба и прожевал, не спеша. — Чтобы вы думали, что ПОРОК — это ваш дом. Чтобы вы отдавали все силы Лабиринту, а не тратили их на воспоминания о прошлом, которого больше нет. — Мы не дадимся, — сказала Карен. Голос её прозвучал твёрдо — так твёрдо, что Минхо поднял бровь. — Ты так думаешь, малышка? — Я знаю. Ньют посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Стива. — Держитесь друг друга, — сказал он. — Это единственное, что работает. Запомните лица, имена, истории. Потому что, когда они сотрут вашу память — у вас будет только этот якорь. Только то, что вы запишете и спрячете. Только те, кто помнит вас. Он достал из-под ящика маленький блокнот — потрёпанный, с вырванными страницами — и показал им. Карен увидела на первой странице схему. Не коридоров. Не комнат. А людей. Имена. Приметы. Кто с кем дружит. Кому можно верить. Кому нельзя. — Я веду это с первого дня, — сказал Ньют. — Когда меня переведут в Лабиринт — а это случится скоро — я возьму это с собой. Чтобы не забыть. — Чтобы не стать таким, как они, — добавил Минхо, кивая на стену, за которой было здание ПОРОКА. — Пустым. Карен смотрела на блокнот. Потом перевела взгляд на Стива. — Нам тоже нужен такой, — сказала она. Стив кивнул. — Мы начнём сегодня. Минхо протянул им остатки своего хлеба. — Держитесь друг друга, — повторил он слова Ньюта. — И никогда не верьте улыбкам. В этом месте улыбаются только те, кто хочет вас сожрать. Они сидели в подсобке, под гудящими трубами, жевали чёрствый хлеб и смотрели на схему, которую чертил Ньют. Карен сжимала в кармане медальон и чувствовала: она больше не одна. У неё был Стив. У неё были Минхо и Ньют — старшие, те, кто знал больше. И она не даст им стереть свою память. Даже если придётся выцарапать всё важное на собственной коже. Ночью Карен не спала. Она лежала на колючем пледе, смотрела в потолок и слушала, как за стеной кто-то плачет — тихо, скуляще, как зверёк в клетке. В три часа утра, когда надзиратели меняли дежурство, она села на кровати, вытащила из кармана медальон, открыла его и в тусклом свете (лампы не гасли полностью, только приглушались до сумерек) прошептала в маленькую фотографию мамы: — Я не забуду. Ни тебя. Ни Стива. Ни этого места. А когда вырасту — я найду выход. Для всех нас. Где-то в соседней комнате скрипнула кровать. Кто-то тоже не спал. Карен улыбнулась в темноту. Мы — будущее, — сказала Ава Пейдж. Да, — подумала Карен. — Будущее, которое вы не контролируете.