The Cure Within

Месяц. Два. Карен перестала считать дни после того, как поняла: число не имеет значения. В этом месте время текло не через солнце и луну, а через звонки — резкие, металлические, от которых подпрыгивало сердце. Подъём. Завтрак. Уроки. Обед. Уроки. Ужин. Отбой. Бесконечное колесо, в котором единственным отличием одного дня от другого было то, какой именно тест им сегодня скормят под видом «развивающего занятия». Но у них со Стивом появилась тайна. И тайна эта пахла пылью, ржавым железом и свободой. Всё началось случайно. На тринадцатый день — Карен запомнила, потому что именно тогда Ава Пейдж впервые назвала их по именам, и это прозвучало как клеймо, как удар печатью на скотобойне — Стив задержался в туалете после ужина. Карен ждала в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене и делая вид, что зашнуровывает кеды. Прошла минута. Две. Пять. Она уже собралась зайти внутрь, когда дверь приоткрылась, и Стив высунул голову. Лицо у него было странное — не испуганное, нет. Сосредоточенное. Как у собаки, которая взяла след. — Иди сюда, — прошептал он. — Тихо. Она заглянула внутрь. Туалет был пуст — кабинки с открытыми дверями, раковина, сушилка, которая не работала уже месяц, судя по слою пыли. Стив стоял на корточках перед вентиляционной решёткой в углу, и его уши почти касались металла. — Слушай, — сказал он. Карен опустилась рядом. Прижалась ухом к холодной решётке — железо пахло краской и чем-то старым, болотным. И сквозь привычный гул вентиляции она услышала это. Ветер. Не тот стерильный, обезличенный воздух, который гнали по трубам огромные вентиляторы. Другой. Живой. Сырой. Он тянул откуда-то из глубины, едва уловимый, прохладный — такой бывает весной, когда снег только сошёл, а земля ещё не прогрелась. — Там ветер, — сказал Стив. Глаза его блестели в тусклом свете. — Настоящий. Не из вентилятора. Он провёл пальцем по щели между решёткой и стеной. Карен сунула руку следом — металл был холодный, шершавый, с заусенцами. Она надавила. Решётка чуть-чуть отошла от стены, и дуновение стало сильнее. — Думаешь, туда можно пролезть? — спросила она. Стив оглянулся на дверь. В коридоре было пусто — надзиратели ушли в столовую докладывать о количестве съеденных порций. Это было их единственное окно. Каждый вечер после ужина, перед отбоем, оставалось пятнадцать минут, когда детей не контролировали напрямую — только камеры. Но камеры были в коридорах. Не в туалетах. — Поможешь? — спросил Стив, хватаясь за край решётки. Она помогла. Вдвоём они расшатали старый, подгнивший крепёж — Карен с удивлением обнаружила, что даже ПОРОК не везде был идеальным. В некоторых местах экономили на материалах, надеясь, что никто не проверит. Решётка поддалась с противным скрежетом — металл заскрипел по металлу, звук прокатился по кафелю, и оба замерли, прислушиваясь. Сердце Карен колотилось где-то в горле. Она слышала его — тук-тук-тук — и боялась, что надзиратели услышат тоже. Никто не пришёл. Никто не заорал. Только вентиляция гудела — ровно, бесконечно, как дышит спящий зверь. Отверстие было узким. Карен пошла первой — Стив сказал, что она мельче и легче, и это была чистая правда, но Карен знала: на самом деле он пропускал её вперёд не поэтому. Он хотел, чтобы если что — принять удар на себя. Чтобы она успела отползти назад, пока он будет отвлекать. «Глупый», — подумала Карен, втискивая плечи в туннель. «Я бы не побежала». Темнота была полной. Не как в комнате, где лампы тушили только наполовину и оставался серый, тоскливый полумрак. Здесь — абсолютной, густой, вязкой. Карен вытянула руку вперёд и не увидела своих пальцев — только почувствовала кончиками шершавый металл. На секунду её накрыла паника — древняя, животная, от которой перехватывает дыхание и кажется, что стены смыкаются, давят на рёбра. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но не успела. — Я здесь, — раздался голос Стива сзади. Совсем близко. Она чувствовала тепло его дыхания на своей спине. — Дыши. Ползи. Я за тобой. Карен вдохнула — глубоко, носом. Воздух был пыльным, с привкусом старой смазки и ржавчины, но он был. Она выдохнула. Потом снова вдохнула. Паника отступила, свернулась где-то в животе, но не ушла полностью. Она поползла. Стены были холодными, шершавыми — каждый сантиметр кожи запоминал их фактуру. Карен ползла на локтях и коленях, хотя коленки тут же заболели — штаны были тонкими, а металл — жёстким. Она вытягивала руки вперёд, нащупывая повороты. Первый был через семь локтей. Карен считала. Второй — через двенадцать. Третий — она сбилась со счёта, потому что туннель разветвился, и пришлось выбирать наугад. Система оказалась сложнее, чем она думала. В книгах, которые давали на уроках по стратегии, вентиляция всегда вела куда-то логично: в серверную, в архив, в комнату охраны. Здесь же трубы ползли хаотично, пересекались, уходили в тупики, заканчивались глухими стенами — будто кто-то строил этот лабиринт над вентиляцией, не заботясь о том, куда она ведёт. Или заботясь. Карен не была уверена. На четвёртом повороте она нащупала рукой пустоту — труба расширялась, уходя вниз под углом. Она высунулась из туннеля и замерла. Внизу был свет. Тусклый, аварийный, красноватый — такой зажигается, когда электричество работает на минимальных мощностях, только чтобы не споткнуться. Он шёл откуда-то снизу, из-под решётки, на которой сейчас лежала Карен. — Стив, — прошептала она. — Смотри. Он подполз к ней, прижался щекой к её плечу — единственный способ увидеть что-то в этой тесноте. И замер. Внизу был зал. Огромный — раза в три больше их столовой, с потолками, уходящими в темноту. Карен не видела верхнего перекрытия — только стальные балки и лампы, развешанные на разной высоте, как светлячки в пещере. А в центре зала стояли конструкции, которые Карен узнала с первого взгляда. Стены. Серые, высокие, с пазами и шестерёнками. Движущиеся платформы, которые скользили по рельсам, бесшумно и плавно, как лезвия ножей. Туннели, уходящие в темноту, — их зевы были чёрными, влажными, как пасти. И металлический скрежет — низкий, ритмичный, от которого закладывало уши. — Лабиринт, — выдохнул Стив ей в плечо. Его голос дрожал — впервые Карен слышала в нём эту дрожь. — Это он. Карен прижалась лбом к холодной решётке. Металл обжигал кожу — или это ей казалось от напряжения? Она вдохнула. Воздух здесь был другим — не таким, как в коридорах. Сырым, холодным, с запахом бетона и чего-то ещё — кислого, едкого, как пот крупного животного. В зале никого не было. Только механизмы, которые двигались сами по себе — стены ползли, перестраивались, открывая и закрывая проходы. Гул стоял такой, что казалось, будто земля под ними вибрирует. Карен вспомнила, как Ава Пейдж говорила: «Когда вы станете старше, вы войдёте туда». Тогда, в первую неделю, это казалось далёким будущим — почти сказкой, страшной, но нереальной. Теперь — нет. Лабиринт был здесь. Живой. Ждущий. Дышащий. — Нам нужно больше, — сказал Стив. Он уже не дрожал. Глаза его сузились, стали жесткими, как у взрослого. — Это только одна комната. Мы должны узнать, что ещё здесь есть. — Карта, — сказала Карен. — Нам нужна карта. Она вытащила из кармана огрызок карандаша — нашла в классе, закатившимся под батарею — и на внутренней стороне вентиляционной трубы начертила первый поворот. Крошечную схему, осторожно, боясь сломать грифель. Мама когда-то учила её рисовать карты — когда они собирались в поход в лес за городом. «Всегда отмечай, откуда пришла», — говорила мама, водя пальцем по ватману. «Иначе не найдёшь дорогу назад». Тогда это казалось игрой. Теперь стало вопросом выживания. Так начались их ночные вылазки. Каждый вечер, после отбоя, Карен ждала, пока дыхание соседок по комнате станет ровным. Девочек в их спальне было восемь. Кто-то спал спокойно, кто-то ворочался и плакал во сне. Карен научилась различать их дыхание — у Мии оно было тихим, почти неслышным, у Рейчел — хрипловатым, с присвистом. У самой дальней койки — та девочка, которую никто не знал по имени, она ни с кем не разговаривала — оно было прерывистым, как будто ей всё время снились кошмары. Карен ждала, пока кошмары утихнут, и выскальзывала в коридор. Босиком. Пол был холодным, гладким, и каждый шаг отдавался вибрацией в пятках. Она шла на цыпочках, прижимаясь к стене, где тень падала гуще. Камеры в коридорах были — чёрные полусферы под потолком, с красными лампочками, которые медленно поворачивались. Карен изучила их траекторию за первую неделю. Сорок пять секунд, чтобы пройти от своей двери до мужского туалета. Тридцать секунд — мёртвая зона между двумя камерами, когда та, что слева, уже отвернулась, а та, что справа, ещё не повернулась. Семь секунд на то, чтобы проскользнуть в дверь. Она укладывалась в пять. Стив ждал её у вентиляционной решётки. Каждый вечер — в новом месте. После того как они замазали следы на первом люке грязью и песком с обуви, чтобы никто не заметил, они стали осторожнее. Находили всё новые лазейки — в кладовках, в душевых, в заброшенной подсобке за медотсеком, куда никто не заходил месяцами. Они ползали по вентиляции часами. Иногда возвращались с синяками и ссадинами — однажды Карен провалилась в вертикальную шахту. Она не заметила её во тьме, поставила руку на пустоту, и пол под ней ушёл вниз. На секунду она повисла на одной руке, скребя ногтями по ржавому металлу, чувствуя, как пальцы соскальзывают. — Держись! — крикнул Стив, но крик получился сдавленным — он боялся, что их услышат. Карен не закричала. Она стиснула зубы, вцепилась в край шахты и подтянулась — мышцы горели, плечо хрустнуло, но она не отпустила. Стив схватил её за запястье и вытащил. Потом всю обратную дорогу держал за локоть, будто боялся, что она снова исчезнет. — Хватит на сегодня, — сказал он, когда они уже были в безопасности, в тусклом свете туалета. — Ты дрожишь. — Это не от страха, — ответила Карен. Она действительно дрожала — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и прыгали колени. — Это от холода. И от того, что я голодная. Он засмеялся. Тихо — прижав кулак ко рту, чтобы никто не услышал. Но искренне. Смех вышел клокочущим, с присвистом — и Карен вдруг поняла, что смех — это то, чего в комплексе почти не было. Дети не смеялись. Они ели, спали, учились и боялись. А Стив смеялся. И Карен начинала вспоминать, как это делается. — Ты сумасшедшая, — сказал он, вытирая глаза. — Ты это знаешь? — Знаю, — ответила Карен. — Но я не одна такая. За две недели они нанесли на карту почти половину системы вентиляции. Карен рисовала схемы на клочках туалетной бумаги — больше ничего не было — и прятала их под матрасом, в том месте, где пружина отходила от края. Каждую ночь она проверяла, на месте ли они. Каждое утро — тоже. Стив запоминал расстояния на глаз, считая повороты и шаги. Шаги они измеряли локтями — потому что иначе в туннеле было нельзя. — От развилки до поворота — четырнадцать локтей, — шептал он, а Карен чертила. — Потом два локтя прямо, потом разветвление. Левое ведёт в тупик — я проверил. Правое — куда-то вниз. Они нашли кухню. Огромную, металлическую, с котлами, в которых варили ту самую кашу. Карен заглянула через решётку и увидела, как повара — молчаливые мужчины в белых колпаках — засыпают серые хлопья из мешков в кипящую воду. Рядом стояли ящики с хлебом — целые штабеля. У Карен потекли слюни, и она почувствовала, как желудок скрутило от голода. — Мы можем спуститься? — прошептал Стив. — Нет, — ответила Карен, хотя её руки дрожали от желания. — Слишком много людей. И камеры. Мы попадёмся. Она запомнила расположение кухни. Отметила на карте. На случай, если когда-нибудь будет совсем невмоготу. Они нашли прачечную. Там пахло едким порошком и горячим паром. И однажды чуть не попались надзирателю, который курил в углу, отключив камеру, чтобы его не видели. Карен увидела красный огонёк сигареты в темноте, дёрнула Стива за рукав, и они замерли, не дыша. Надзиратель прошёл в трёх шагах от их решётки. Карен видела его ботинки — тяжёлые, с металлическими носами. Чувствовала запах дыма — горький, удушливый, смешанный с потом. Он прошёл мимо, не глядя вверх. Карен не выдохнула, пока не стихли шаги. Они нашли склад с вещами. Серые футболки, штаны, носки — всё одинаковое, безразмерное, штабелями до потолка. Стив хотел взять запасные носки — у него на пятках уже были дырки — но Карен покачала головой. — Заметят, — сказала она. — Всё считают. Они нашли библиотеку. Маленькую, пыльную, с книгами, которые никто не читал — учебники по биологии, анатомии, психологии. Карен хотела взять одну, но они были слишком большими, их не спрячешь в карман. Она прочитала оглавление через решётку — «Нейропластичность детского мозга», «Методы когнитивного воздействия», «Посттравматическое стрессовое расстройство у несовершеннолетних». Слова были длинными, непонятными, но от них почему-то становилось холодно. И они нашли комнату, о которой пожалели, что заглянули. Они ползли почти час — спускаясь по вертикальным шахтам, цепляясь за скобы, рискуя сорваться. Карен сбила колени в кровь — штаны протерлись, и металл резал кожу. Она не жаловалась. Стив тоже молчал, только тяжело дышал сзади. Карен почувствовала запах первым. Он вполз в туннель за несколько метров до решётки — густой, сладковато-гнилостный, от которого к горлу подкатила тошнота. Не хлорка. Не краска. Не пот. Кровь. Старая, въевшаяся в бетон, смешанная с дезинфекцией и чем-то ещё — лекарствами, может быть, или разложением. Стив зажал нос рукавом футболки, глаза его расширились. — Что это? — прошептал он. Голос звучал приглушённо, неестественно. Карен не ответила. Она подползла к решётке, прижалась лицом к металлу и посмотрела вниз. Комната была белой. Всё — стены, пол, потолок, кушетки — белое, стерильное, с дренажными отверстиями в полу, которые вели в чёрные трубы. Свет был ярким, безжалостным — как в операционной. Карен видела каждую трещину на кафеле, каждый шов на простынях. На кушетках лежали дети. Они не шевелились. Карен не могла понять, спят они или... она не хотела думать о «или». Их лица были бледными, почти прозрачными, с синими тенями под глазами. Губы — белые, потрескавшиеся. У одного мальчика — лет шести, не больше — на запястье был пластырь, пропитанный чем-то бурым. Рядом с каждым стояли стойки с капельницами. В прозрачных трубках пульсировала тёмная, почти чёрная жидкость. Толстая, вязкая, как патока — только вместо сладости от неё исходил тот самый запах. Крови и лекарств. Никто из детей не был старше десяти. — Что они с ними делают? — прошептал Стив. Голос его дрожал — не так, как от холода или страха. Дрожал так, будто у него внутри что-то ломалось. Карен впервые слышала, чтобы Стив дрожал так. — Не знаю, — ответила она. Голос прозвучал чужим, далёким. — Но мы запомним это. Она вытащила огрызок карандаша и на внутренней стороне вентиляционной трубы — там, где уже не было места для новых заметок — нарисовала чёрный крестик. Крупный, жирный, чтобы не забыть. Подписала мелкими, почти невидимыми буквами: «Белая комната. Дети. Капельницы. Не ходить». Потом подумала и добавила: «ПОРОК — не спасает». В ту ночь они вернулись позже обычного. Карен лежала на своей колючей койке, смотрела в белый потолок и сжимала медальон. Металл нагрелся от её ладони, стал почти горячим. Она открыла его и в темноте — лампы были приглушены до сумерек — прошептала в крошечную фотографию: — Мама, я видела такое, чего не должна видеть. Такое, от чего у взрослых волосы становятся дыбом. Она помолчала. За стеной кто-то плакал — не ребёнок из её комнаты, кто-то дальше, этажом ниже. Плач был тихим, скулящим, как у зверька, попавшего в капкан. — Но я не боюсь. Я злюсь. Это лучше. Стив был через стенку — в мужском крыле. Они не могли говорить, но Карен знала: он не спит. Как и она. Она закрыла медальон, сунула его под футболку, прямо на сердце, и закрыла глаза. На следующее утро, после завтрака, когда дети строились в колонну, чтобы идти на уроки, Карен почувствовала, как кто-то тронул её за локоть. Она резко обернулась — сердце ухнуло куда-то вниз, руки сжались в кулаки. Томас. Он стоял вплотную, почти касаясь её плечом, и смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было ничего враждебного — только усталость и что-то ещё, что Карен не могла прочитать. Он оглянулся на надзирателей — те были в другом конце коридора, заняты перекличкой — и быстро, почти незаметно сунул что-то в карман её штанов. Маленькое. Твёрдое. Карен почувствовала уголки через ткань. — Не смотри сейчас, — прошептал Томас, не разжимая губ, будто в лагере шпионов. — Спрячь. Посмотри, когда будешь одна. Он отступил на шаг и исчез в толпе — как будто его и не было. Чак, который всё время топтался за Томасом, бросил на Карен испуганный взгляд и потрусил следом. Карен не вытащила предмет. Она прижала руку к карману, чувствуя твёрдые углы, и пошла на урок, стараясь, чтобы её походка не изменилась. В комнату она попала только вечером, перед отбоем. Заперлась в кабинке туалета — единственном месте, где не было камер — и вытряхнула содержимое кармана на ладонь. Это был блокнот. Маленький, размером с её ладонь, в твёрдой картонной обложке — чёрной, потёртой, с закруглёнными краями. Карен открыла его. Бумага была плотной, кремового цвета — не той серой, к которой она привыкла. Настоящей. И к блокноту была пристёгнута ручка — шариковая, синяя, с прозрачным корпусом, в котором виднелась половина чернил. На первой странице — чётким, аккуратным почерком, какими пишут взрослые, но Карен знала, что это почерк ребёнка — слишком старательным, слишком правильным — было написано: «Для твоих мыслей. И для важных дел. — Т.» Карен провела пальцем по буквам. Чернила были свежими — не растеклись, не поблёкли. Он написал это сегодня. Или вчера ночью. Она прижала блокнот к груди и закрыла глаза. В голове крутилось: «Почему? Зачем ты это сделал? Ты же ни с кем не говоришь. Ты никому не доверяешь». Но где-то глубоко, под слоями страха и недоверия, Карен почувствовала что-то тёплое. Он видел. Он знал, что она рисует карты на туалетной бумаге. И он дал ей инструмент, чтобы делать это правильно. Она открыла блокнот на второй странице. Достала ручку — пальцы дрожали — и написала первую запись: «Я, Карен. Мне 7 лет. Мою маму убили люди ПОРОКА. Я не забуду это никогда. Я найду выход. Стив — мой друг. Томас дал мне этот блокнот. Я никому не скажу, откуда он». Подумала и добавила: «Сегодня мы нашли Белую комнату. Там дети под капельницами. Я не знаю, зачем это, но я узнаю». Она спрятала блокнот под матрас — туда же, где лежали её карты. Рядом с медальоном. В ту ночь она спала спокойнее, чем за все предыдущие. На следующий день на уроке стратегии Эйвери спросил у группы: — Что важнее для выживания — сила или знание? Обычно Карен молчала на таких вопросах — отвечали другие, те, кто хотел выслужиться перед Смотрителем. Но сегодня что-то щёлкнуло у неё внутри. Стив поднял руку первым — Карен видела, как дёрнулось его плечо, и попыталась дёрнуть его за футболку, но не успела. — И то и другое, — сказал Стив. Голос его звучал ровно, но Карен чувствовала в нём сталь. — Но ещё — память. Если забудешь, откуда пришёл, ты уже мёртв. В комнате стало тихо. Эйвери медленно повернул голову — так поворачивается хищник, учуявший добычу, но не уверенный, стоит ли бросаться. — Интересный ответ, — сказал Смотритель. Его голос был спокойным, но Карен заметила, как побелели его костяшки — он сжимал маркер сильнее, чем нужно. — Запомни его сам. Пригодится. После урока Карен поймала взгляд Терезы. Та смотрела на неё не отрываясь — темноволосая, с косой, уложенной на спине, и серыми глазами. В её взгляде было что-то новое. Не холод. Не оценка. Понимание. Тереза знала. Или догадывалась. Карен не была уверена. Но впервые за всё время она не отвела взгляд. — Ты молодец, — одними губами сказала Тереза, когда их колонны расходились в разные стороны. — Не останавливайся. Карен кивнула. Ей было почти восемь. У неё был блокнот, ручка, друг и карта вентиляции. И пока это было с ней — она была не просто испытуемой. Она была той, кто однажды найдёт выход. Для всех. Это случилось на сорок третий день. Карен запомнила число, потому что утром, когда звонок подъёма ещё не отзвенел до конца, в дверях спальни появился надзиратель с родинкой над бровью — тот, который никогда не моргал. Обычно он не заходил в женское крыло. Сегодня зашёл. — Сегодня важный тест, — сказал он. Голос был громким, на всю комнату, чтобы не вставать с кроватей. — После завтрака — построение у северного выхода из столовой. Опоздания не принимаются. Карен села на кровати, натянув колючее одеяло до подбородка. В груди что-то ёкнуло — не страх, а предчувствие. Она уже научилась отличать одно от другого. Страх пахнет потом и железом. Предчувствие — холодом. Она посмотрела на девочек в своей комнате. Мия сидела на кровати, поджав колени к подбородку, и раскачивалась вперёд-назад — тихо, ритмично, как маятник. Рейчел уже натягивала серые штаны, на лице — маска безразличия, которую она научилась надевать быстрее всех. Та, безымянная, с дальней койки, даже не пошевелилась. Лежала на спине, уставившись в потолок, и дышала через раз. Карен выскользнула в коридор, держа медальон в кулаке. По пути в столовую она нашла Стива взглядом. Он шёл в колонне мальчишек, на два ряда впереди, и обернулся, будто чувствовал её взгляд. Кивнул. Один раз. Карен кивнула в ответ. Это был их язык. Никто не учил их ему. Он родился сам — из страха, из темноты, из необходимости говорить без слов. Тест оказался долгим. Их водили по комнатам — белым, стерильным, без окон, с камерами в каждом углу. Комнаты были разными, но одинаково пугающими. В одной стояли столы с планшетами, вмонтированными в поверхность. Карен нажимала на кнопки в определённой последовательности — экран вспыхивал зелёным, если правильно, и красным, если ошиблась. В другой — мониторы с рядами чисел, которые нужно было запомнить, а потом воспроизвести в обратном порядке. В третьей — лабиринт на полу, но не такой, как на уроках стратегии, а настоящий, трёхмерный, с движущимися стенками, и его нужно было пройти пальцем, не касаясь краёв. К концу дня Карен чувствовала, как гудит голова. Тяжело, низко, где-то в затылке — как будто кто-то вкручивает туда сверло. Перед глазами плыли зелёные полосы от экранов, даже когда она смотрела на серую стену. Пальцы дрожали — крупно, неконтролируемо. Она спрятала их в карманы, чтобы никто не заметил. Стив рядом с ней был бледнее обычного. Веснушки, которые Карен привыкла считать почти золотыми в тусклом свете коридоров, сегодня выделялись на лице как ожоги — яркие, воспалённые. Под глазами залегли синие тени, а губы потрескались — он кусал их весь день, чтобы не закричать или не заплакать. — Ты как? — спросила Карен, когда их повели в столовую. Стив не ответил сразу. Он шёл, глядя прямо перед собой, и только челюсть его двигалась — медленно, ритмично — он жевал внутреннюю сторону щеки. Карен знала эту привычку. Когда он нервничал слишком сильно, он жевал себя изнутри, пока не появлялась кровь. — Сегодня ночью, — сказал он наконец. Голос был хриплым — он почти не пил сегодня. — Мы идём дальше. Я нашёл новый проход. Карен остановилась. Они как раз зашли в столовую, и надзиратель впереди не видел их. — Какой проход? — За кухней. — Стив оглянулся на камеру, придвинулся ближе, почти касаясь губами её уха. — Я слышал вчера, когда мы ползли мимо. Справа от главного котла, за стеллажом с мешками. Там решётка без болтов. Просто приставлена. Я проверил локтем — она двигается. Карен хотела сказать «нет». Она устала. У неё болели колени от вчерашнего лазания — кожа на правой коленке была содрана до мяса, и ткань штанов прилипала к ранке, когда она двигалась. Всё тело ныло после физподготовки — Брут сегодня был особенно жесток, заставил их бегать на три круга больше обычного. В ушах всё ещё стучало собственное сердце. Но она посмотрела в глаза Стиву и увидела там то же, что чувствовала сама: правда где-то рядом. Совсем близко. Она пахла не хлоркой и не страхом. Она пахла металлом и свободой. И если они не пойдут сейчас — завтра будет поздно. — Идём, — сказала она. Отбой прозвенел в десять. Карен не спала. Она лежала на спине, сжимая медальон в правой руке, и считала дыхание соседок. Мия заснула быстро — её тихое, ровное дыхание послышалось уже через пять минут. Рейчел ворочалась дольше, но к десяти пятнадцати и она затихла. Та, безымянная, с дальней койки, не спала никогда — Карен знала это. Она просто лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждала утра. Но она не выдавала. Она вообще никого не выдавала. В десять двадцать пять Карен скользнула с кровати. Пол был ледяным. Обычно плитка в коридоре была тёплой — где-то под полом гудели трубы с горячей водой. Но после десяти кто-то отключал подогрев. Экономия энергии. Или просто потому, что детям не нужен комфорт. Карен ступала на пятки, стараясь не касаться пальцами — те немели мгновенно. В коридоре было темно. Лампы дневного света гасли на ночь, оставляя только аварийные — тусклые, красноватые, как свет над пожарным выходом. Карен знала их расположение наизусть. Она прижималась к стене, там, где тень падала гуще, и двигалась короткими перебежками — от одной мёртвой зоны до другой. Сорок пять секунд до мужского туалета. Тридцать секунд мёртвой зоны между камерами. Семь секунд на то, чтобы проскользнуть в дверь. Она уложилась в пять. Стив уже был внутри. Он сидел на корточках у вентиляционной решётки — не у той, у которой они начинали в первый раз, а у новой, за углом, за сушилкой для рук, которая сломалась ещё до их приезда. Решётка была уже снята и приставлена сбоку — Стив научился маскировать щель тенью, падающей от сушилки. — Я боюсь, — сказал он, когда Карен опустилась рядом. Не шёпотом — почти нормальным голосом, приглушённым кафелем. — Сегодня я боюсь больше, чем обычно. Карен взяла его за руку. Ладонь у него была холодной и влажной — пот выступил, даже несмотря на холод. — Я тоже, — сказала она. — Поэтому мы пойдём вместе. Он кивнул, глубоко вдохнул — раз, другой — и полез первым. Они ползли дольше обычного. Сначала знакомым маршрутом — мимо кухни, где пахло остывшей кашей и хлоркой, которой мыли котлы. Карен узнала этот запах. Он смешивался с чем-то кислым — прокисшим молоком, может быть, или дрожжами. Под решёткой в кухне было темно, только красный глаз камеры мигал в углу. Потом свернули туда, где никогда не были раньше. Ответвление было узким — уже, чем все предыдущие. Карен пришлось втянуть живот и ползти на одних локтях, грудью по металлу. Труба уходила вниз под углом, и с каждым метром становилось всё холоднее. По стенам шли ржавые скобы — когда-то здесь ходили люди, ремонтировали, чистили. Потом забыли. Или перестали заходить. Воздух менялся. Сначала Карен почувствовала это носом — запах стал тяжелее, влажнее, с привкусом меди и чего-то химического, от чего першило в горле. Она прижала рукав футболки к носу — ткань пахла стиральным порошком и её собственным потом. Стив сделал так же. Они ползли молча, только дыхание — прерывистое, частое — нарушало тишину. Стук собственного сердца казался Карен оглушительным. Ей чудилось, что его слышно в каждом коридоре комплекса, что сейчас откроется дверь, и надзиратели схватят их за ноги и вытащат из трубы, как мышат из норы. Но вокруг была только тишина. И гул вентиляции. Здесь, глубоко под землёй, он звучал иначе. Не как жужжание пчёл — как дыхание огромного больного зверя. Низкое, рваное, с присвистом. Карен чувствовала его всем телом — вибрация проходила через колени, через ладони, через рёбра. Где-то под ними, может быть, этажом ниже, работала огромная машина. Или Лабиринт. Или что-то похуже. Потом Карен увидела свет. Не тусклый аварийный, как в прошлый раз, когда они нашли Лабиринт. Яркий, белый, хирургический. Он пробивался сквозь решётку впереди — старую, запылённую, с прогнутыми прутьями. Свет был таким сильным, что Карен зажмурилась на секунду. — Ты видишь? — прошептал Стив сзади. — Да, — ответила она. Голос прозвучал глухо, приглушённо. Она подползла к решётке, вцепилась пальцами в холодный металл — прутья были ржавыми, шершавыми, с острыми заусенцами — и замерла. Стив пристроился рядом, заглядывая через её плечо. Она чувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое. То, что они увидели, нельзя было забыть. Никогда. Комната была похожа на операционную. Три стола — металлические, с блестящими подлокотниками и ремнями. Над ними — ослепительные лампы, похожие на те, что Карен видела в фильмах про больницы, когда мама ещё включала телевизор. Стойки с инструментами — ножницы, зажимы, иглы — выстроенные в идеальном порядке, как на выставке. От одного вида этих инструментов у Карен свело живот, кислый привкус подкатил к горлу. На столах лежали подростки. Карен не могла сказать точно, сколько им лет. Двенадцать. Тринадцать. Может, старше. Их лица были бледными, почти прозрачными под лампами, с синими впадинами под глазами. Губы — серые, потрескавшиеся. Все в одинаковых серых штанах, без футболок. На головах — металлические обручи, тонкие, похожие на те, что надевают в парикмахерской, но с маленькими красными лампочками на висках. Обручи были соединены проводами — толстыми, чёрными — с большими машинами у стены. Машины гудели мерно, тяжело, и мигали красными огоньками в такт дыханию, которого не было слышно. Но не это было страшным. Вокруг столов ходили люди в белых халатах. Доктора. Карен никогда не видела их раньше. Надзиратели были серыми и безликими — как стены. Учителя — жёсткими, но человеческими — они иногда ошибались, иногда забывали закрыть папку, иногда зевали, как обычные люди. Эти же были другими. Они двигались плавно, бесшумно, как акулы в мутной воде. Их шаги не отдавались эхом — мягкие подошвы, тренированная походка. На лицах не было ни злости, ни жестокости. Не было вообще ничего. Только сосредоточенность часовщика, разбирающего механизм. Часовщика, которому всё равно, что внутри — пружины или живая плоть. Один из докторов — высокий, лысый, с тонкими губами, похожими на шрам — подошёл к столу, где лежала девушка. Карен видела её лицо. Светлые волосы разметались по подушке — грязные, спутанные, с серым оттенком. Глаза закрыты. Рот приоткрыт — Карен видела зубы, потрескавшиеся губы, уголёк высохшей слюны в уголке рта. Доктор взял со стойки инструмент. Длинный, тонкий, сверкающий. Похожий на спицу — только с ручкой, как у скальпеля, и с крошечным крючком на конце. Он подошёл к изголовью девушки. Положил левую руку ей на лоб — нежно, почти ласково, как мать, проверяющая температуру. Правой рукой — той, что со спицей — медленно, очень медленно, ввёл инструмент в её затылок. Никакого звука. Ни хруста, ни скрежета. Только тихое, влажное — чвак — которое Карен услышала даже сквозь решётку и гул машин. Девушка не закричала. Не дёрнулась. Карен не знала, жива ли она вообще. Стив вдруг схватил её за руку — сильно, до хруста в пальцах. Она посмотрела на него. Его лицо в красноватом свете аварийных ламп было белым как мел, как простыни на тех кушетках. Глаза — огромными, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Он не плакал, но Карен видела: он на грани. Одна секунда — и сломается. — Нам нужно убираться, — одними губами прошептал он. Губы его дрожали. Карен кивнула. Но не смогла отвести взгляд. Доктор вытащил спицу. На её кончике блеснуло что-то — капля прозрачной жидкости, похожей на слезу. Только гуще. Тягучее. Он поднёс инструмент к свету, повертел, разглядывая каплю со всех сторон. Потом удовлетворённо кивнул — один раз, резко — и бросил спицу в металлический лоток. Звяк. Звук прокатился по комнате, ударился о стены и затих. Второй доктор — женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, таким тугим, что кожа на лбу была натянута — вела записи на планшете. Карен видела, как её палец скользит по экрану, как она что-то чертит — может быть, график. Или схему. Женщина что-то сказала. Карен не расслышала слов — гул вентиляции и машин заглушал голоса, превращая их в неразборчивое бормотание. Но она увидела, как третий доктор — молодой, с редкой рыжей бородкой — подошёл к соседнему столу. Там лежал мальчик. Лет двенадцати. Тёмные кудри, разметавшиеся по подушке. Веснушки — Карен на секунду показалось, что это Стив, и сердце её пропустило удар. Но нет. Другой. Чужой. Просто похожий — тот же цвет волос, те же веснушки на бледной коже. Доктор взял шприц. Толстый, как ветеринарный — из тех, какими колют коров, Карен видела в документальных фильмах. Иглу длиной с её ладонь. Набрал из прозрачного пузырька мутную желтоватую жидкость. В пузырьке что-то плавало — мелкие хлопья, похожие на снег в снежном шаре. Он вставил иглу в руку мальчика. Прямо в вену — Карен видела, как поплыла под кожей тёмная дорожка, когда лекарство пошло внутрь. Мальчик дёрнулся. Не слабо, не сонно — всем телом, как от удара током. Его спина выгнулась дугой, голова откинулась назад, ударившись затылком о металлический подлокотник. Из горла вырвался звук — не крик, не стон, что-то среднее между рыком и всхлипом. Он открыл глаза. Мутные. Невидящие. Будто за ними никого не было — только пустота, темнота, боль. Его рот раскрылся в беззвучном крике — Карен видела тёмный провал, язык, дёсны. Пальцы скрючились, вцепившись в край стола с такой силой, что побелели костяшки. Ноги дёрнулись — ремни, которые Карен не заметила раньше, натянулись, удерживая его на месте. Доктор не обратил на это внимания. Он смотрел на шприц — на то, как поршень медленно ползёт вниз, выдавливая последние капли. Потом вытащил иглу — резко, одним движением — и перешёл к следующему столу. Не вытер иглу. Не простерилизовал. Просто взял новый шприц и продолжил. Мальчик всё ещё дёргался. Его голова моталась из стороны в сторону, на губах выступила пена — белая, розовая от крови. Карен видела, как он кусает собственный язык. — Мама, — прошептал он вдруг — громко, отчётливо, так, что Карен услышала каждую букву. — Мама, забери меня. Потом его глаза закатились, и он обмяк. Карен почувствовала, как к горлу подкатывает желчь. Кислая, горячая, обжигающая пищевод. Она зажала рот рукой, вцепилась пальцами в щёки, чтобы не издать ни звука. Ногти впились в кожу до боли. — ПОРОК — это хорошо, — прошептал Стив. Его голос был пустым. Сломленным. Таким Карен никогда у него не слышала. — Они нам врут, Карен. Все врут. Она не ответила. Не могла. Её рот был занят — она давила в себе рвотный позыв, и слёзы текли по щекам, хотя она не плакала. Глаза просто не слушались. Они лежали в вентиляции, прижавшись друг к другу плечами, и смотрели, как доктора в белых халатах делают что-то с детьми, которые были старше их всего на несколько лет. Как подходят к следующему. Как вонзают иглы. Как записывают показания. Как равнодушно смотрят на судороги. В голове у Карен, как заевшая пластинка, крутились слова Авы Пейдж: «ПОРОК — это хорошо. Вам нечего бояться». Хорошо для кого? Они вернулись в комнаты за полчаса до подъёма. Карен не спала. Она лежала на колючем пледе, сжимая в одной руке медальон, а в другой — карту вентиляции, и смотрела в потолок. Лампы были приглушены до сумерек, и потолок казался серым, бесконечным, как небо перед грозой. Она думала о маме, которую убили люди в масках — люди ПОРОКА. Думала о девушке на столе, в чей затылок вонзили спицу, пока она лежала неподвижно, как кукла. Думала о мальчике, который кричал «мама» в пустоту, пока из его глаз текли слёзы, которых он не чувствовал. Она вытащила блокнот, который дал ей Томас. Открыла на чистой странице. Ручка дрожала в пальцах, оставляя неровные, ломаные линии. «43 день. Мы нашли операционную. Делают уколы в затылок. Дети кричат, а докторам всё равно. Стив видел всё. Он плакал потом в вентиляции, но сказал, что это от пыли. Это была не пыль». Она помолчала. Потом добавила: «Я не забуду их лица. Никогда. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, я расскажу всем. Каждому. Что ПОРОК делает с детьми. И пусть тогда они попробуют сказать, что это — спасение человечества». Она спрятала блокнот под матрас, рядом с медальоном. Закрыла глаза. Но не спала. На утреннем построении она взяла Стива за руку. Открыто, при всех. Надзиратель с родинкой над бровью нахмурился — желваки заходили под кожей. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — может быть, «руки убрать», может быть, «отставить». Но посмотрел на их лица и передумал. Даже они не могли запретить детям держаться за руки. Пока что. — Что мы будем делать? — спросил Стив. Шёпот был едва слышен — только для неё. Карен посмотрела на дверь столовой. За ней был коридор. За коридором — вентиляция. За вентиляцией — Лабиринт, и операционная, и Белая комната, и ещё много мест, которые они не нашли. А за всем этим — может быть, выход. — Узнаем всё, — сказала она. Голос был твёрдым — таким твёрдым, что Стив поднял бровь. — Каждую комнату, каждую трубу, каждый код. Каждое лицо докторов. Каждое имя детей на столах. А потом найдём способ выбраться. — Выбраться? — переспросил он. — Куда? — Наружу. — А если там ничего нет? — Стив сжал её руку сильнее. — Если ПОРОК — это всё, что осталось от мира? Если Кранки убили всех? Карен повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза — в эти серо-зелёные, с красными прожилками от бессонницы, с затёкшими мешками под ними. — Тогда мы построим новый мир, — сказала она. — Там, где не будет операционных и капельниц. Где дети не будут кричать «мама» в пустоту. Стив долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, как взрослый, принимающий трудное решение. — Выведем всех? — спросил он. Карен вспомнила девочку с дальней койки, которая не спала ночами. Чака, который жевал воротник футболки, потому что боялся. Мию, которая раскачивалась вперёд-назад, как маятник. Рейчел, которая научилась не показывать страх. — Всех, кто захочет, — ответила она. — ПОРОК забрал у нас жизнь. Но не заберёт будущее. На уроке в тот день Эйвери задал странный вопрос. Он стоял у белой доски, сложив руки за спиной, и смотрел на детей долгим, изучающим взглядом. Камера на потолке медленно поворачивалась, фиксируя каждое лицо. — Что делает человека человеком? — спросил он. Дети молчали. В комнате было тихо — только гул вентиляции, привычный, почти неразличимый. Томас, который обычно отвечал первым, сидел, уставившись в стол. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Он не поднял руки. Тереза — та, что сидела впереди, с косой на спине — смотрела в окно. Окна в классе не было, но она всё равно смотрела — туда, где когда-то, в другой жизни, было небо. Чак жевал воротник футболки. Ткань была мокрой от слюны, и Карен слышала, как Чак тихонько скулит — едва слышно, только для себя. Стив поднял руку. Эйвери кивнул. — Память, — сказал Стив. Его голос звучал ровно, но Карен чувствовала в нём сталь — холодную, кованую, как лезвие ножа. — И любовь. Без этого мы — пустые тела. Как те, на столах. Эйвери долго молчал. Шрам на его щеке дёрнулся — Карен заметила, как стянутая кожа побелела, потом снова порозовела. Он медленно кивнул — один раз, будто ставил галочку в своём списке. — Хороший ответ, — сказал он. — Запомните его. Завтра у вас будет тест на память. Дети зашушукались. Карен и Стив переглянулись. Тест на память. Они помнили всё. Каждый поворот вентиляции, каждое лицо на столе, каждое слово Авы Пейдж, каждый крик мальчика, который звал маму. И они знали: ПОРОК не хочет, чтобы они помнили. ПОРОК хочет, чтобы они забыли. Завтра тест на память, — подумала Карен, сжимая в кармане медальон. — Они проверят, как хорошо мы запоминаем. Или как хорошо мы умеем забывать? Она посмотрела на Стива. Он смотрел на неё. — Мы не забудем, — сказала она тихо, так, чтобы никто, кроме него, не услышал. — Никогда, — ответил он. За окном, которого не было, гудел Лабиринт. Где-то глубоко под землёй продолжалась операция. А Карен и Стив сидели на пластиковых стульях, прикрученных к полу, и держались за руки под столом. Потому что это — память и любовь — было единственным, что ПОРОК не мог у них отнять. Пока они держались.