Двадцать белое ноября

Марина Степановна — женщина с характером бронепоезда (если этого требует ситуация) и слухом, улавливающим любой шорох на три этажа выше. Когда из 213-ой раздался дикий ор, она рванула по лестнице быстрее любого студента на зачёт. — Открывайте сейчас же! — её кулак грохотал по филенчатой двери. — Я уже вызываю милицию! Какой там номер-то у них… Олежа, сидя на кровати и всё ещё не веря, что его задница по-настоящему чувствует пенополиуретан, раздраженно завозился. Дима же бегал туда-сюда, как угорелый — в его стиле. — Марь Степанна, это я… Олегсей! — крикнул Душнов, поднимаясь и едва не споткнувшись о пустую бутыль Тархуна. — Сосед упал с кровати! — Какой еще сосед? Ты по документам один проживаешь! — О... — он перешел на шепот, — Значит, никто не в курсе, что ты находишься здесь. Видимо, таймлайн искажен, и… — Че?! — Да не знаю я! — рявкнул Олежа, все еще не разобравшись с управлением конечностями. — Ладно, ладно. Что-нибудь высри, она ведь не успокоится… Олежа глубоко вдохнул. Сейчас явно было не самое подходящее время для паникёрства, и он сделал все возможное, чтобы собрать мысли в кучу: — Э-э, я… мы… гость тут! Ну, понимаете? Ночевка там, выходные… — Сейчас понедельник! Вот негодники-то, а. Если со спиртным балуетесь, я вам устрою… — Нет, нет! — Олежа отчаялся. — Тут это… парень у меня. Тишина. Долгая. Потом ватхерша хмыкнула, и неясно — то ли одобрительно, то ли осуждающе, а, быть может, сама не определилась, как именно: — Чтоб к утру гость покинул комнату. И без шума. Стук каблуков удалился. Олежа отлип от дверного косяка, сполз по стене и рассеянно уставился на Диму. Второй смачно шлепнул себя по лбу, издав непонятный звук: — Сука-а… — казалось, он сейчас расплачется. — Ты только что нас… перед всей общагой… — Всей общаге плевать, Побрацкий. Всей общаге интересно, почему ты будишь их за полночь своими воплями. — Это ты виноват! Сладенько сплю так, ниче не это, а тут ты… живой… — Дима провёл рукой по лицу, его брови поползи вверх в изумлении. — Блин. Ты реально живой? Олежа медленно встал. Шатало. Не от слабости, он был очень даже бодр — просто тело не слушалось. Раньше он передвигался по привычке, почти не думая. Сейчас же каждый шаг отдавался электрическим током в позвоночнике, в кончиках пальцев и даже в зубах. Дима приблизился к другу, не веря своим глазам. Уложил ладонь на его плечо — худое и совсем-совсем настоящее. Недавняя суматоха сменилась чем-то не до конца сформированным: то ли шок, то ли какое-то неясное восхищение читалось в его взгляде. — Мы искали… — Димкин тон стал непривычно тихим. — В больничке. Медкарту твою выкрали. Антоха, вот, чуть коньки не отбросил! — он усмехнулся, вспомнив ту жутко нелепую ситуацию, — Короч, ты в курсе… Олежа потупился. До сих пор он не знал, какие именно чувства испытывает по поводу всего услышанного и увиденного тем днём, ведь о своем пребывании в Лимбе и встрече, про которую говорил Звездочкин, он не помнит ни черта. И не был уверен, хочет ли вообще вспоминать. Дима продолжил свою пламенную речь, возвращая Душнова из пучины созерцаний обратно на землю: — Там такое! Капец вообще, как Черепашки-ниндзя лазили втроем. И с Антохой мы, это самое, ну, следственный эксперимент провели, или как его… не суть. И все сошлось! Я правда уже решил, что тебя… Он остановился, чтобы отдышаться. Поднял на собеседника взор. Чужое выражение показалось довольно ожидаемым — что-то на грани между усталостью и откровенной злобой. — Лишили жизни, — закончил за него Олежа. — Во сне я в этом убедился. «Отомстить убийце» — не просто так в списке. Дима проморгался, заторможенно кивнул. Затем убрал руку, но глядел всё так же ошарашенно. Он, конечно, понимал: гибель друга — не несчастный случай, не врачебная ошибка и уж никак не самоубийство. Но знать наверняка, что все построения догадок, все их глупые расследования и поиски улик не являлись напрасными было для него в новинку. — А напомни-ка… — Тринадцать их. Это… Дима рефлекторно зачесал челку назад, присвистнув: — Это, Олежа, до хрена. Он подошел к холодильнику, открыл пластиковую дверцу и выудил с полки банку «Добрый Кола». Дальше присел — прямо на пол, привалившись к этому же холодильнику спиной и закинув к потолку голову. — Ты прав. — Олежа смиренно вздыхает, присаживается рядом с Побрацким и упирается лбом в чужое плечо, — Нам крышка. Дима рассматривал тоненький провод, на котором болталась едва живая лампочка, и думал, как это, все таки, странно — от виска Олежи исходит человеческое тепло. И его курчавые волосы падают на его, Димину, футболку. И внезапно его осенило. — Какой сегодня день? — Понедельник. Вакса так раскричалась, разве не слышал? — Да нет же, блин! Число какое? — Двенадцатое, если не ошибаюсь. А почему ты… Парни синхронно переглянулись. И в момент, когда до Олежи дошло, что именно, в теории, произойдет завтра — крупно дернулся. — Нет… нет, нет, нет, только не опять! Это не обязательно случится, да? Вселенная ведь… она ведь изменила ход событий, и… — Мы все эти… грёбаные пункты должны выполнить, так? — задал, скорее, риторический вопрос Дима, и сразу же об этом пожалел. Олежа обнял себя, к горлу подкатывала истерика. Ему, казалось, снова нечем вдохнуть: как в призрачном обличии, только гораздо, гораздо хуже. Он резко поднялся, слегка напугав этим Побрацкого, но тот все равно повторил за ним. У ног звякнула жестяная банка Колы, о которой забыли. — Если я не сделаю этого, я стану… я больше… меня не будет, Дим! Совсем! Нигде и никогда! Господи, я же только… я даже поесть не успел еще… Душнов спрятал зенки, обрамленные мокрыми ресницами, в ладонях — привычка, выработанная с детства. Отец всегда презирал слезы, потому что "ими проблему не решишь", "это не по-мужски" и все в таком духе. Духе. Забавно. Только вот ни духом, ни зомби, ни чем-либо еще он обернуться не сможет, если не заставит себя испытать это в очередной раз. Он тогда вообще ничего уже не сможет. Со спины его обошли. А потом Олежа ощутил то самое, чего давно в полной мере не ощущал на себе — крепкие предплечья обвили его собственные. Запахло гречкой, сигаретами и стиральным порошком. И стало мягко. — Я с тобой буду. Ну, за дверью. Слушать буду все, что происходит… заорешь — прибегу тут же. Или… или, хрен знает, под окно кого-нить поставлю для подстраховки, хочешь? Олежа мечтал завопить, как резаный: «Я ничего на свете не хочу!». Но на дворе — тьма тьмущая, а в его голове все еще присутствовал голос разума. Поэтому он просто хватается за ткань на Диминой спине, сжимается весь и сильно-сильно жмурится, чтобы тупые слезы не испортили Побрацкому одежду. Они стояли так какое-то время — и Дима не отпускал. Ему самому было, мягко говоря, херово из-за всей этой заварушки. Но Олегсею, дураку понятно — и того хлеще. Банальное объятие стало меньшим, что он вообще сейчас мог дать. *** Олежа посмотрел на крохотные часики, устроившиеся на столешнице в общей кухне. Половина четвертого. Он улыбнулся, глядя на восходящее розовое солнце. — Слушай, не знаю, как твою «ленивую пиццу» оценивают ребята, но после полугода в мире ином, это — офигительно. — Обижа-аешь! Всегда беспроигрышный вариант! — промурлыкал Дима, с гордым видом чавкая. Душнов умял свою порцию в два счета, и теперь как толстый кот примостился на подоконнике и глядел на пятиэтажки, залитые рассветом, через стекло деревянных рам. Боковым зрением он наблюдал за Побрацким: вот он встает, потягивается измотанно, берет тарелку с синими узорами и закидывает в раковину. И всё не отпускала Олежу одна въедливая мысль — как этот человек может быть настолько искренен с ним? Настолько не бояться показывать эту искренность и делать хоть что-нибудь, чтоб исправить положение… Но его отвлекли: — Слух, Олеж. У тебя в списке твоем есть пунктик «профилонить пары»? Если мне память не изменяет — был такой. — Ага. И «тусануть с младшекурсником». Дима выключил кран, а Олежа отпил последний глоток чая из чьей-то неизвестной ему кружки. И они спросили почти в унисон: — Думаешь о том же, о чем и я? *** Улица встретила серостью и ранней росой. Олежа вдохнул — и чуть не закашлялся. Воздух был подмерзшим, воняло бензином и прелыми листьями, и это было так хорошо, что у него защипало в носу. — Куда попремся? — спросил Дима, наслаждаясь утренней прохладой и пряча кисти в бомбер. — Если Мак, учти — картошкой делиться не стану. — Я, честно говоря, в тусовках не ас… ты вот где обычно бываешь? — Где был, там уже нет, Олежка. Ничего-ничего, я тебя еще научу, как надо жить! Дима достал из заднего кармана свой древний iPhone 8, быстро пробежался по нему пальцем. Олежа склонился к экранчику — там был перечень в «Яндекс картах», включающий в себя несколько задрипанных баров и около 2-3 приличных. — В «Gazgolder»? Там, говорят, лампово. Правда мы, чет, не приоделись… — он разочарованно оглядел свои джинсы с дыркой на колене и олежину растянутую рубашку. — Нам бы пункт закрыть, а не попасть на обложку журнала, — сказал Олежа, как отрезал. — Тогда «Propaganda»? На Златоустинском. У них демократично, младшекурсники зависают, и кто-то точно уже в луже собственной рвоты. Мы на их фоне будем аристократами. — Едем. Скоро они поймали такси — серебристая Lada Granta, с водилой, который всю дорогу слушал «Руки Вверх» и подпевал фальцетом. Дима уселся спереди, потому что так привык. Олежа таращился на летящие мимо дома и супермаркеты, которые пока не успели открыться. Москва под утро — не неоновая, пыльная и чужая. Москва под утро еще не проснулась, и было хорошо. — Все норм? — поинтересовался зачем-то Дима, обернувшись. — Привыкнуть пытаюсь, что всё могу потрогать. Побрацкий под косым взглядом таксиста легко рассмеялся. *** Из клуба сходу послышались тяжелые басы — такие, что уловишь за километр. Олежа сделал страшные глаза. — Дим, тут сердце остановиться может... — Это цветочки еще, братан. Привыкай! Очередь была небольшая — пара девушек в блестящих юбках и трое парней с пивом наперевес. Дима подошёл к фейс-контролю, выпятив грудь колесом. Выглядела его морда, как морда абсолютного победителя по жизни. — Два, по студенческим! Мы почти трезвые. Охранник — здоровый, лысый мужик с татуировкой «Мама» на шее, осматривал парней чересчур долго и подозрительно. — Почти? — переспросил бугай. — Ну, процентов на семьдесят, — Побрацкий, как всегда, развлекался. — Остальные тридцать — надежда. Мужик захохотал, сразу сделался добрее и пропустил их внутрь. Олежа до сих пор диву давался временами, каким хитрожопым и обаятельным бывает его сосед. В помещении темно и тесно. Редкое сияние лилось с потолка — цветные лучи прыгали и там и сям, как солнечные зайчики. Запах веселья, дешёвых духов и перегара стоял до того плотный, что Олеже на пару секунд пришлось задержать дыхание. Дима щурился, но недовольством от него и не пахло. — Зачем мы сюда притащились? —Олежа старался перекричать музыку, натягивая ворот на нос. — Пункт закрыть! Чем быстрее — тем лучше! — А, точно. Просто кажется — мы проверяем, существует ли ад на земле. Они двинулись к бармену. Вел Дима, который, судя по всему, когда-то в этом месте бывал. Душнов пробивался сквозь пьяных в щи подростков, умоляя Бога не дать ему затеряться в этом муравейнике. У усатого, стройного дядьки Дима заказал два «Распберри» с энергетиком. Розовые, прозрачные и пахнущие химией. Олежа взял свой, осмотрел, как баран новые ворота, поднял к свету и задумчиво повертел. — Я не пил несколько месяцев. Хотя и до того… в общем, не особо увлекался. — Да ладно? — Дима игриво приподнял бровь. — Брешешь! Я считаю, духи — те ещё алкаши. Типа пролетают через шкаф с водкой и заряжаются. — Я даже не чувствую вкуса. Ну… не чувствовал раньше, выходит. — Звучит, как самый ужасный вид пытки, — серьёзно сказал Дима и хапнул мощный глоток. — Я бы повесился. Ух-х, достойный… Олежа неуверенно отпил тоже. Кисло-сладкая гадость обожгла горло. По телу тут же разлился жар — странный, непривычный. — Ну как? — Отвратительно. — Олежа не врал. — В смысле — зашибись? — Как бы... — он морщился, но повторил действие. — Наверное, да. — Тогда — за отвратительное, епт! Дима вознес граненый стакан, и Олежа чокнулся своим. Звон даже слегка не разрезал громкую музыку, валившую из пузатых колонок, но они оба услышали его. *** Через час их дуэт откисал на диванчике в дальнем углу. Дима нашёл Никиту — того самого парня в шапке-бини, с которым пересекался пару раз — и ещё двоих первашей с экономфака. Девчонка с длинными мелированными волосами лепетала что-то про то, как её выгнали из общаги, когда она случайно врубила Тик Ток на всю громкость ночью. Парень в очках поддакивал, гогоча и хлестал джин-тоник. Дима влез в разговор с типичным для него тактом экскаватора: — А я, вот, на прошлой неделе сдавал зачёт по физре. Теоретический. Препод спрашивает: «Какие виды спорта ты знаешь?». Я ему такой: «Дошик-лифтинг — это когда поднимаешься на пятый этаж с тремя пачками лапши». Тройбан. Сказал, за креатив! — Ты очень креативный дебил. — прокомментировала девушка, щелкая языком, но без злости. — Я не дебил. Я творческий, — Дима поправил ее, потом откинулся на кожаные подушки. — Это разные вещи. Олежа почти не слушал. Алкоголь приятно растекался по его венам, становилось как-то воздушно, шум вокруг превращался в одно сплошное, пятнистое жужжание. Он смотрел на свои колени — угловатые, обтянутые узкими джинсами, существующие — и не мог поверить. — Ты какой-то задумчивый, — Дима легонько ткнул его локтем в бок. — Опять про список кумекаешь? Или о смысле бытия? Если о смысле, то мой — чебупицца. — Отстань. — Зря ты так! Чебупицца — ответ на многие вопросы. В это мгновенье врубили следующий трек — тяжёлый, низкий бас, от которого пол завибрировал. Студенты закричали. Кто-то потащил Побрацкого танцевать. — Олеж, идём! — крикнул Дима, уже стоя на ногах. — Пункт «Поучаствовать в студенческой жизни»! Это оно, я чую! — Это не пункт. Это издевательство. — Ну Олежа! — Он сделал трагическую моську. — Ты хочешь, чтоб я без тебя танцевал? Я, когда на танцполе один, похож на фламинго в эпилептическом припадке. Ты этого хочешь? — Немного, — признался он. — Злой ты. — Дима наигранно расстроился. — Ладно. Обещай не киснуть тут! И он исчез в толпе. Олежа остался. С ним, вроде как, пытались заговорить те ребята, но он не обращал на них никакого внимания. Допив коктейль, он взял ещё. И ещё. Когда Дима вернулся — красный, потный, со сбившейся набок чёлкой и счастливый, как ребёнок, — перед Олежей стояло четыре пустых стопки. — Тебе нормально вообще? — проорал Дима, вытирая лоб и стараясь отдышаться. — Я отлучился ненадолго, а у тебя уже запой? — Это не... это, между прочим, план. — План по самоуничтожению? — Пункт «Алкогольная интоксикация», — торжественно объявил Олежа. — Можно считать выполненным. Дима присмотрелся к нему. Олежа сидел ровно, но взгляд его был направлен куда-то сквозь пространство-время. — У тебя рожа такая, будто скоро к прадедам отправишься, — заметил Побрацкий. — Короче, поехали отсюда. Не дай Бог откроется второе дыхание, и ты начнёшь петь «Белые розы». — Я не пою! — Олежа сам не понял, он притворился, что обижается, или всамделишне надулся. Дима пьяно хихикнул, шатаясь наклонился к дивану и принялся стаскивать Олежу с него. — Ты сейчас, я так понял, вообще что угодно учудить можешь. Давай, поднимай свою алкогольную интоксикацию! *** Олежа не помнил, как они вышли из клуба. Помнил лишь то, что воздух на улице ударил в лицо студеным ноябрем и трезвостью. Ну, может, почти. Дима сразу же принялся ловить машину, размахивая руками, как ветряная мельница. Через пять минут Олежа не выдержал этого представления, и, откровенно говоря, заржал. — Стой! Ты похож на Дон Кихота. — А ты — на его лошадь, — парировал Дима. — Такой же тощий и упрямый. — Дим. — Олежа смахнул проступившую слезинку, и вдруг как-то слишком посерьезнел. — Че тебе? — Деньги у нас есть? Побрацкий замер в недоумении. Похлопал себя по карманам. В них отыскались мятый студенческий, три монеты по рублю и ягодная жвачка Orbit. — Ну и лажа… ты всё настроение мне испортил. Олежа проверил свои. Как и ожидалось — пусто. Даже телефона не нашлось — кажется, он остался в комнате. — Ноль, — он разочарованно развел руками. — Как — ноль? — Я, если ты не забыл, еще вчера вообще ни в чем материальном не нуждался. Дима перевел взгляд на убегающие огни фар, потом на Олежу, потом на дремлющую столицу… — Ну, — начал он философски, — Зато у нас есть опыт, новые воспоминания и лёгкая степень гипотремии. — Какая-какая степень? — Гипотермии. Ну, мёрзнешь когда. —он жестом позвал Олежу, — Айда за мной. *** «Китай-город» рано утром — это отдельный вид жести. Эскалаторы не работали, пришлось топать пешком. В переходе воняло чем-то подгоревшим и кошачьей мочой. У платных туалетов уютно пристроился бомж, и пара контролерш в юбках-миди изо всех сил пытались его растолкать. Олежа хватался за перила, шагая по спуску, потому что ноги его почти не слушались. — Ты еще в сознании? — Диму с завидной скоростью попускало опьянение, поэтому он обгонял Душнова на две ступеньки. — Частично. — Плохо звучит. — Я и выгляжу плохо… — Это да. Олежа хотел бросить что-нибудь колкое, но силы покинули его еще на третьем коктейле. Забил. Платформа практически пустовала. Лишь пара таких же оторв — девушка в ярком топе и парень, который спал стоя, прислонившись к колонне. Нужный поезд подоспел почти минута в минуту — старенький, с дребезжащими стёклами. Пассажиры в вагонах практически отсутствовали. Дима с Олежей сели в конец, плечом к плечу. Обитые сиденья ещё хранили полуночный холод. Несло железом, липкой сыростью и — неуловимо — чьим-то ванильным парфюмом, потерявшими название час назад, на другой ветке. Всю дорогу Дима что-то без устали болтал. Олежа не вдавался в подробности — он смотрел на него. На то, как тусклые лампы освещают его лицо, как он жестикулирует, как отливают зеленым пламенем его радужки… — …и она мне, значит, заявляет: «Ты вообще кто такой?», а я ей… — Дим, — перебил Олежа. — А? — Замолчи свой рот. — Почему это? Бошка разболелась? Бывает! Приедем, аспиринчика тебе разведу… — Нет. Я… я хочу запомнить, как ты молчишь. Дима и впрямь заткнулся. Шумно сглотнул, и, не выдержав чужих глаз, ставших вмиг какими-то чересчур мутными, отвернул голову. — Ты это сейчас в дрова или серьёзно? — тихо уточнил он. — Не знаю. — ответ Олежи был чистейшей правдой. Диалог сошел на нет. Ехали в тишине минут пять, может, десять. Слышно было только, как колеса выстукивали медленный ритм — не скачку, не марш, а что-то вроде колыбельной на стыках рельс. Тут внезапно Дима завозился. — Эй, — Олежа напряг слух, чтобы разобрать его негромкие слова. — Давай со мной? А то молчать долго я не умею, говорить ты не даёшь… компромисс, так сказать. Он вытащил откуда-то свои дешёвые проводные наушники, по-быстрому распутал их — вечно запутанные, чёрт бы их побрал — и протянул один Душнову. — Что будешь включать? — Хороший музон. — Дима ухмыльнулся. Он воткнул штекер в телефон, нажал на плей. Олежа вставил наушник, не скрывая интереса. Женский голос пронзительно запел прямо в барабанную перепонку: «Орфей, послушай меня, вызов мой не скинь Из ядовитых семян первые ползут ростки Разветвляясь под землёй, к солнцу тянутся». Дима просто смотрел в окошко, наблюдал за проносящимися мимо очертаниями тоннеля и иногда улыбался чему-то своему. Олежа осязал, как нагрелись чужие костяшки — парни сидели так близко друг к другу, что почти соприкасались. «Станут чёрною листвой, трава завянет вся Мне тревожно здесь одной, под луною мутной Что-то там пошло не так За окном утро Без тебя — трудно». Станции пролетали пустые. На перронах горело всё, но не было ни души, максимум — редкая фигурка в жилете с метлой, что провожала транспорт равнодушным взглядом. Олежа прикрыл веки. Все его существо качалось из стороны в сторону — от музыки, от принятых напитков, от Диминого дыхания рядом. Он расслабился, и повертел в уме мысль: «Если это не жизнь, то что же?». «Ночь так шла долго Хоть круши утварь Хоть в окна завой волком Новый день — welcome Ещё спит город Шелестит ветер И сигнал скорой». Когда парт закончился, и начался мужской, Дима пробовал тихонько подпевать — фальшиво, но с душой. Олежа, не в силах это терпеть, пнул его кроссовок своим. — Прекрати, будь добр. — пробурчал он, не открывая глаз. — А чего? Хорошо же! — Ты фальшивишь. Причем ужасно. — Это называется «авторская обработка». Не ценитель искусства ты, Душнов. — Я… Олежа хотел сказать что-то. Кажется, нечто очень важное — сравнимое с мирозданием. Но вместо этого провалился в царство Морфея на долгих двадцать минут. Проснулся он от ощущения, что его сильно трясут за плечо. — Выходим, засоня! Наша. Прежде, чем прийти в себя с концами, он заглянул Диме в лицо. И, конечно, ему это почудилось спьяну, но читалась там какая-то неопределенная, заботливая нега. *** В общежитии было спокойно. Марина Степановна, судя по всему, еще спала — в её будке мигала лампадка, но никого не видать. Из широких окон, сквозь вертикальные жалюзи пробивались первые молочные лучи солнца. Можно было разглядеть, как витают в воздухе пылинки. Дима поддерживал Олежу за спину, потому что тот брёл по траектории, близкой к синусоиде. — Ты как бухой ёж. — прошептал Дима, сдерживая смех. — У ёжиков короткие лапы! Я карлик, хочешь сказать? — Олежа возразил чересчур громко, и тут же шлепнул себя по губам, ругая за неосмотрительность. — Все-все! Прошу прощения. Не буянь, умоляю, нас на шампуры насадят… Они толкнули дверь 213-й. Дима щёлкнул выключателем — ничего не произошло. — Перегорела, собака. Или опять электричество обрубили. Походу, вампирами будем. — И так сойдёт. — пробормотал Олежа, постепенно осознавая, что не может больше находится в вертикальном положении. Он шагнул в комнату. Картинка перед ним плыла, а виски — тяжёлые и свинцовые — словно набили ватой. Порог, который он перешагивал немереное количество раз, почему-то стал высоким, как баррикада. Он неудачно зацепился за него штаниной, потерял равновесие и полетел вперёд. Дима не успел его поймать. Олежа рухнул на одеяло — на Димкино одеяло. Это он понял сразу, потому что почуял именно его шлейф. Простыня валялась смятой, подушка сбилась в ком. Он беспомощно чертыхнулся, силясь подняться, но мир поплыл, и вместо этого он только глубже утонул в дешевом постельном белье. А потом над ним оказался Дима. Олежа не понял, как это произошло. Может, он сам потянул его за рукав. Может, Побрацкий споткнулся о его лодыжку. Может, кто-то из них решил — на секунду, на полсекунды, — что так правильно. — Ну, приехали… ты в порядке? — Куда? — Он проигнорировал вопрос, потому что его состояние и без того было видно, как на ладони. — Спроси чего полегче, братан. Он стоял на коленях, нависая, и, кажется, алкоголь в его крови вновь начал набирать обороты. Олежа мог рассмотреть каждую родинку, каждую веснушку, каждый пляшущий чёртик в его зрачках. Он чувствовал Димкино горячее, как зной над асфальтом, дыхание. Бедное сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю округу. — Побрацкий, слезай… что на тебя нашло? Не последовало даже намека на ответ. Душнова повело от того, как пахнет его друг — подделкой «Adidas Moves», купленной на недавнюю стипендию, тусовкой и копеечным шампунем с нотами яблока. Он чувствовал тепло — весь Дима излучал его так мощно, что казалось, они лежат в одной печи. — Олеж, я… — выдохнул Дима, и его голос предательски задрожал. А дальше все, как при сне с высокой температурой. Дима медленно, очень медленно стал крениться ниже. Олежа забыл, что это такое — дышать. Кровать жалобно скрипнула под тяжестью двух тел… И вдруг — из-за соседней стенки — грохот. Дима дёрнулся, словно от пощечины. И, кажется, по-новой протрезвел. — Мать твою! Это Юляша, ёлки-палки. Вечно у нее что-то падает. Уронит совесть, дурында… Он отполз в противоположную сторону, не зная, куда деть свой взгляд, свесил через бортик ноги и сконфуженно кашлянул. А Душнов лежал пластом, глядя в никуда, не в состоянии пошевелить хотя бы одной своей мышцей. Кажется, он собирался попросить: «Вернись». Или: «Сюда иди». Или: «Пожалуйста». Но вместо этого утвердил коротко: — Спим. — Спим, — согласился Дима глухо, будто издалека. Олегсей кое-как перебрался к себе: чуть не шлепнулся второй раз, но справился. Нашарил вслепую плед и натянул по самый подбородок. — Спокойной ночи, — донеслось смущенно со стороны. — Ага. — Олежа зашелся в усмешке, — Только уже солнце шпарит. — Значит, утра? — И тебе — утра… Перед тем, как их обоих забрали в свои объятия сладкие грезы, они, пусть лежа порознь, думали об одном и том же.