The Cure Within

Семь лет спустя. Карен больше не считала дни. Она считала этажи, повороты, коды доступа и количество надзирателей в каждом секторе. Семь лет в комплексе ПОРОК превратили её из перепуганной семилетней девочки с медальоном в кулаке в одного из лучших кандидатов программы «Бегуны». Ей было четырнадцать. Стиву — почти пятнадцать. Они были неразлучны с того самого дня, когда он разбил коленку в коридоре, а она протянула ему мамин платок с вышитым жёлтым цветком. Платок давно истрепался, потерял цвет, превратился в лоскут с рваными краями, но Карен всё ещё хранила его — под матрасом, рядом с блокнотом, который ей подарил Томас. Блокнот был исписан до последней страницы, чернила в ручке кончились три года назад, и Карен писала теперь острой щепкой, макая её в смесь воды и сажи из вентиляции. И сейчас, когда Карен в который раз пробиралась по вентиляции к их тайному убежищу, она знала: Стив уже там. Он всегда приходил первым — не потому что был быстрее, а потому что хотел убедиться, что в убежище безопасно. Чтобы если что — принять удар на себя. Они нашли это место три года назад. Заброшенную смотровую комнату над главным залом Лабиринта, туда не вела ни одна дверь — только вентиляционная шахта, которую они расширили собственными руками. Карен до сих пор помнила, как Стив отдирал ржавые болты, содрав кожу на пальцах до крови, а она держала фонарик — единственный, который они смогли стянуть со склада, — и шептала: «Ещё немного, ещё чуть-чуть». Внутри было тесно: стены сходились под углом, потолок давил на макушку, пахло пылью, старыми проводами и горелым пластиком — когда-то здесь замыкало проводку, и кто-то бросил это место навсегда. Но здесь их никто не мог найти. Ни камеры, ни надзиратели, ни Ава Пейдж с её льняными платками и цветочными духами. Здесь они могли говорить. Карен подползла к решётке, отодвинула её — за годы они научились делать это беззвучно, прижимая край к стене тряпкой — и спрыгнула внутрь. Стив сидел на корточках у единственного окна — грязного, запылённого стекла, вмурованного в бетонную стену, сквозь которое открывался вид на Лабиринт. Стены двигались внизу — серые, высокие, с пазами и шестерёнками, — перестраиваясь в новую конфигурацию. Гул стоял такой, что вибрировали зубы. Карен привыкла к нему давно — он стал частью неё, как собственное дыхание. Стив не обернулся. Карен видела его спину — широкие плечи, обтянутые серой футболкой, чуть влажной от пота. Он стал выше — на полголовы выше её. Шире в плечах. Веснушки не исчезли — только разбежались по лицу гуще, перекинулись на шею и предплечья, где кожа всегда была обожжена лампами дневного света. Волосы отросли — тёмные, лохматые, падающие на глаза, потому что стричь их было некогда и нечем. Но главное изменилось в глазах. В семь лет они были серо-зелёными, с живым блеском, с искрами, которые зажигались, когда он улыбался. Сейчас в них появилось то, чего раньше не было: усталость — глубокая, не по возрасту, какая бывает у стариков, которые видели слишком много смертей. И ещё кое-что. То, что он прятал от Карен уже четвёртый год. Она знала, что это. Она просто не знала, что с этим делать. — Опоздала на две минуты, — сказал Стив, не оборачиваясь. Голос его изменился — сел, стал ниже, с хрипотцой, как у взрослого мужчины. — Тест задержал? Карен забралась внутрь, перешагнула через коробку с деталями (они собирали здесь всё, что можно было утащить — болты, провода, куски пластика) и села рядом, прислонившись спиной к холодной стене. Бетон был шершавым, с выбоинами — она чувствовала их через тонкую ткань футболки. — Тереза опять пыталась меня обойти, — сказала Карен, вытаскивая из кармана огрызок хлеба — сегодня ей удалось унести половину порции, спрятав за щекой и сделав вид, что жуёт. — Новая задача на пространственное мышление. Трёхмерная реконструкция Лабиринта по движению теней. Стив наконец повернулся. Свет от ламп внизу — ослепительно-белых, хирургических — падал на его лицо снизу, делая его почти потусторонним. Тени залегали под скулами, под бровями, нос отбрасывал длинную чёрную полосу на щеку. — И за сколько она решила? — Сорок секунд. Стив усмехнулся. Усмешка вышла кривой, одними уголками губ — но Карен знала, что это настоящая улыбка, просто он разучился улыбаться по-другому. — А ты? Карен разломила хлеб пополам, протянула половину ему. Он взял, не глядя — автоматически, привычно. За семь лет они научились делиться всем, не думая. — Тридцать две, — сказала она. — Она потом весь урок сверлила меня взглядом. Думала, я не вижу. — Тереза всегда сверлит тебя взглядом, — Стив откусил кусок хлеба, прожевал, глотнул — в комнате не было воды, но они привыкли к сухости. — Это не из-за тестов. Карен не ответила. Она знала, из-за чего. И Стив знал. Из-за Томаса. Томас. Карен впервые заметила это два года назад, когда им было по двенадцать. Они уже не были маленькими — ПОРОК сбивал детство быстро, как ржавчину с металла, — и Томас, который всегда держался особняком, вдруг начал смотреть на неё иначе. Карен думала сначала, что ей кажется. Что это просто паранойя — после семи лет в комплексе ты начинаешь видеть слежку даже в том, как кто-то дышит. Но потом Томас начал оставлять знаки. Незначительные. Почти незаметные. Но Карен видела всё. В столовой: кусок хлеба на её тарелке, когда она садилась. Она никогда не видела, как он туда попадает — Томас умел двигаться бесшумно, как тень, лучше любого надзирателя. Но хлеб был всегда. Тот самый — из утренней выпечки, которую выдавали только персоналу. Карен узнавала его по корочке — хрустящей, с белой посыпкой, не такой, как серая казённая масса. На уроках: её стул всегда оказывался чуть ближе к доске, чем другие. Или наоборот — дальше, если Эйвери был в плохом настроении и метал маркеры в детей, которые отвечали неправильно. Карен никогда не видела, как Томас передвигает стулья. Но кто ещё мог? В коридорах: на полу возле её комнаты иногда появлялись маленькие предметы. Кусочек графита — она писала им на стенах вентиляции, когда кончились чернила. Металлическая скрепка — такие использовались в лабораториях, и их можно было согнуть в отмычку. Однажды — засушенный листок. Откуда в комплексе, где нет окон, взялся листок? Карен так и не узнала. Но она спрятала его в блокнот, между страниц с картами. И взгляды. Томас смотрел на неё не так, как на других. На других он смотрел пустыми глазами — оценивающе, холодно, как смотрят на задачи. На неё — дольше. С каким-то новым выражением, которое Карен не могла прочитать. В его взгляде не было тепла — Томас вообще не умел показывать тепло. Но было что-то другое. Присутствие. Как будто он всё время помнил, что она существует, даже когда её нет рядом. Однажды — Карен запомнила этот день, потому что шёл дождь впервые за три года (она слышала его сквозь вентиляцию, капли по металлу, и плакала от этого звука) — Томас подошёл к ней после ужина. Он ничего не сказал. Просто встал рядом, плечом к плечу, и смотрел в одну точку на стене. Карен не двигалась. Она чувствовала тепло его руки в сантиметре от своей — они не касались, но расстояние было таким маленьким, что воздух между ними нагревался. — Ты слышишь дождь? — спросила она наконец. — Да, — ответил Томас. — Я всегда его слышу. Он ушёл. Карен осталась стоять, сжимая в кулаке медальон. Стив тогда ничего не сказал. Но Карен видела, как он смотрит на Томаса — с ревностью, которую пытается скрыть, и не может. — Ты думаешь о нём, — сказал Стив в убежище, жуя хлеб. Голос его звучал ровно, но Карен заметила, как напряглись его плечи. — Я всегда думаю о нём, — ответила Карен честно. Она не умела врать Стиву. Никогда не умела. — Но не так, как ты думаешь. — А как? — Он — загадка. Он знает больше, чем говорит. Он дал мне блокнот семь лет назад. Он до сих пор подкладывает хлеб на мою тарелку. — Карен повернулась к Стиву. — Ты не замечал? Стив усмехнулся — горько, по-взрослому. — Я всё замечаю, Карен. Я заметил, что он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Я заметил, что он всегда садится так, чтобы видеть твой стол в столовой. Я заметил, что один раз, когда Брут тебя толкнул на физподготовке, Томас сломал ему нос. — Что? — Карен вытаращила глаза. — Этого не было в рапортах. — Потому что Томас сделал это в туалете. Без камер. — Стив отложил хлеб. — Я видел. Томас зашёл за Брутом, когда тот вышел покурить. Через пять минут Брут вышел с разбитым лицом и до конца занятия не подходил к нам ближе чем на десять шагов. А Томас сидел на скамейке, смотрел на свои костяшки — у него была содрана кожа — и улыбался. Карен молчала. В груди у неё разливалось что-то тёплое — и это пугало её больше, чем камеры и надзиратели. — Он не должен был, — сказала она наконец. — Брут бы его убил, если бы узнал. — Томас знал. И всё равно пошёл. Они помолчали. Снизу доносился гул Лабиринта — стены перестраивались, открывая и закрывая проходы. — Он тебе нравится? — спросил Стив. Голос его дрогнул — впервые за долгое время. Карен посмотрела на него. На веснушки, которые она знала лучше, чем свою ладонь. На шрам на подбородке — он упал с канатов два года назад, и она сама зашивала ему рану ниткой из футболки, потому что в медотсек идти было нельзя. На глаза — усталые, но живые. — Ты мой лучший друг, Стив, — сказала она. — Ты — моя семья. Единственная, которая у меня есть. А Томас… — Она замялась. — Я ничего не знаю о нём. Стив долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто принимал тяжелое решение. — Ладно, — сказал он. — Но если он сделает тебе больно — я убью его. Даже если придётся пройти через весь Лабиринт. Карен улыбнулась — впервые за день. Придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Ткань футболки пахла потом и железом — как всегда. — Договорились, — сказала она. Они сидели так, наверное, с час. Слушали гул Лабиринта. Смотрели, как движутся стены внизу. Иногда Карен закрывала глаза и представляла, что они не в бетонной коробке, а на берегу моря, и этот гул — не механизмы, а волны. Шум прибоя. Свобода. — Карен, — позвал Стив. — М? — Что ты помнишь? О том, что было до? Она открыла глаза. Вопрос застал её врасплох — они редко говорили о прошлом. Слишком больно. Слишком далеко. — Маму, — сказала она после паузы. — Её запах. Духи. Мёд и цветы. Жёлтый цветок на кофте. Море, которого мы так и не увидели. — Она вытащила медальон из-под футболки. Металл нагрелся от тела, стал тёплым, почти живым. — А ты? Стив молчал так долго, что Карен уже решила, что он не ответит. — Лицо, — сказал он наконец. — Я помню одно лицо. Мамино. Она улыбалась. И всё. Больше ничего. Только улыбка и свет за окном. Он повернулся к ней, и Карен увидела в его глазах слёзы — те, которые он не пролил за семь лет. Они стояли на ресницах, дрожали, но не падали. — Иногда я боюсь, что забуду даже это, — прошептал он. — Что проснусь однажды и не вспомню, как она выглядела. И что тогда от меня останется? Карен взяла его за руку. Сжала — сильно, до хруста в пальцах. — Я напомню, — сказала она. — Я всё помню. И я ничего не забуду. А если ПОРОК попробует стереть мне память — я выцарапаю всё на своей коже, но не забуду. Стив выдохнул. Дрожащей рукой вытер глаза. — Ты сумасшедшая, — сказал он. — Знаю. Но ты меня всё равно любишь. — Люблю, — ответил он просто. Как нечто само собой разумеющееся. Как то, что не требует доказательств. Внизу, в Лабиринте, что-то изменилось. Гул стал ниже, громче — стены замерли на секунду, а потом начали двигаться в обратную сторону. Карен смотрела на это заворожённо — она видела Лабиринт тысячи раз, но он всё равно пугал её. Не тем, что был огромным. Тем, что был живым. — Нам пора, — сказал Стив, вставая. — Через двадцать минут проверка. Карен кивнула. Она вытащила блокнот из-за пазухи (теперь она всегда носила его с собой — под футболкой, под пряжкой ремня) и быстро набросала конфигурацию стен, которую только что видела. — Они меняют паттерн, — сказала она, водя щепкой по бумаге. — Раньше цикл был семь часов. Сейчас — шесть с половиной. Они ускоряются. — Или готовят что-то новое, — сказал Стив. Голос его стал ниже, почти шёпотом. — Я подслушал кое-что сегодня. Карен подняла голову. — Что? — В кабинете Авы. Я проходил мимо — ну, ты знаешь, через вентиляцию за медотсеком. Дверь была приоткрыта. — Он помолчал, оглянулся на решётку, за которой начинался их путь назад. — Она говорила с кем-то. По видеосвязи. Я не видел экран, только слышал её голос. — И что она сказала? — «Старшая группа готова. Лабиринт ждёт». Карен почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от страха — от предчувствия. — Старшая группа, — медленно повторила она. — Это те, кто прошёл все тесты. Те, кому больше двенадцати. — Да, — кивнул Стив. — Я не знаю, кто именно. Она не называла имён. Но нас скоро отправят. Всех, кто из старших. Карен посмотрела на него. На его лицо, освещённое снизу белым светом Лабиринта. На тени под глазами — он тоже не спал ночами, как и она. — Это может быть завтра, — сказала она. — Или через месяц. Но это будет скоро. — Я знаю. — Ты боишься? Стив не ответил сразу. Он смотрел на движущиеся стены внизу, на механизмы, которые перестраивались, открывая и закрывая проходы. На Лабиринт, который ждал их семь лет. — Боюсь, — сказал он наконец. — Но не того, что там. А того, что мы можем не вернуться обратно. Не все. Карен спрятала блокнот обратно под футболку. — Тогда, — сказала она, — нам нужно готовиться. Карты, запасы, пути отхода. Всё, что мы узнали за семь лет. — Ты думаешь, мы сможем выбраться? — спросил Стив. В его голосе не было сомнения — только желание услышать это от неё. Карен повернулась к нему. Ей было четырнадцать, но в глазах у неё было столько стали, сколько у взрослых не бывает и к тридцати. — Мы не просто выберемся, — сказала она. — Мы разрушим это место. Камень за камнем. Трубу за трубой. ПОРОК забрал у нас детство — мы заберём у них будущее. Стив смотрел на неё долгим взглядом. Потом протянул руку — ладонью вверх. — Тогда вместе, — сказал он. Карен вложила свою ладонь в его. Пальцы сплелись — привычно, крепко, как семь лет назад в коридоре, когда она впервые протянула ему платок. — Вместе, — ответила она. Они вылезли из вентиляции за десять минут до проверки. Карен успела добежать до своей комнаты, скользнуть под одеяло и притвориться спящей, когда дверь открылась. Надзиратель заглянул внутрь, посветил фонариком — луч скользнул по лицам девочек, по койкам, по тёмным углам. Карен не дышала. Она чувствовала, как под веками бегают глаза. Фонарик погас. Дверь закрылась. Карен выдохнула и открыла глаза. Она не знала, что её ждёт в Лабиринте. Не знала, что стены, которые она изучала семь лет, скрывают тайны страшнее, чем операционная и Белая комната вместе. Не знала, что Томас, который дарил ей хлеб и смотрел так, что у неё перехватывало дыхание, однажды станет её единственным шансом на спасение. Но это случится потом. А сейчас Карен было четырнадцать. Она лежала на казённой кровати, сжимая в кулаке медальон с маминой улыбкой, и знала: завтра начнётся новая игра. И она собиралась выиграть. Томас. Карен никогда не знала, когда именно Томас и Тереза попали в комплекс. Они были здесь раньше неё — это всё, что она могла сказать с уверенностью. В её первую неделю, когда она сидела в углу столовой, сжимая в кармане медальон и стараясь не смотреть на кровавые разводы на белом воротничке — ей казалось, что они всё ещё там, хотя она давно их смыла, — Томас уже был. Сидел за дальним столом, спиной к стене, и смотрел на неё. Не как надзиратели — оценивающе, взвешивая, прикидывая, сломается или нет. А по-другому. Как будто он знал что-то, чего не знала она. Как будто видел её насквозь и ждал, когда она сама это поймёт. Карен тогда отвела взгляд. Ей было страшно. Ей было всегда страшно в первую неделю. Но теперь, семь лет спустя, она знала: Томас был загадкой, которую никто не мог разгадать. Томас был лучшим. Все знали это. Надзиратели, которые на построении называли его имя первым, хотя алфавитный порядок был другим. Канцлеры, которые во время редких проверок задерживали взгляд на его планшетах чуть дольше, чем на других. Даже Эйвери, Смотритель, который никогда никого не хвалил — только молча кивал или, что случалось чаще, молча хмурился — однажды после теста на пространственное мышление коротко кивнул в сторону Томаса. Карен видела этот кивок. Это была высшая награда в этом месте. Он был быстрее — на физподготовке никто не мог угнаться за ним. Даже старшие ребята, которые тренировались отдельно, сдавали позиции, когда Томас выходил на дорожку. Он бежал так, будто за ним гнались. Или будто он гнался за кем-то. Он был умнее — задачи по логике, которые другие решали за минуты, он щёлкал за секунды. Карен видела это сотни раз: Эйвери выводил на доске условие, дети хмурились, шептались, кто-то начинал писать в черновике. А Томас просто смотрел. Пять секунд. Десять. Потом поднимал руку и называл ответ. Всегда правильный. Он был сильнее — Карен однажды видела, как он на отжиманиях сделал на сорок повторений больше, чем второй лучший результат. Он даже не запыхался. Только сжал челюсть, и желваки заходили под кожей. Но при этом — молчаливее. Томас не искал друзей. За семь лет Карен не видела, чтобы он с кем-то сблизился. Чак, который всё время крутился рядом — пухлый, вечно жующий футболку, — был скорее навязчивой тенью, чем другом. Томас терпел его присутствие, иногда кивал, иногда отвечал односложно, но никогда не искал встречи первым. Не звал за собой. Не открывался. Он не разговаривал в столовой. Не шептался в коридорах — а дети шептались всегда, потому что шепот создавал иллюзию свободы. Не участвовал в командных играх, которые взрослые называли «командообразующими тренингами», а дети — «соревнованиями за право не спать голодным». Он просто делал свою работу — лучше всех — и смотрел на всех так, будто знал нечто, чего не знали они. В его взгляде не было высокомерия. Не было презрения. Не было холода — по крайней мере, Карен так не казалось. Было что-то другое. Усталость? Знание? Предвидение? Однажды, когда они сидели в убежище — Томас в углу, Стив у окна, Карен между ними — она спросила прямо: — Почему ты всегда смотришь так, будто всё уже случилось? Томас поднял голову. В красноватом свете аварийных ламп его глаза казались чёрными. — Может быть, потому что всё уже случилось, — сказал он. — Просто вы ещё не знаете. Стив напрягся — Карен почувствовала, как его плечо коснулось её плеча. — Что это значит? — спросил Стив. Голос его был ровным, но Карен видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. Томас посмотрел на него. Долго. Так долго, что Карен начала считать секунды: пять, десять, пятнадцать. — Это значит, — сказал он наконец, — что Лабиринт — не самая страшная часть этого места. Он встал и ушёл в вентиляцию. Карен хотела остановить его, но не успела — Стив перехватил её руку. — Не надо, — сказал он тихо. — Он всё равно ничего больше не скажет. — Откуда ты знаешь? — Потому что он никогда не говорит больше, чем нужно. — Стив посмотрел на люк, за которым исчез Томас. — Он как замок. Ты можешь подбирать ключи годами, но он откроется только тогда, когда сам захочет. Карен кивнула. Она уже поняла это. А потом Томас начал смотреть на Карен. Это случилось около года назад. Карен и Стив работали над картой Лабиринта в убежище — смотровой комнате над главным залом. Они уже могли воспроизвести по памяти почти треть секторов. Больше, чем кто-либо из их группы. Больше, чем Тереза, которая считалась лучшей картографом. Карен сидела на корточках, водя острой щепкой по листу бумаги — последнему чистому листу в её блокноте, и она берегла его как зеницу ока. Чернила самодельные, из сажи и воды, ложились бледно-серыми линиями. Стив подсвечивал фонариком — тусклым, желтоватым, батарейки садились. — Четвёртый сектор, правый коридор, — бормотала Карен, чертя линию. — Он идёт прямо, потом поворот налево, потом… В вентиляционном люке что-то зашуршало. Стив мгновенно погасил фонарик. Карен замерла, сжимая щепку в кулаке — острый край впился в ладонь. В темноте они слышали только собственное дыхание и лёгкий скрежет металла. Кто-то отодвигал решётку. — Кто там? — спросила Карен шёпотом. — Я, — раздался голос. Низкий, спокойный, без единой нотки страха или сомнения. В проёме показалась голова Томаса. Он втиснулся внутрь. Карен смотрела, как он двигается — плавно, бесшумно, как вода. Плечи чуть развернуты, голова наклонена, чтобы не удариться о низкий потолок. Он выбрал место в углу, сел, поджав ноги по-турецки, и уставился на карту. — Откуда ты нас нашёл? — спросил Стив. Его голос звучал напряжённо — Карен слышала это предупреждение, которое появлялось всегда, когда Томас приближался. — Я следил за тобой, — сказал Томас, не глядя на Стива. Он смотрел на карту. На линии, которые чертила Карен. — Три недели. Ты слишком часто ходишь в туалет после ужина. И слишком долго там остаёшься. Стив сжал челюсти. — Ты не должен был. — Должен, — сказал Томас. — Я должен знать всё, что происходит в этом месте. А вы нашли то, чего не нашли другие. Повисла тишина. Карен чувствовала на себе его взгляд — не как на врага, не как на соперника. Как на что-то, что он изучает. Как на карту, которую хочет запомнить. — Ты будешь смотреть или скажешь что-то полезное? — спросила Карен. Она не знала, откуда взялась эта дерзость — может быть, от усталости, может быть, от того, что уже устала бояться. Томас усмехнулся. Уголки его губ дрогнули — это было похоже на улыбку, но не совсем. Слишком быстро погасло. — У тебя ошибка, — сказал он. — Четвёртый сектор, правый коридор. Он не идёт прямо. Там поворот. Сто тридцать градусов. Карен нахмурилась. — Откуда ты знаешь? — Я проверил. — Как? — спросил Стив с недоверием. — Я был в смотровой. Вон там, — Томас кивнул в сторону запылённого окна, за которым гудели стены. — Ты думаешь, вы единственные, кто сюда забрался? Я пришёл сюда за месяц до вас. Просто не рисую карты на бумаге. — А где ты их рисуешь? — спросила Карен. Томас постучал пальцем по виску. — Здесь. Они помолчали. Карен посмотрела на карту, потом на Томаса. Взяла щепку, макнула в чернила и исправила линию — поворот под сто тридцать градусов. Стив подсветил. — Так лучше? — спросила она. Томас наклонил голову, разглядывая. — Лучше. Но не идеально. Правый коридор после поворота сужается на метр. Ты этого не отметила. — Откуда ты… — Я проверил, — повторил он терпеливо. — У меня тоже есть ошибки. Я приду сюда завтра, скажу, какие. А ты исправишь. Это не было просьбой. И даже не предложением. Это было утверждение. Карен открыла рот, чтобы возразить, но Стив опередил её. — Мы работаем сами, — сказал он. — Нам не нужны помощники. Томас посмотрел на него. Холодно, спокойно, без угрозы — но Стив замолчал. Карен почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Вы не одни в этом комплексе, — сказал Томас. — И если вы думаете, что сможете выбраться без посторонней помощи, вы ошибаетесь. Стены Лабиринта не для того, кто бегает в одиночку. Он встал. Поправил решётку и скользнул в вентиляцию. Карен хотела что-то сказать, но не успела. — Ты позволил ему просто прийти и уйти? — спросил Стив. Карен посмотрела на люк. — А что я могла сделать? Стив не ответил. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели. С тех пор Томас приходил иногда. Не каждую ночь. Не по расписанию. Просто появлялся в люке, втискивался в убежище, садился в угол и смотрел. Иногда молчал часами, и Карен забывала, что он здесь — только чувствовала его взгляд на своей спине. Иногда говорил — коротко, по делу: «Во втором секторе стена сдвигается на пять минут раньше, чем в третьем», или «Тереза построила карту западной части, но у неё ошибка в вентиляции. Не доверяй ей слепо». — Почему ты помогаешь нам? — спросила Карен однажды. Томас сидел в углу, поджав колени к груди, и смотрел на движущиеся стены внизу. — Потому что ты видишь то, чего не видит Тереза, — сказал он. — Ты не просто запоминаешь. Ты понимаешь структуру. — Тереза бы не согласилась. — Терезе всё равно, что я думаю. Карен не поверила ему. Она видела, как Тереза смотрит на Томаса. Собственнически. С тревогой. Как кошка, которая заметила чужака на своей территории. И когда Томас начал смотреть на Карен — чаще, дольше, чем на других, — Тереза заметила это мгновенно. Это случилось на уроке стратегии. Эйвери разбил их на пары для решения задачи на пространственное мышление — трёхмерная реконструкция Лабиринта по движению теней. Карен сидела за одним столом со Стивом — они всегда работали вместе. Тереза — с каким-то мальчишкой из младшей группы, который трясся от страха, потому что Тереза пугала его молчанием. — У вас пятнадцать минут, — сказал Эйвери. — Начали. Карен склонилась над планшетом. Тени двигались по экрану — длинные, чёрные, отбрасываемые невидимыми стенами. Нужно было восстановить их конфигурацию. — Смотри, — сказала она Стиву, водя пальцем по экрану. — Тень от восточной стены падает на три метра дальше, чем должна. Значит, где-то есть отражающая поверхность. — Металл, — сказал Стив. — Какая-то металлическая конструкция. — Или новый тип стены, которого мы не видели. Она работала быстро — пальцы летали по экрану, отмечая точки, линии, углы поворотов. Стив подсвечивал фонариком — не потому что было темно, а потому что так они привыкли. В убежище всегда было темно. — Пятнадцать минут, — повторил Эйвери. — Осталось десять. Карен подняла голову и встретилась взглядом с Томасом. Он сидел за соседним столом — один, потому что Эйвери перестал ставить его в пары, когда понял, что Томас решает задачи быстрее, чем двое вместе. Он не смотрел на свой планшет. Он смотрел на неё. Не на её руки. Не на экран. В глаза. Карен почувствовала, как щёки заливает жар. Она отвернулась — быстро, резко — и уставилась в планшет. Тени поплыли, строчки смешались. Стив что-то говорил, но она не слышала. Тереза заметила. Карен увидела это краем глаза: Тереза перестала решать задачу. Её руки замерли над планшетом. Голова медленно повернулась — сначала к Томасу, потом к Карен. И в её глазах что-то вспыхнуло. Не гнев. Не ревность. Что-то холоднее. Расчёт. Она не сказала ни слова. Просто сжала челюсти — Карен видела, как заходили желваки — и вернулась к задаче. Но напряжение повисло в воздухе, как запах озона перед грозой. После урока Тереза подошла к Карен. Стив напрягся, сделал шаг вперёд, но Карен положила руку ему на грудь — стой. Тереза остановилась в двух шагах. Её коса лежала на плече, тёмная, тугая, как плеть. Она смотрела на Карен сверху вниз — хотя они были одного роста, Тереза умела создавать эту иллюзию. — Ты думаешь, ты особенная, — сказала Тереза. Голос её был тихим, ровным, без интонаций. — Потому что он смотрит на тебя. — Я ни о чём таком не думаю, — ответила Карен. Она старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Зря. — Тереза сделала шаг ближе. — Ты не знаешь его. Ты не знаешь, что он видел. Что мы видели. До того, как попали сюда. — Тогда расскажи, — сказала Карен. — Я слушаю. Тереза усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Не здесь. И не тебе. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Стив выдохнул — шумно, как будто задерживал дыхание всю их встречу. — Что это было? — спросил он. — Не знаю, — ответила Карен. Но она знала. Это была война. И Тереза только что объявила её. В тот вечер в убежище Карен сидела молча. Стив пытался разговорить её, но она только качала головой. Она смотрела на карту Лабиринта — исправленную, дополненную, почти полную — и думала о Томасе. О том, как он смотрит. О том, что знает Тереза, чего не знает она. — Ты слишком много о нём думаешь, — сказал Стив. Он сидел рядом, обхватив колени руками, и смотрел на неё с той смесью заботы и ревности, которую Карен научилась узнавать, но не научилась принимать. — Может быть, — сказала она. — Но он — ключ. — К чему? — Ко всему. К выходу. К тому, что ПОРОК скрывает. К тому, почему мы здесь. Стив помолчал. Потом сказал: — Или он — ловушка. Карен повернулась к нему. В тусклом свете её глаза блестели. — Тогда мы попались оба. Она не добавила: «И я не жалею». Но Стив услышал. Ночью, в своей комнате, Карен лежала на спине и смотрела в потолок. В руке — медальон. Под футболкой — блокнот с картами. В голове — лицо Томаса. Она вспомнила, как однажды — это было месяц назад — они остались в убежище вдвоём. Стив ушёл раньше — у него был тест на следующий день, и он хотел выспаться. Карен задержалась, чтобы закончить схему. Томас пришёл, как всегда, бесшумно. Сегодня он не сидел в углу. Он подошёл к окну и встал рядом с ней. Они молчали. Снизу гудел Лабиринт — стены двигались, перестраивались, открывая и закрывая проходы. — Почему ты не спишь? — спросил он наконец. — А почему ты не спишь? — ответила она вопросом на вопрос. Томас повернулся к ней. В красноватом свете его лицо было бледным, почти белым. Глаза — тёмными, глубокими. — Потому что я боюсь, что когда засну — проснусь и ничего не буду помнить, — сказал он. Карен почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Они стирают память? — спросила она. — Ты знаешь, как? — Я знаю, что они пытаются. И я знаю, что я — не даюсь. Он протянул руку. Карен замерла. Его пальцы коснулись её запястья — чуть выше того места, где бился пульс. Лёгкое прикосновение, почти невесомое. — У тебя тоже, — сказал он. — Они не смогут стереть тебя. Ты слишком сильная. Он убрал руку и ушёл в вентиляцию. Карен осталась стоять, чувствуя на запястье след от его пальцев — горячий, как ожог. С того дня она знала: Томас не просто загадка. Томас — это ответ. Или вопрос. Или и то и другое. Она не была влюблена в него. По крайней мере, она так себе говорила. Но когда он смотрел на неё, мир переставал быть серым. Сейчас, лёжа в темноте, Карен поднесла медальон к губам. — Мама, — прошептала она. — Я не знаю, что делать. Я знаю, как найти выход из Лабиринта. Я знаю, как обойти камеры. Я знаю, кто предатель, а кто нет. Но я не знаю, что у него в голове. И это пугает меня больше, чем любой тест. Она закрыла глаза. За стеной кто-то плакал во сне — тихо, скулил, как зверёк. Карен не спала. Она ждала утра. И взгляда Томаса. Потому что, когда он смотрит на неё — она чувствует себя живой. А в этом месте это дороже любой карты. Сегодня Томас пришёл в их убежище не один. Карен услышала их задолго до того, как они появились. В вентиляции было тесно — даже для одного человека, а уж для троих… Металлические трубы жалобно скрежетали, когда кто-то пролезал в самом узком месте — там, где они со Стивом расширили проход всего на полсантиметра, чтобы их никто не заметил. Карен услышала приглушённое «чёрт» голосом Минхо и сдавленный смешок Ньюта. Стив напрягся. Карен почувствовала, как он выпрямился — плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, пальцы сжались в кулаки. Она знала это движение. Стив готовился к конфликту. — Расслабься, — сказала она тихо. — Это свои. — Свои не лазят в наше убежище без приглашения, — ответил он так же тихо. Голос был ровным, но Карен слышала под ним сталь. Решётка отодвинулась. Первым вывалился Минхо — высокий, поджарый, с вечно недовольным лицом и острым, как нож, языком. Ему уже исполнилось шестнадцать — возраст, когда кандидатов обычно отправляли в Лабиринт, но Минхо почему-то задерживали. Карен подозревала, что он слишком ценен как бегун для тренировок. Он приземлился на корточки, оглядел убежище прищуренными глазами и хмыкнул. — Всё так же дыра, — сказал он, поднимаясь. — Вы хоть проветриваете тут? — Добро пожаловать, Минхо, — сказала Карен с лёгкой иронией. — Рады тебя видеть. — Не ври, — он усмехнулся. — Ты никогда не рада меня видеть. Только Стива. Стив не ответил. Он смотрел на люк, откуда выползал второй. Ньют появился следом — медленнее, осторожнее. У него была хромота, которую он старался скрывать, но в тесной вентиляции это было невозможно. Он опёрся на руку Минхо, когда спрыгивал, и мягко приземлился на пол. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но Карен знала — за этой маской скрывается ум, который просчитывает всё на три шага вперёд. Ньют был стратегом. — Уютно у вас, — сказал Ньют, оглядываясь. Пыльные стены, закопчённый потолок, коробки с деталями, которые Карен и Стив собирали годами. — Я и забыл, как здесь тесно. — А ты и не должен был помнить, — ответил Стив сухо. Он придвинулся ближе к Карен — так близко, что она почувствовала тепло его плеча. Ей не нужно было смотреть, чтобы знать: он сделал это не специально. На автомате. Тело само знало — защищать. — Мы уже бывали здесь, Стив, — напомнил Ньют мягко. Его взгляд скользнул по Карен, задержался на секунду — оценивающе, но без враждебности. — Три года назад. Ты тогда чуть не сломал мне руку за то, что я дотронулся до твоей карты. — Потому что вы пришли без спроса, — сказал Стив. — Как и сейчас. — Томас привёл, — сказал Минхо, усаживаясь на пол с грацией хищника, который знает, что его не тронут. Он вытянул ноги, скрестил руки на груди. — Имей к нему претензии. Все посмотрели на Томаса. Он стоял у входа — там, где вентиляционный люк зиял чёрной дырой. За его плечом Карен видела темноту трубы, по которой они ползли. Томас не торопился заходить. Он смотрел на Карен — только на неё, не на Стива, не на Минхо, не на Ньюта — и ждал. Чего? Разрешения? Знака? Карен не знала. — Заходи, — сказала она. — Ты замерзнешь в трубе. Томас шагнул внутрь. Он двигался бесшумно — даже в ботинках на резиновой подошве, даже по скрипучему полу. Карен всегда поражалась этому. Семь лет она знала Томаса, и за семь лет она ни разу не слышала, как он ходит. Только как дышит — ровно, глубоко, как человек, который умеет ждать. Он сел в углу — в своём обычном месте, откуда было видно и окно с Лабиринтом, и дверь, и всех, кто входил. Поджал ноги, положил руки на колени. Свет снизу — белый, ослепительный — падал на его лицо, делая его почти потусторонним. — Вы уже знакомы, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Да, — ответил Стив. Голос его звучал ровно, но Карен заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. — И каждый раз я надеюсь, что это в последний раз. — Стив, — Ньют покачал головой. — Мы не враги. — А кто? — Стив резко повернулся к нему. — Друзья? Мы семь лет в этом месте, и вы никогда не предлагали помощь. Только брали. Наши карты, наши маршруты, наши данные. А теперь вдруг пришли? — Потому что раньше было не время, — сказал Томас. Его голос был низким, спокойным, без тени оправдания. Просто факт. — А теперь — время. Он вытащил из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги — не туалетной, не крафтовой, а настоящей, плотной, с тиснёными буквами в углу. Карен узнала герб ПОРОКА — изломанную молнию, которая семь лет назад впервые напугала её до дрожи. Сейчас она смотрела на него с холодом. — Откуда? — спросила она. Минхо усмехнулся, показав зубы. — Украл. Из кабинета Эйвери. Он вчера был пьяный — ну, ты знаешь, как он иногда. Раз в месяц. Сидел в кресле, храпел, а планшет валялся на столе. Я зашёл через вентиляцию, сфоткал, вышел. Он даже не шевельнулся. — Ты рисковал, — сказала Карен. — Я всегда рискую, — ответил Минхо. — Это моя работа. Ньют протянул лист Карен. Она взяла его — пальцы чуть дрожали, но она заставила их замереть, сжала бумагу крепче, чем нужно. Края были острыми — дорогая бумага, не то что их самодельные черновики. На листе была схема. Не всего комплекса — Карен знала комплекс почти наизусть, каждый коридор, каждый поворот, каждую мёртвую зону. Это было что-то другое. Большое. Круглое. Разделённое на сектора, как пицца, которую она видела только на картинках в учебниках. В центре — пустота. Вокруг — движущиеся стены, обозначенные стрелками и цифрами. Карен насчитала восемь секторов. Нет, двенадцать. И в каждом — пометки, которых она не понимала: GR-4, SV-7, тест-образец, образец-контроль. — Это не наш Лабиринт, — сказала она тихо. Голос прозвучал глухо, как будто она говорила через вату. — Масштаб другой, — кивнул Ньют. Он пододвинулся ближе — Карен почувствовала запах его футболки, стиральный порошок и пот. — Наш Лабиринт — это полигон. Тренировочная площадка. А это… это то, для чего они нас готовят. Финальная стадия. — Ты уверен? — спросил Стив. Он взял лист у Карен, склонился над ним, водя пальцем по линиям. — Это может быть просто старый проект. Запасной вариант. — Эйвери называл это «Фазой Восемь», — сказал Минхо. — Я слышал, когда он разговаривал по видеосвязи. Он сказал: «Фаза Восемь готова. Образцы протестированы. Можно запускать». — Образцы, — повторила Карен. Слово обожгло язык. — Это мы. Он назвал нас образцами. — Он всегда нас так называл, — сказал Стив горько. — Просто не при тебе. Томас, который всё это время молчал, шагнул вперёд. Он подошёл к окну — к запылённому стеклу, за которым гудел Лабиринт — и встал так, чтобы видеть и схему, и Карен. — Я думаю, — сказал он медленно, — что мы должны готовиться. Не к Лабиринту внизу. А к этому. Нас отправят туда. Не всех. Лучших. Тех, кто прошёл все тесты. — И кто эти лучшие? — спросил Стив. В его голосе прозвучал вызов. Томас посмотрел на него. Долго. Так долго, что Карен начала считать секунды — пять, десять, двенадцать. — Ты, — сказал он наконец. — Я. Минхо. Ньют. Тереза. Карен. — И Чак? — спросил Стив. Томас помолчал. — Чак — не лучший. Они его не возьмут. Он останется здесь. Стив сжал челюсти. Карен знала, что он чувствует. Чак не был частью их группы — не самым сильным, не самым умным, но он был. Идея, что его оставят — или, хуже, отправят куда-то ещё — заставила что-то сжаться у неё в груди. — Тереза, — сказала Карен, возвращая разговор в другое русло. — Она знает? — Она догадывается, — ответил Ньют. — Томас не говорил ей. Но она не глупая. Она видит, что мы собираемся. — И что она сделает? — Попытается пойти с нами. Или — остановить нас, — сказал Томас. — Я не знаю. Я никогда не знал, что у неё в голове. Карен перевела взгляд на него. Он смотрел на неё — прямо, открыто, без защиты. В его глазах не было того холода, с которым он смотрел на других. Только усталость и что-то ещё. Что-то, от чего у Карен перехватывало дыхание. — Почему ты пришёл к нам? — спросила она. — С этим. С ними. — Она кивнула на Минхо и Ньюта. — Вы могли бы действовать сами. У вас есть схема, есть план. Зачем мы? Томас сделал шаг к ней. Стив напрягся, но не двинулся с места. — Потому что ты единственная, кто мыслит как я, — сказал Томас тихо. — Не как Тереза. Не как Стив. Как я. Ты видишь структуру там, где другие видят хаос. Ты не просто запоминаешь — ты понимаешь. И это важно. Он замолчал. Карен слышала своё дыхание — частое, поверхностное. Слышала, как гудит Лабиринт внизу. Слышала, как Минхо перекатывает во рту что-то — жвачку, наверное, хотя откуда у него жвачка? — Что ты предлагаешь? — спросила она. — Встречаться чаще, — сказал Томас. — Обмениваться данными. Мы знаем одно, вы — другое. Вместе у нас будет полная картина. — И ты будешь приходить? — спросил Стив. В его голосе прозвучало что-то, чего Карен не слышала давно — ревность, которую он пытался спрятать за холодом. — Я буду приходить, — сказал Томас, глядя на Карен. Повисла тишина. Минхо и Ньют переглянулись. Карен чувствовала, как Стив рядом с ней буквально вибрирует от напряжения. — Мы подумаем, — сказала она наконец. — А сейчас вам пора. Скоро проверка. Минхо встал, потянулся — кости хрустнули. — Давно пора, — сказал он. — В этой дыре ещё и пахнет так же, как семь лет назад. Пылью и страхом. — Иди уже, — сказала Карен без злобы. Ньют подошёл к ней, мягко коснулся её плеча — Карен почувствовала тепло через тонкую ткань футболки. — Береги себя, — сказал он. — И Стива. Вы нам нужны. Он полез в люк. Минхо за ним — ловко, как ящерица, бесшумно. Томас задержался. Он стоял у решётки, сжимая её край пальцами. Карен видела, как побелели костяшки — он что-то обдумывал. Обычно Томас не медлил. Сегодня медлил. — Что? — спросила она. — Тереза знает, — сказал он. — Не про схему. Про нас. — Что — про нас? — Про то, что я прихожу сюда. Карен почувствовала, как по спине пробежал холод. — И что она сделает? — Не знаю. — Томас поднял голову, и их глаза встретились. — Но будь осторожна. Она умнее, чем кажется. И более… опасная. Он исчез в вентиляции. Карен осталась стоять, сжимая в руке схему. Люк закрылся. Тишина в убежище стала плотной, как бетон. Стив не двигался. Карен слышала его дыхание — частое, сбитое. Она знала его лучше, чем кого-либо. Знала, как он просыпается — всегда резко, как от удара. Знала, как он жуёт хлеб — медленно, экономя каждый кусок. Знала, как он смеётся — тихо, почти беззвучно, одним только дыханием. И знала, что сейчас происходит у него в голове. — Стив, — начала она. — Не надо, — перебил он. Голос его был глухим, как будто он говорил сквозь зубы. — Я знаю. Он умный. Он сильный. Он лучший. И ты это видишь. — Я вижу только то, что мой друг сейчас ведёт себя как дурак. Стив резко повернулся к ней. В его глазах горело то, что он прятал четыре года — с того самого дня, когда Томас впервые сел в их убежище и сказал, что у Карен ошибка в карте. — Твой друг? — спросил он глухо. — Карен, мы знаем друг друга семь лет. Семь лет! Я был там, когда ты плакала по ночам в первую неделю. Я держал тебя за руку, когда ты в первый раз увидела Лабиринт. Я… — он запнулся, провёл рукой по лицу, вздохнул. — Что — ты? Стив молчал. Долго. Так долго, что Карен слышала, как внизу, в Лабиринте, перестраиваются стены. — Ладно, — сказал он наконец устало. — Не сейчас. Разберём лучше эту схему. Он взял лист из её рук — пальцы его дрожали, но он сжал бумагу так, будто это был враг, которого нужно победить. Карен видела, как он борется с собой — сжимает челюсть, ходит желваками, дышит через нос. — Стив, — сказала она мягко. — Я сказал — не сейчас. — Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела боль. Не гнев. Не ревность. Боль. — Пожалуйста. Карен кивнула. Она знала, когда не нужно настаивать. Они склонились над схемой вместе — плечо к плечу, как всегда. Стив подсветил фонариком — тем самым, старым, с почти севшей батарейкой. Свет был тусклым, желтоватым, но глаза уже привыкли. — Смотри, — сказала Карен, показывая пальцем на странный символ в углу. Он был выгравирован на бумаге — не напечатан, а вдавлен, как клеймо. Латинские буквы, сложенные в слово, которое Карен не узнала. — Что это? Стив придвинулся ближе — так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Он долго смотрел на символ, шевелил губами, читая по буквам. — Похоже на название, — сказал он наконец. — «Избранные». Или «Испытание избранных». Латынь. Я видел такое в учебниках по биологии, в том крыле, куда нас не пускают. — Мы должны выяснить, — сказала Карен. — До того, как они отправят нас туда. А они отправят. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — По глазам Эйвери. Сегодня на тесте он смотрел на нас не как на детей. Как на расходный материал, который наконец-то готов к использованию. Стив помолчал. Потом убрал фонарик — батарейка села окончательно, свет погас. Они остались в темноте, только снизу, из-за стекла, пробивался белый свет Лабиринта. — Карен, — сказал Стив. Голос его был тихим, почти шёпотом. — М? — Что ты чувствуешь к нему? Она знала, о ком он спрашивает. Не о Минхо. Не о Ньюте. — Не знаю, — ответила она честно. — Но он — ключ. — Ко всему? — Ко всему, — кивнула она. — К выходу. К тому, что ПОРОК скрывает. К тому, почему мы здесь. Он знает больше, чем говорит. Стив выдохнул — медленно, шумно. — Ладно, — сказал он. Карен улыбнулась в темноте. Протянула руку, нащупала его ладонь — шершавую, с мозолями от турников — и сжала. — Договорились, — сказала она. Они сидели так, наверное, с полчаса. Слушали гул Лабиринта. Смотрели, как движутся стены внизу. Иногда Карен закрывала глаза и представляла, что они не в бетонной коробке, а на берегу моря — как когда-то, в другой жизни, которую она помнила только по запаху мёда и цветов. Но это было давно. И это было неправдой. — Нам пора, — сказал Стив. — Через пятнадцать минут проверка. Карен кивнула. Она спрятала схему за пазуху — под футболку, к блокноту и медальону. Бумага была тёплой от её тела. — Завтра? — спросил Стив. — Завтра, — ответила она. Они вылезли в вентиляцию. Карен пропустила Стива вперёд — он всегда шёл первым, чтобы если что — принять удар на себя. Она ползла за ним, чувствуя запах пыли и ржавчины, и думала о Томасе. О том, как он смотрит на неё. О том, что он сказал: «Ты мыслишь как я». О том, что он предупредил её о Терезе. И о том, что в его глазах не было холода. Только усталость. И обещание. Она вылезла в коридоре за две минуты до проверки, добежала до своей комнаты, скользнула под одеяло. Дверь открылась, когда она уже притворилась спящей. Надзиратель посветил фонариком — луч скользнул по лицам девочек, по койкам, по тёмным углам. Карен не дышала. Она чувствовала, как под веками бегают глаза. Фонарик погас. Дверь закрылась. Карен выдохнула. За стеной вновь кто-то плакал во сне — тихо, скуляще, как зверёк в клетке. Она закрыла глаза. И в темноте, перед сном, она снова увидела взгляд Томаса. Не холодный. Не пустой. Живой. И это пугало её больше, чем Лабиринт.