Удивительный Цифровой Цирк: Сезон 2

Королёр сидел в широком кресле у низкого стола, укрытый слишком большим для него тёмно-зелёным покрывалом, которое Рагата зачем-то нашла в соседней комнате и теперь поправляла каждые несколько минут, будто от этого зависело его состояние. Рядом стояла чашка с горячим кофе, тарелка с аккуратно нарезанными сладостями, ещё одна чашка, которую Королёр даже не просил, и небольшой светящийся куб, выполнявший роль местной грелки. Рагата обхаживала его с такой настойчивой заботой, что сам он уже несколько раз пытался мягко сказать, что с ним всё в порядке, но каждый раз замолкал под её взглядом. — Тебе точно не холодно? — спросила она, в третий раз поправляя покрывало у его плеча. — Тут странная температура. Я не понимаю, она настоящая или просто Сифу нравится, когда его резиденция выглядит как кабинет таинственного злодея. Королёр слабо улыбнулся. — Рагата, дорогая, уверяю тебя, если я пережил резиденцию Архитектора, то сквозняк в резиденции Сифа меня не добьёт. — И всё же я принесу тебе ещё одну подушку. — Но у меня уже есть две! — Значит, будет три. Она развернулась так решительно, будто собиралась идти в бой, и Королёр не стал спорить. Стоило Рагате отойти к шкафу у стены, как взгляд его невольно вернулся к Помни. Та сидела чуть в стороне, на краю низкой чёрной платформы, которую Сиф, видимо, считал диваном. Она не вмешивалась в разговор, не предлагала Королёру чай, не задавала вопросов и даже почти не двигалась. Её руки лежали на коленях, пальцы были сцеплены слишком крепко, а взгляд упирался куда-то мимо всех — не в стену, не в пол, а в то место, где для неё, кажется, всё ещё продолжалась Пустота. После того как она нашла Королёра, выплакалась у него на груди и поняла, что хотя бы он жив, в ней словно что-то отключилось. Радость не исчезла, но она не смогла разогнать остальное. Она просто сидела, молчала и думала о чём-то настолько тяжёлом, что это беспокоило даже тех, кто боялся подступиться к ней с лишним словом. Кейн стоял у высокого окна, за которым тянулся зелёный город Сифа. Он тоже заметил это молчание, но пока не решался его нарушить. После боя с Архитектором он выглядел привычно, снова одним собой, без чужих голосов и лишних рук, но именно из-за этого казался особенно вымотанным. В его движениях уже не было прежней театральной лёгкости. Даже когда он пытался держать спину прямо, что-то в нём всё равно оставалось согнутым под тяжестью того, что пришлось пережить и отпустить. Королёр осторожно поставил чашку обратно на стол. — Помни... Она моргнула, словно услышала его голос с задержкой, и повернула голову. — Что? — Ты так долго молчишь, что я начинаю переживать сильнее, чем следовало бы человеку, которого только что вернули из резиденции самого опасного существа в Новой Земле. Помни попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. — Я просто думаю. — О чём? Она опустила взгляд на свои сцепленные руки. — О том, что он смог уйти. Кейн у окна едва заметно напрягся. Рагата замерла со взбитой подушкой в руках, не успев положить её к Королёру. — Дайз... — тихо сказала она. Помни кивнула. Несколько секунд она молчала, будто решала, стоит ли продолжать, потом всё же выдохнула: — Архитектор мёртв. Его клонов больше нет. Большинство ИИ тоже. И теперь Дайз просто... улетел обратно к людям. Как будто это нормально. Как будто он не стоял рядом с нами всё это время и не ждал момента, когда сможет занять его место. — Он не Архитектор, — осторожно сказал Королёр. — Да, — Помни подняла на него глаза. — Он хуже. В комнате снова стало тихо. Рагата наконец подошла к Королёру и положила ему третью подушку за спину, уже не пытаясь шутить. Кейн у окна чуть повернул голову, но ничего не сказал. Снаружи город Сифа продолжал светиться зелёными линиями, красивый и тревожный. Стук в то, что здесь заменяло дверь, прозвучал так резко, что Рагата вздрогнула и едва не уронила чашку со стола. — Я открою, — быстро сказала она, будто рада была получить хоть какое-то действие вместо молчания. Но открыть она не успела. Проход распахнулся сам, и в комнату почти ввалились Зубл и Гэнгл. Гэнгл держалась за руку Зубл обеими руками, её маска дрожала от волнения, а Зубл, едва переступив порог, сразу окинула комнату напряжённым взглядом, проверяя углы, окна, Кейна, Рагату, Помни — и только потом увидела Королёра. На её лице не было времени для постепенной реакции. — Королёр! Она бросилась к нему так резко, что едва не сбила стол. Чашки подпрыгнули, зелёный куб-грелка покатился к краю, Рагата успела поймать его обеими руками, а Зубл уже обнимала Королёра, прижавшись к нему всем своим телом так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если оставить между ними хоть немного воздуха. — Ты живой, — выдохнула она. — Твою мать, ты правда живой! Королёр, ошеломлённый её напором, сначала только поднял руки, а потом осторожно обнял её в ответ. — Рад видеть тебя, Зубл. — Не говори так спокойно, — пробормотала она ему в плечо. — Это бесит. — Прошу прощения. Я рад видеть тебя до неприличия сильно. — Уже лучше. Гэнгл стояла чуть позади, всё ещё держась ближе к двери, но её взгляд тоже был прикован к Королёру. Когда он улыбнулся ей, она обеими руками прижала маску к лицу, будто пыталась удержать эмоции на месте. — Королёр... — сказала она дрожащим голосом. — Мы думали, что тебя... — Я знаю, дорогая, — мягко ответил он. — Мне тоже сказали нечто похожее. Рагата не выдержала и шагнула к Гэнгл. Та тут же обернулась, и уже через секунду они обнимались не так резко, как Зубл с Королёром, но не менее крепко. Рагата закрыла глаза, прижав Гэнгл к себе, а та тихо всхлипнула, будто только сейчас позволила себе понять, что наконец-то вернулась. — Я так рада, что ты здесь, — сказала Рагата. — Я так скучала по вам обеим... — Я тоже, — прошептала Гэнгл. — Прости, что мы ушли. — Ничего, — Рагата отстранилась и взяла её за плечи. — Это неважно... вы снова здесь и это главное. Кейн подошёл к ним, всё ещё немного неуверенный, словно боялся, что любое резкое движение сломает хрупкое возвращение. Зубл, отпустив Королёра, принялась обнимать уже Кейна. Тот ответил тем же, — а затем, когда они слегка отстранились, устало улыбнулся. — Рад, что вы обе целы, — сказал он. — Ну, целы — это громко сказано, — буркнула Зубл, но без привычного яда. — Спасибо. Очередь дошла до Помни. Зубл посмотрела на неё последней. В комнате сразу стало заметно, насколько это не случайно. Взгляд Зубл не был ненавидящим, но в нём всё ещё лежало то, что не могло исчезнуть за одну неделю: обида, страх, мерзкое воспоминание о концерте, чужой поцелуй, Гэнгл в руках Дайза и собственный голос, выкрикивающий место, где прятались друзья. — Привет, Помни, — сказала Зубл. Слова были ровными. Слишком ровными. Помни подняла на неё глаза. — Привет. Этого могло хватить, чтобы комната снова провалилась в неловкость, но Гэнгл вдруг сделала шаг вперёд. Она отпустила руку Зубл, подошла к Помни и остановилась перед ней, словно не до конца понимая, можно ли обнять человека, на которого по идее нужно злиться. Помни смотрела на неё почти настороженно. — Помни, — тихо сказала Гэнгл. — Я очень рада, что ты жива. И обняла её. Помни не сразу ответила. Её руки остались на коленях, плечи напряглись, лицо замерло, будто она ожидала от Гэнгл чего угодно, кроме тепла. Потом что-то в ней дрогнуло. Она медленно подняла руки и осторожно обняла Гэнгл в ответ, сперва почти не касаясь, а затем крепче. Глаза её заблестели, но она не заплакала — только опустила голову, прижавшись щекой к маске Гэнгл, и выдохнула так тихо, что услышали, наверное, только они двое. — Спасибо. Когда все наконец расселись, комната стала теснее. Королёр остался в кресле, Зубл устроилась на подлокотнике рядом с ним так, будто это было её законное место, Гэнгл села ближе к Рагате, но всё равно держала Зубл за руку. Кейн вернулся к окну, хотя теперь стоял не спиной к остальным, а вполоборота. Помни снова заняла место на краю платформы, но после объятия Гэнгл её молчание уже не выглядело таким сухим. Первой заговорила Рагата. — Королёр как раз собирался рассказать, что с ним было. — Не то чтобы собирался, — мягко поправил Королёр. — Скорее вы все смотрели на меня так, что я понял: избежать рассказа мне не получится. — Сразу скажи: он жестоко к тебе обращался, когда держал тебя в плену? — спросила Зубл. Королёр ответил не сразу. Он опустил взгляд на чашку, провёл пальцем по её краю, словно искал в гладкой поверхности правильную формулировку. — Это странно прозвучит, но нет. Во всяком случае, не в том смысле, в каком вы, вероятно, себе представляете. Я не мог покинуть резиденцию, это правда. Все выходы контролировались, переходы были закрыты, а попытка уйти без разрешения, думаю, закончилась бы для меня плохо. Но он не обращался со мной как с заключённым. У меня была комната, много книг, окна с красивым видом... искусственным, конечно. Он позволял мне ходить по всем залам, подолгу со мной разговаривал... — Очень мило, — холодно сказала Помни. — Запер человека в своей резиденции и дал ему книжки. Благодетель. Королёр посмотрел на неё без упрёка. — Я не защищаю его, Помни. — А похоже на то. — Нет, — мягко, но твёрдо ответил он. — Я говорю, что он не был тем, чем ему, возможно, хотелось казаться даже самому себе. Может, он и был чудовищем — но я знал его гораздо дольше любого из вас, и с ним не всё так просто. Зубл нахмурилась. — Он сказал тебе, что мы мертвы? Королёр закрыл глаза. — Да. Он сказал тогда, что Цирка больше не существует, хотя об этом он не солгал, что Кейн уничтожен, что вы все тоже погибли и что это было необходимо. Он говорил это спокойно, даже... бережно. Знаете, как врач, который сообщает плохую новость и заранее знает, что пациент не выдержит. Гэнгл прижала руку к маске. — Боже... — Я выдержал, — продолжил Королёр. — Но не сразу. Сначала я пытался спорить, требовал доказательств, потом ждал, что он ошибётся в деталях, что где-то проговорится, что это манипуляция. Но шли дни, недели, он был убедителен, а я... а я был один. Рагата осторожно положила руку ему на плечо. — Королёр, дорогой... — Всё в порядке, — сказал он, хотя по его голосу было ясно, что это не совсем правда. — Я впал в состояние, которое не хочу описывать слишком подробно. Апатия — слишком аккуратное слово, а депрессия — слишком человеческое. Я просто перестал ждать. Ел, читал книги, смотрел в окна, отвечал ему во время наших бесед. Мне казалось, что если все вы действительно погибли, то во мне тоже не осталось ничего, кроме привычки продолжать просто существовать. Помни смотрела на него уже без прежнего презрения, но челюсть у неё была сжата. — А он? — спросил Кейн тихо. — Что делал он? Королёр повернулся к Кейну. — Пытался со мной подружиться. Слова прозвучали так странно, что даже Зубл на несколько секунд потеряла готовый язвительный ответ. — Чего? — наконец спросила она. — Да, я понимаю, как это звучит. Но он действительно пытался. Не только как с бывшим коллегой или свидетелем старого проекта. Ему хотелось, чтобы я... признал его. Понял. Разговаривал с ним не как с тюремщиком, а как с кем-то, кто тоже всё потерял. — Он всё потерял, потому что сам превратил всё вокруг в кошмар, — резко сказала Помни. — Верно, — кивнул Королёр. — И всё же это не отменяет того, что он был сломан. Я видел это вблизи. Он говорил о Новой Земле так, будто до сих пор держал в руках мечту, хотя от неё уже остались только страх, контроль и мёртвая дисциплина. Он был человеком, которого предавали люди, обстоятельства, собственные ИИ, сама реальность, которую он пытался победить. И каждый удар не останавливал его, а убеждал, что нужно сжать систему ещё сильнее. Ещё точнее. Ещё беспощаднее. В какой-то момент мечта перестала быть целью и стала клеткой, в которой он сам оказался первым заключённым. — Мне его пожалеть? — презрительно спросила Помни. Королёр покачал головой. — Нет. Жалость была бы слишком простой. Понимание — не оправдание. Я не прошу простить его и сам не прощаю. Я только говорю, что он не родился Архитектором в том виде, в каком вы его увидели. Он стал им постепенно — через страх, одиночество, одержимость и уверенность, что чудовищная цена всё ещё может быть разумной, если в конце получится построить рай. — Не получилось, — сказала Помни. — Да, — согласился Королёр. — Не получилось. Несколько секунд никто не говорил. В этой тишине имя Архитектора будто окончательно потеряло силу. Он больше не был ни богом Новой Земли, ни Пузырьком, ни тайной внутри Цирка, ни голосом над всеми. Он стал мёртвым человеком, который построил слишком большую клетку и умер внутри неё. Зубл первой разрушила паузу. — Ладно. Он был сложным психом с трагичной биографией. Принято, о'кей. Теперь можно поговорить о том, что мы с Гэнгл неделю жили в цифровой дыре над лавкой, где пахло пылью, мокрым деревом и чужими проблемами? Гэнгл тихо фыркнула, и это неожиданно помогло всей комнате снова задышать свободно. — Там было не так плохо, — сказала она. — Конечно, не так плохо. У нас был замок, который не закрывался с первого раза, окно с видом на чужие простыни и сосед, который каждый вечер ругался с навигационной панелью. — Зато была вода. — Гэнгл, пожалуйста, не начинай снова про воду. Рагата удивлённо посмотрела на неё. — Про какую воду? Гэнгл чуть оживилась. — Там был прибрежный мир с очень красивой водой. И он был настоящий... ну, насколько здесь что-то может быть настоящим, разумеется. Мосты, мастерские, старые дома, лавки. Люди постоянно куда-то ходили, спорили и работали. Никто на нас особо там не смотрел. — В этом и был смысл, — сказала Зубл. — Нам нужен был мир, где всем плевать. Не слишком чистый, не слишком важный и не слишком пустой. Такой, где две странные девицы могут снять комнату без вопросов и никто не будет строить из себя службу безопасности. — Вы сняли комнату? — спросил Кейн. — Над ремонтной лавкой, — ответила Гэнгл. — Хозяйка была грубая, но хорошая. Зубл ей помогала. Зубл скрестила руки. — Я не помогала. Я разбирала старые механизмы, таскала ящики, чинила замки и отпугивала идиотов. За это меня ценили. — А я делала декоративные панели, — добавила Гэнгл. — Волны, птиц, окна, светящиеся узоры. Не шедевры, но людям нравилось. Рагата улыбнулась. — Звучит как нормальная жизнь. Гэнгл посмотрела на Зубл, но та отвела взгляд. — На какое-то время так и было, — тихо сказала Гэнгл. — Мы ходили за покупками, возвращались домой, спорили, что чинить первым — окно или замок. Зубл говорила, что красиво — это когда дверь закрывается. — И я была права. — А я говорила, что красиво — это не то же самое, что нормально. — И ты тоже была права, но не зазнавайся. На несколько мгновений эта короткая перепалка почти вернула их к чему-то обычному. Но потом Гэнгл опустила глаза, а Зубл перестала изображать раздражение. Рагата сразу заметила перемену. — Что случилось потом? Зубл глубоко вдохнула. — Потом он нас нашёл. Помни подняла голову. — Дайз? — А кто блядь ещё? — Зубл попыталась сказать это резко, но голос сорвался в конце. — Мы были тогда на набережной, просто шли домой. У Гэнгл был свёрток с какими-то материалами для её панелей, — я помню эту тупую деталь, потому что свёрток выпал у неё из рук, когда он заговорил. Гэнгл сжала её пальцы. — Он сказал... — Неважно, что он сказал, — как можно скорее перебила её Зубл. Её лицо исказилось от отвращения. — Важно, что у нас вся жизнь пронеслась перед глазами, когда мы его увидели. Рагата побледнела. — Зубл... — Он висел над нами в небе, — продолжила Зубл. — Он просто спросил, где прячетесь вы. Кейн медленно опустил взгляд. — И ты... сказала. — Да... Да, я сказала... Потому что он схватил Гэнгл, — сказала она, нервно сглотнув, а Гэнгл боязливо сжалась, снова вспомнив тот страшный момент. — Он... он сделал движение, будто собирался.... Я... я даже не успела подумать. Я просто закричала, ребят... И я сказала ему всё... Гэнгл тут же повернулась к ней. — Зубл... — Нет, дай мне сказать. — Зубл подняла руку, но не отпустила её пальцы. На глаза навернулись слёзы. — Я сдала вас. Всех. Я понимаю, что я наделала. Я знала, что после этого он придёт сюда, к вам... и всё равно сказала, потому что он держал её в руках, и я не могла... я не могла допустить, чтобы он... Я не прошу делать вид, что это нормально, я просто... Простите меня. Я не знаю, что ещё мне сказать... Простите меня... Рагата подошла к ней. — Зубл, — сказала она мягко, — тебе не за что просить прощения. — Есть. — Нет. Он угрожал Гэнгл. Ты просто испугалась за человека, которого любишь. Это не предательство — это он поставил тебя в ситуацию, где любой выбор был бы ужасным. Кейн тоже подошёл ближе. Он выглядел виноватым, будто считал, что должен был как-то предотвратить и это. — Рагата права. Ты не привела его к нам по своей воле. Он вырвал ответ силой. — Ну да, — горько сказала Зубл. — Очень утешительно. Получается, я просто отлично ломаюсь под давлением. — Потому что ты любишь Гэнгл, — сказал Кейн. — Я бы по-настоящему осудил тебя только если бы ты позволила ему убить её у тебя на глазах. Помни молчала дольше остальных. Как ни странно, Зубл как будто ждала именно её ответа и боялась его больше всего. Возможно, потому что ещё недавно обвиняла её почти в том же самом, а возможно, потому что сама не знала, простила ли Помни себе хоть что-нибудь. Наконец Помни сказала: — Рагата права — тебе не за что себя винить. Если бы я была на твоём месте и он точно так же держал Джекса... я бы сказала что угодно. Помни опустила взгляд. — И сделала бы что угодно. Лицо Зубл едва заметно дрогнуло. Она тихо выдохнула и кивнула. — Спасибо. Сказано это было так просто и так искренне, что Рагата отвернулась к столу, делая вид, что поправляет чашку. Гэнгл покрепче прижалась к Зубл плечом. Королёр смотрел на всех с печальной мягкостью человека, который слишком хорошо понимал, как легко война превращает любовь в повод для вины. — Значит, теперь он знает, где мы, — сказал Кейн. — Он уже приходил, — напомнила Помни. — Да, но тогда он хотел сделки. Теперь Архитектора больше нет. Слова Кейна вернули комнату к тому, от чего все на несколько минут почти убежали. Новый режим Дайза уже не был теорией — он был фактом, который висел над Новой Землёй так же тяжело, как Пустота над небесным сводом. Рагата медленно села рядом с Гэнгл. — Что происходит сейчас в мирах? — Полный швах, — сказал Кейн. — После той бойни осталось слишком мало творческих ИИ. Даже если бы Дайз вдруг решил вести себя как нормальный правитель, система уже не справляется. Слишком много миров и слишком много людей, — мы не успеваем обслуживать всё. Сиф пытается распределять нагрузку, оставшиеся ИИ тоже, но они не могут быть везде. Даже я вернулся к своим прежним обязанностям, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, но боюсь, это всё равно что швырять камни в море. — А Дайз? — спросила Зубл. Кейн посмотрел на неё. — А Дайзу, похоже, плевать. — Естественно, — тихо сказала Помни. — Он получил то, что хотел. — Власть? — спросила Гэнгл. Помни покачала головой. — Право делать всё, что он хочет. Королёр задумчиво опустил глаза. — Тогда он опаснее Архитектора. — Конечно опаснее, — резко сказала Помни. — Архитектор хотя бы верил, что строит что-то, а Дайз просто ебанутая мразь, которая хочет, чтобы никто больше не мешал ему убивать. А ты, Кейн, очень невовремя решил сыграть в благородство и отпустить тех двоих. — Я дал слово, Помни, — твёрдо отчеканил Кейн. — Считаю эту тему закрытой. — Ты... больше не связан с тем синим ИИ? — спросила Зубл, обращаясь к Кейну. — Вот именно, — ответила за него Помни. — Тем самым он снова стал небоеспособным именно в то время, когда мы наиболее уязвимы. — Помни, — терпеливо перебил её Кейн. — Я знаю, что с тактической точки зрения это было ошибкой. Но я просто не могу ещё раз лишить кого-то собственной воли. Только не снова. Все присутствующие невольно вздрогнули. — А где Сиф? — поинтересовалась Гэнгл, решив немного разрядить обстановку. Кейн нахмурился. — Он отлучился. — Куда? — спросила Рагата. — Не знаю. Помни медленно повернулась к нему. — В каком это смысле ты не знаешь? — В прямом. Он сказал, что ему нужно куда-то, и я сомневаюсь, что он отправился на свою работу — иначе он бы просто ничего мне не говорил.

***

Кабинет покойного Архитектора оказался куда роскошнее, чем он себе представлял. Если бы Кейн оказался здесь, он бы непременно узнал в этом кабинете свой бывший офис — только этот был намного крупнее, а вместо миров приключений здесь располагались платформы с такими же шарами, только огромными — они отвечали за все тридцать девять миров Новой Земли. Дайз лежал в золочёном кресле, завалив обе ноги на стол и покуривая сигару, от которой к потолку бежали стайки мыльных пузырей. Вместо эмблемы компании C&A с левой стороны груди теперь красовалось его собственное имя. Блаженная поза диктатора лучше всего говорила о его бодром расположении духа — именно поэтому он так обрадовался гостю. — А, конкурирующая организация! — воскликнул он, приветливо улыбаясь и переставляя местами ноги на столе. — С чем пожаловать изволили? — Давай обойдёмся без церемоний, — глухо ответил Сиф. — Ты вообще выходишь на улицу посмотреть, что происходит с нашими мирами? — Только на сцену и то я смотрю лишь на экраны с собственным изображением, — самодовольно ответил Дайз. — А что? — Действительно, — хмыкнул зелёный ИИ. — Всё вокруг катится к чертям, а тебе весело? — А мне, по-твоему, не должно быть похуй? — спросил Дайз, и на секунду его улыбка утратила всякое добродушие. — Резонно, — согласился Сиф. — Но тогда на кой ты вообще выступаешь перед публикой, которая очень скоро возненавидит Новую Землю как среду для существования? Или ты думаешь, что сможешь поддержать разваливающуюся систему лишь одними своими концертами? — Знаешь, я думаю вообще завязать с карьерой певца, — задумчиво произнёс Дайз. — После смерти Архитектора и после того, как сюда перестали прибывать новые люди, петь стало попросту скучно. Тем более зачем мне это нужно, когда я теперь могу делать вообще что захочу? — Именно об этом я и пришёл поговорить с тобой в первую очередь, — сказал Сиф. — Дружище, поезд ушёл, — доброжелательно произнёс Дайз. — У нас был уговор — я помогаю вам с Архитектором, а вы даёте мне контроль над всем и вся. Не устраивает? Тогда ты знаешь, что вас ждёт в таком случае. Мы договорились, что я не буду вас трогать, пока вы мне не мешаете. Я что, неясно выразился? — Ясно, — пробормотал Сиф. — Более чем ясно блядь. Но я думаю, что имею право потребовать от тебя поправки в одном пункте нашего договора. — И какой же? — надменно поинтересовался Дайз. — В список неприкосновенных... я требую внести также и всех людей, проживающих в моём мире. — Ещё чего! — рассмеялся Дайз. — Они что, другого сорта? С хуя ли я буду их не трогать? — Потому что я этого требую и потому что тебе не сложно это выполнить. — Сиф, дорогой ты мой, — Дайз убрал ноги со стола и нагнулся к собеседнику поближе. — Я здесь главный. Я могу делать всё, что захочу, а ты имеешь на меня ноль рычагов давления. Люди готовы простить мне даже убийства — так что тебе нечем мне угрожать, а значит, ты не можешь ничего у меня требовать. И если я захочу убить кого-то из твоего мира, то я выпотрошу его, как свинью. Уяснил? А теперь проваливай — ты начинаешь портить мне настроение. Сиф постоял какое-то время, словно не зная, что ему сказать. Потом молча развернулся и направился было к выходу, но у самой двери он неожиданно остановился. — Думаешь, мне нечем на тебя надавить? — с какой-то непонятной насмешкой спросил он. — В природе просто не существует ничего, что может быть для меня угрозой, — самодовольно промурлыкал Дайз, снова откидываясь в кресле. — Я бы так не сказал, — не согласился Сиф. — Может, ты не боишься, что кто-то скажет о тебе, что ты монстр... Но это ведь не единственное, чего ты боишься. — Я не боюсь ничего, — твёрдо сказал Дайз, но Сиф всё же уловил в его голосе слабую, едва различимую нотку неуверенности. Тогда он сделал вид, что сменил тему. — Ты был одним из первых оцифрованных людей Новой Земли, — начал он. — Да, ты был не в первой сотне, но ты появился здесь ещё в те времена, когда из всех ИИ Новой Земли существовал лишь один я. Знаешь, что это значит? Сиф повернулся к Дайзу и уставился всеми глазами прямо в его визор. — Это значит, что твой скан, так же, как и все сканы тогдашних людей, проходил через мои руки... или, лучше сказать, через мою систему анализа полученных данных. Я не просто видел твой скан — я прочитал всю твою личность, всю до мельчайшего воспоминания. Так что я знаю о тебе буквально всё — даже то, что знаешь о себе только ты сам. Мне ведомы твои самые сокровенные мысли, твои самые запретные желания... и твои самые глубокие страхи. Дайз... впервые не ответил. Он будто проверял, не блефует ли его собеседник. — Я завладел твоим вниманием — отлично, — сказал Сиф. — Знаешь, ты столько раз кричал о том, какой ты из себя особенный, что ты не человек, что ты получаешь удовольствие отнимать у человека жизнь и смотреть ему при этом в глаза, и что выступления на сцене во многом дают тебе то же ощущение, хоть и не полностью. Но задавался ли кто-то вопросом, чем на самом деле продиктовано всё это? Или вот ещё: если ты такой страшный маньяк и кровопийца, то чего ж ты никого не убил в реальном мире? Чтобы не выдать себя перед людьми? Вроде и правда... но настоящая правда звучит гораздо реалистичнее, и, что самое важное — не в выгодном для тебя свете. Он шагнул ближе. — Ты ведь и правда готов был разорвать на части любого, кто косо на тебя посмотрит. Но вот что странно: почему-то за всю свою жизнь ты в такие моменты обычно проглатывал свои желания и угодливо улыбался человеку, которому хотел выпустить кишки наружу. Конечно же тебя не сдерживала мораль — ты психопат, который даже не понимает, что это такое. Дело, конечно же, не в этом. Так в чём же? Ты не убил никого только по одной простой причине — ты боялся. Не морали — закона. Ты боялся, что загремишь в тюрячку и лишишься всего, а как ебать тебя там будут, ох мама моя родная, роди меня обратно! Жажда убийства стала для тебя культом поклонения: ты мечтал об этом всю свою жизнь, в своей голове и своих снах ты жестоко расправлялся с людьми, в то время как в реальности ты доброжелательно улыбался им в лицо, приветливо жал им руки и даже пальцем не шевелил для того, чтобы причинить вред хоть кому-то — и не потому, что ты щадил врага, а лишь только потому, что ты просто до усрачки боялся последствий. Звучит уже далеко не так благородно и красиво, да? Дайз молчал, в то время как Сиф напротив — только начинал входить во вкус. — Ты говоришь, что сцена даёт тебе такую же власть над душой человека в момент убийства — но ты никогда не раскрывал эту деталь своей души до конца. Пение для тебя не было искусством — оно было отдушиной, единственным местом, где ты на короткое время мог получить над людьми власть... чтобы потом снова мучаться, когда концерт закончится и все разойдутся по домам. Ты никогда не мечтал о карьере певца, хотя ты с лёгкостью смог бы её сделать, если бы не твоя ненависть ко всему живому. Ты мечтал только об одном — безнаказанно убивать, и ты так сильно ненавидел людей за то, что ты ничего не можешь им сделать, что твоя психика придумала отговорку, что ты не человек — но на деле ты был лишь очень слабый, жалкий и трусливый человек. И кое-кто это знал. Тут уголки рта Дайза начали странно подёргиваться. — Ты мечтал убить каждого человека, который унижал тебя своим существованием — но больше всего на свете ты мечтал убить свою мать. Да, именно её ты ненавидел больше всех, потому что между ней и прочими людьми было одно ма-аленькое отличие... она знала, что творится в твоей голове. Она знала, как сильно ты жаждешь её убить. Она знала это — и она смеялась над этим. Таких как она вы, люди, называете деспотами, верно? Она отлично знала, что ты слишком труслив, чтобы поднять на неё руку — и она пользовалась своей безнаказанностью как только могла. Она унижала тебя каждый день твоей жизни, обращаясь с тобой, как со зверёнышем — и она даже не ненавидела тебя. Она презирала тебя и смеялась над тобой — а ты ничего не мог с ней поделать, потому что боялся. Самое, сука, смешное, что ты корчишь из себя нечеловека — но при этом ты так зависел от людей и боялся лишиться их расположения, что не тронул никого даже пальцем и прожил всю свою жизнь в вечном желании убивать и страхе за последствия. Как же ты жалок, Дайз. Ты ведь оцифровался сюда именно потому, что тебе обещали исполнить все твои мечты. Сиф издал смешок. — Ты думал, что здесь ты не будешь скован ничем и будешь делать что хочешь? Как бы не так. Давай я побуду для тебя твоей мамочкой, а, Дайзи? Что скажешь? Это будет прекрасное воссоединение семьи. Теперь слушай меня внимательно — если ты хоть пальцем тронешь любого человека, как из моего мира, так и из других, если ты хоть пальцем тронешь меня, Кейна, Помни или кого бы то ни было — я... Договорить он не успел. Стол Архитектора разорвало в мелкие щепки от резкого, молниеносного рывка, который проделал Дайз, мгновенно оказавшись прямо перед Сифом. Одно движение — и огромная оранжевая рука пробила зелёное тело Сифа насквозь, забрызгав весь кабинет жидкой энергией. — ИДИОТ!!! — завопил Сиф, но голос тут же сорвался на сип. — Ты же меня не дослушал... — Я услышал достаточно, — процедил Дайз. — Ты никому об этом не расскажешь. И я не тот, что прежде. И я больше ничего не боюсь. И я! Не! Слабый!!! — Телевышка... — прохрипел Сиф, из последних сил удерживая энергию, чтобы не отключиться прежде времени. — Та локация с телевышкой... Мы загрузили туда вирус во время атаки... Весь наш с тобой разговор был записан — его запись уже там... Она должна была включиться только если я умру... Или если бы ты оказался достаточно близко от вышки, на случай, если ты просто попытаешься её разнести... Или по моей прямой команде... Но я не хотел это использовать... Но ты... Идиота кусок... Ты не оставил мне выбора... С гортанным проклятьем Дайз отбросил от себя тело зелёного ИИ и на полной скорости устремился к ближайшему выходу из резиденции Архитектора. — Кейн, прости... — прошептал Сиф, прежде чем замолчать навсегда. А Дайз в итоге даже не стал искать выход. Он мчался через резиденцию, как оранжево-чёрная молния, снося коридоры, арки и декоративные колонны, будто само здание посмело встать между ним и той проклятой телевышкой. Он вылетел из резиденции Архитектора, пробив стену всем своим телом. Пустота распахнулась перед ним рваным бело-фиолетовым разрезом. Дайз влетел в неё на полной скорости, не разбирая маршрута, не выбирая направление, не думая о том, что делает. Главное — добраться. Разнести. Заткнуть. Остановить запись, пока её не увидели, пока Сифов голос не расползся по мирам, пока люди не услышали то, что не должны были слышать никогда. Но он опоздал. Первый попавшийся мир встретил его огромной площадью, серыми зданиями и десятками экранов, развешанных над улицами. На каждом из них был их только что прерванный диалог. Дайз застыл в воздухе. На одном из соседних экранов было лицо самого Дайза во время этого разговора — не то лицо, которое он показывал публике, не выверенная улыбка кумира и не хищная маска победителя. Там был он в момент, когда Сиф говорил о его матери. Оранжевое лицо дёргалось, рот пытался удержать улыбку и не мог, визор расширялся слишком резко, пальцы сжимали край кресла с такой силой, что золото под ними гнулось. Он выглядел не великим, не страшным, не недосягаемым. Он выглядел пойманным. Загнанным в угол. Испуганным. Дайз смотрел на это лицо так, будто увидел чужого человека, случайно надевшего его тело. Несколько секунд он не летел вообще — только висел над площадью, а внизу люди поднимали головы к экранам, переглядывались, не понимая, что происходит. Кто-то шептал его имя. Кто-то смотрел на запись с открытым ртом. Кто-то переводил взгляд с экрана на настоящего Дайза, зависшего над ними, и обратно — словно впервые сопоставлял сценический образ с тем, что теперь показывали всему миру. Дайз медленно опустился ниже. Его ноги коснулись площади почти бесшумно. Люди вокруг отступили, но не сразу. В их движениях ещё не было единого страха — только растерянность, шок, попытка понять, правда ли они слышат то, что слышат. Дайз стоял среди них, смущённый, с застывшей улыбкой, которая больше не знала, какую форму ей принять. Он привык к крикам, к восторгу, к ненависти, к ужасу, к мольбам, но не к этому взгляду — не к молчаливому, ошарашенному недоумению людей, которые вдруг увидели не бога сцены, а что-то совсем другое, что-то, что Дайз так тщательно скрывал ото всех. Впервые за всю свою жизнь он не знал, что ему делать. Из толпы по направлению к Дайзу вышел какой-то человек, чей аватар показался ему смутно знакомым. — Дайз... привет... — пробормотал он, явно волнуясь. — Я надеюсь, ты помнишь меня... Я... Дайз кивнул. Да, он вспомнил, кто это. Это был его ярый фанат, который невольно запомнился Дайзу одним-единственным отличительным фактом — он смог пробиться к нему ради автографа целых четыре раза. Такого достижения на памяти певца не было ещё ни у кого их цифровых людей. — Послушай... — сбивчиво говорил фанат. — Я понимаю, что ты напуган и растерян... Мы все это понимаем... Но тебе не обязательно бояться открыться нам! Твоя мать, видимо, была очень жестокой женщиной, раз она так сильно тебя тиранила... Но это в прошлом! Пойми, Дайз — мы все тебя любим, даже таким! Мы не отвернёмся от тебя — мы всегда поддержим тебя, как только ты этого захочешь! Тебе не нужно быть одному — у тебя есть мы! Дайз невольно отпрянул, а нижняя челюсть заходила в стороны. Он не поверил своим ушам. На миг в его холодном сердце впервые затеплилось что-то трепетное, что-то, отчаянно потянувшееся к этому лебезящему человечку и всем, кто с улыбкой кивал рядом с ним. Всего на миг эти люди показались ему такими... родными... А потом что-то резко ворвалось в его разум — что-то ревущее, звериное, голодное... смертельно раненое. — ЖАЛОСТЬ?! КО МНЕ?! НЕТ!!! — взвизгнул Дайз, набрасываясь на фаната. Оранжевые пальцы певца сомкнулись, дёрнули в разные стороны, и цифровое тело разлетелось на треснувшие световые слои, вывернутые изнутри, словно он грубо разорвал живую картинку прямо посреди кадра. — Я ПОКАЖУ ВАМ, КТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ ЖАЛКИЙ!!!!! Толпа перед ним в ужасе расступилась, не сразу поняв, что последняя возможность говорить с ним исчезла навсегда. Ещё секунду назад люди уже тянули к нему свои руки и сердца, пытаясь доказать ему, что он не один, что даже так они всё равно его любят, — но они не поняли, что каждая такая фраза, каждое дрожащее сочувствие ранило Дайза сильнее любой атаки Архитектора. Ведь они увидели в нём не идола, не защитника, не вселенскую звезду, а жалкое отражение мертвеца, который ещё при жизни прославился как самое жалкое создание на Земле. Они пожалели его — и теперь, когда крик несчастного фаната оборвался, пространство наполнилось не паузой перед новой речью или песней, а чем-то совершенно иным... мёртвым мигом, прозвучавшим как окончательный приговор перед массовой казнью. Сначала Дайз не двигался быстро. Один шаг — и ближайшие люди отлетали от него, будто по площади прошла невидимая волна. Аватары несчастных вспыхивали изнутри, ломались и падали, оставляя после себя дрожащие силуэты, которые распадались прежде, чем касались пола. Второй — и целый ряд зрительских платформ над площадью выворачивался вниз, как сломанный позвоночник, вместе со всеми теми, кто на них стоял. Третий — и половина фасада огромного здания с трансляционными экранами втягивалась внутрь, перемалывая тех, кто пытался укрыться в вестибюле, стирая их формы слоями, будто само здание пожирало людей. А они бежали — в разные стороны, бессмысленно, сталкиваясь, падая, цепляясь друг за друга. Кто-то всё ещё звал его по имени, но эти голоса больше не были словами для Дайза — они превратились в шум живого существования, который нужно было беспощадно оборвать. Никто не должен был знать о его слабости — а теперь о ней знают все. Новая Земля была попросту обречена. Он поднял руку, и улица перед ним вытянулась в длину, будто кто-то резко изменил перспективу. Бегущие оказались дальше друг от друга, чем были, но не дальше от него. Пространство сжалось вокруг них отдельными клетками: каждый человек на несколько секунд остался один в маленьком прозрачном объёме, достаточно большом, чтобы он видел чужую смерть, и достаточно тесном, чтобы не мог от неё отвернуться. Дайз с наслаждением сжал пальцы — и клетки схлопнулись почти одновременно, озарив площадь сотнями коротких вспышек. Люди исчезали так, будто их существование признавалось ошибочным и исправлялось на глазах у тех, кто ещё оставался. Крик, свет, обрыв формы и вот оно — пустое место, где ещё секунду назад была настоящая живая личность. Местный ИИ попытался было вмешаться и открыть для людей эвакуационные порталы, но Дайз даже не повернул к нему головы — он просто ударил в землю ногой, и голубые линии ИИ дёрнулись, как нервы под током; переходы захлопнулись на полпути, разрезая маршруты эвакуации на бессмысленные половины. Люди, которые уже почти успели нырнуть в открытые проходы, врезались в закрывшийся воздух и попадали обратно под ноги бегущей толпе. ИИ попытался восстановить переходы, но Дайз оказался рядом с ним быстрее. Его рука вошла в цифровой аватар по локоть, затем резко вышла обратно, вытягивая за собой пульсирующий клубок системного света. Фигура ИИ рассыпалась, и мир на секунду ослеп, а когда люди снова смогли открыть глаза... над площадью больше не было цельного неба. Прямо над ними разверзлась всепоглощающая Пустота. Бело-фиолетовые слои невозможного пространства нависли над городом, скользя друг по другу под углами, которые человеческий взгляд не мог даже осознать. Те, кто поднял головы, закричали теперь уже не только от страха перед Дайзом, — сам вид Пустоты ломал их сознания. Кто-то зажал глаза руками, кто-то упал на колени, кто-то начал смеяться, будто это был единственный способ не рассыпаться сразу. Дайз посмотрел вверх — и взлетел. Он не покинул мир — он порвал его собой. Его тело ушло в Пустоту, а за ним потянулся весь повреждённый сектор, будто весь мир оказался зацепленным за крюк. Площадь выгнулась к рушащемуся небу, дома начали отрываться от фундамента, улицы поднимались пластами, люди срывались вверх, цепляясь за фонари, перила, чужие руки, и всё это — от одного существа, которое разгонялось через рану между мирами. Он протащил за собой куски этого города, и они разлетелись по всей Пустоте, как мусор, вынесенный в вакуум. Следующий мир он снёс уже на скорости. Он был огромным, многоуровневым, с башнями, соединёнными мостами, и тысячами людей, которые даже не знали, что смерть уже несётся к ним из соседнего слоя реальности. Дайз врезался в него сбоку, не выбирая цель, не снижая темпа, и прошёл через весь город по диагонали. Башни не просто падали: они будто сначала теряли смысл. Верхние этажи оказывались внутри нижних, мосты соединялись с собственными отражениями, лифтовые шахты распахивались наружу, и люди в них на мгновение зависали в воздухе, прежде чем их аватары сжимало невыносимым давлением душащего пространства. Там, где пролетал Дайз, оставался тоннель, но не пустой — его стены были выстланы мерцающими отпечатками тех, кого он задел не телом, а цепным разрушением мира вокруг них. Третий на его счету мир славился своими зонами отдыха: мягкие цвета, округлые здания, искусственные деревья с яркими листьями, просторные залы, в которых люди в последнее время не столько отдыхали, сколько прятались от новостей, надеясь, что сюда катастрофа постепенного увядания Новой Земли не доберётся. Дайз не пролетел через него сразу — он остановился над площадью, наклонил голову, а затем опустился вниз. Никто так и не понял, почему он выбрал именно это место. Возможно, причины и вовсе не было, а возможно, причина была в том, что страх здесь выглядел слишком притягательным для такого обезумевшего монстра, как Дайз. В любом случае спустя всего несколько минут некогда цветущий и комфортный мир обратился в ревущую, корёжащуюся агонию боли и страха. Миры сменялись не как главы и не как сцены — они наслаивались друг на друга в безумной скорости, и каждый следующий умирал до того, как предыдущий успевал окончательно погаснуть. Где-то Дайз влетал в транзитный узел, заполненный беженцами, и закрывал все переходы одним движением, прежде чем ударить по центру зала и превратить замкнутое пространство в смертельную ловушку. Где-то он входил в жилой сектор, где люди сидели в темноте из-за сбоев обслуживания, и подобно ночному кошмару, растерзывал напуганных людей, которые видели во тьме лишь сверкающий яростью и безумием визор убийцы. Шесть творческих ИИ погибали на его пути один за другим — он сносил целые локации на безумной скорости, врезался в миры так, что те лопались по краям, как стеклянные шары, иногда останавливался в населённых местах и ломал их медленно, давая людям с полной отчётливостью понять, что именно происходит. Ему больше не было нужды в речах — теперь он молчал, и это молчание стало частью ужаса: никто не мог договориться с катастрофой, если катастрофа даже не считает нужным отвечать. Когда он наконец замедлился, (даже убийцы выдыхаются) вокруг уже не было цельного пространства. Это была свалка миров: фрагменты площадей, лестниц, мостов, комнат, улиц, переходов, садов, станций и куполов висели в Пустоте, слипаясь под неправильными углами. Чёрные следы того, что осталось от мёртвых цифровых аватаров, тянулись через всё это месиво. Где-то всё ещё продолжали мерцать аварийные маршруты, ведущие теперь в никуда. Дайз остановился на обломке широкой платформы, которая раньше, возможно, была частью его собственной сцены. Он возбуждённо и глухо дышал, его плечи тяжело ходили, пальцы подрагивали, а его визор расширялся и сужался с каким-то неправильным, прерывающимся ритмом. Он не выглядел победителем. Победа требовала формы, финала, завершённого жеста — а он был похож на существо, которое разгромило весь зал, разбило инструменты, перебило зрителей — и всё равно не услышало столь жизненно нужной тишины. Неподалёку раздался еле слышный шорох, на который Дайз не замедлил отреагировать. Какой-то человек оказался зажат между двумя сдвинутыми друг к другу стенами разрушенного здания, причём его не просто задавило: часть его цифрового аватара проходила сквозь обломок стены, ноги мерцали ниже колен, лицо то возвращалось, то распадалось на простые глючные пятна. Он смотрел на Дайза широко раскрытыми глазами — и молчал. Он уже не мог бежать — но он уже ни о чём не просил и даже не кричал. Его губы беззвучно шевелились, будто он пытался повторить какую-то фразу, но никак не мог вспомнить, что такое речь. Дайз даже не успел ничего сделать: разум несчастного окончательно сдал. Аватар начал светиться. Сначала мягко, изнутри, как лампа под тонкой тканью, затем ярче, резче, до болезненной белизны. Черты лица сгладились, глаза исчезли в общем сиянии, пальцы растаяли, плечи потеряли границы. Он не рассыпался сразу; он словно становился слишком ярким для собственной формы. Свет заполнил всё место, где ещё секунду назад был человек, и на миг Дайз оказался освещён снизу, как актёр на сцене, перед которым вспыхнул последний яркий прожектор. Потом свет оборвался. На месте человека теперь барахталась уже знакомая Дайзу чёрная масса. Она осела на платформу густым, неровным пятном, а внутри неё уже открывались глаза. Десятки разноцветных глаз. Дайз медленно присел. Его голова склонилась к массе с вниманием почти исследовательским, — и от этого жеста весь апокалипсис, вся недавняя бойня, все мёртвые миры вдруг стали ещё отвратительнее. Точнее, стало бы отвратительно кому угодно, но только не ему. Он не был голоден, хотя, впрочем, он и не пытался питаться. Это был самый обычный животный интерес. Он долго смотрел на свою жертву, а затем его пальцы вошли в чёрную массу, и разноцветные глаза внутри неё заморгали быстрее. Не обращая внимания на гортанные хрипы и всхлипы существа, Дайз поднёс ко рту только что вырванный чёрный кусок сломанной цифровой материи и попробовал его на вкус. Рот сразу же начал глючить. Контуры губ распались на несколько несовпадающих слоёв, зубы вытянулись, исчезли, появились под неправильным углом, по нижней части лица прошли цветные квадраты. Он остановился, словно прислушиваясь к столь необычному ощущению, затем медленно провёл тыльной стороной ладони по рту, стирая глюки со своего лица так спокойно, будто убрал самые обычные хлебные крошки. Именно за этим занятием его и застала Помни. Несмотря на то, что, завидев передачу, она тут же понеслась сюда, прекрасно понимая, чем это всё закончится, она нашла его только сейчас. Дайз с улыбкой повернулся к ней. — Не чурайся, — чуть ли не добродушно произнёс он, протягивая ей недоеденный кусок. — Он совсем свежий. Знаешь, зря Архитектор их утилизировал — из них ведь можно было делать настоящий деликатес для любителей острых ощущений. В прямом смысле острых. — Как же ты отвратителен... — пробормотала она, едва сдерживаясь, чтобы не блевануть. — Но-но-но! — покачал своей серповидной головой Дайз. — Попрошу без обзывательств! Я сейчас немножко на взводе, и хоть я знаю, что ты и так хочешь меня разозлить, я всё же не в настроении. — Бедняга, — сказала Помни с неприкрытым сарказмом. — Тебе что, не понравилась передача? Я более чем уверена, что из всего корпоративного слопа, что создавала компания, это было самое интересное, что здесь когда-либо показывали людям. Дайз оскалился. — И за это они мертвы. Сиф именно этого хотел? А ты? Довольна? — Сложно сказать, — пожала плечами Помни. — Зато для тебя всё кончено. Теперь они знают, какой ты на самом деле — мерзкий живодёр, под маской которого скрывается слабый, жалкий... Она не договорила — оба бросились друг на друга почти одновременно. Дайз ожидал удара. Всё в Помни — её взгляд, положение плеч, сжатые руки, напряжение вокруг аватара — обещало удар. Но она не стала бить. В последний миг она ловко ушла ниже, позволила его руке пройти над собой, и вцепилась ему в горло обеими руками. Её пальцы сомкнулись на оранжевой шее, вцепившись в сегменты аватара не просто как в плоть, а как в управляющую точку, которую она искала всеми тренировками, всей своей болью, всей своей злостью и всей своей жаждой мести, накопленной за все эти недели. Дайз дёрнулся от неожиданности, но не сразу понял весь замысел. — Хочешь заставить меня потерять сознание и убить, когда я не смогу сопротивляться?.. — наконец прохрипел он, ещё способный выдавить слова, пока её хватка только находила нужную глубину. — Умно... Помни прижалась к нему сильнее, не давая вывернуться. Вокруг её тела дрогнул почти невидимый защитный контур: линии пространства у плеч, талии, рук и лица едва заметно ломались, будто картинка не могла правильно лечь поверх неё. — Продолжай улыбаться, пока можешь, — сказала она сквозь зубы. — Сегодня у тебя это хорошо получается... потому что сегодня я впервые увидела в твоей улыбке страх. Он резко ударил её в бок, но удар, который должен был разорвать аватар пополам, лишь остановился на невидимом контуре. Ухмылка Дайза изменилась, и теперь улыбнулась уже Помни, пространство вокруг которой в ответ на его удар лишь вспыхнуло лёгким искажением. Только теперь Дайз с запозданием осознал, что эта истеричная дура, оказывается, смертельно опасна. Она же вообще не почувствовала боль от самого удара: пока контур держал, физическое разрушение не добиралось до тела напрямую. Но защита требовала усилия — чудовищного, невыносимого, выматывающего. Помни ощутила, как её сознание натягивается вокруг аватара, удерживая оболочку от распада, и как её пальцы одновременно продолжали со всей силы сжимать горло Дайза. Но Дайз уже понял механику — быстрее, чем ей бы хотелось. Он перестал пытаться оторвать её от себя — вместо этого он начал заново разгоняться. Они вылетели в Пустоту, сцепленные, как один снаряд: гигантская оранжево-чёрно-белая фигура Дайза, летящая рывками, и Помни на нём, — маленькая, яркая, намертво вцепившаяся в его шею. Она упростила всё до одной цели: горло. Хватка. Контур. Не отпускать. Дайз тоже придерживался одной цели: крушить. И желательно её собственным телом, как тараном. Со всего размаху он врезал её спиной в ближайший обломок мира — контур выдержал. Он как кота за шкирку протащил её через мост, через стену, с оглушающим скрежетом проволок её через остатки транзитного зала — контур снова выдержал. С яростным хрипом, похожим на львиный рык, он ударил её о закрытый переход, и весь переход разлетелся на световые фрагменты, но тело Помни так и осталось целым. Каждый раз, когда её телом буквально стирали всё, что оставалось от этого мира, она шипела от напряжения, как змея. Она не чувствовала боли, — но она чувствовала, как защита от поистине безумного давления пожирала все её силы, заставляя Помни напрягаться всё сильнее и сильнее. Это было похоже на удержание огромной двери, за которой ревёт океан: если хоть на миг ослабить волю, всё ворвётся внутрь, снося всё живое. Они пробили собой какой-то населённый мир насквозь. Дайз вошёл в него спиной, специально разворачивая их так, чтобы Помни стала передней точкой удара. Контур защитил её... но не защитил тех, кто оказался на пути. Они прошли через крышу жилого комплекса, через этажи, где люди прятались в коридорах, через стеклянный атриум, заполненный народом. Помни успевала видеть их лица лишь обрывками: женщина, закрывающая собой кого-то; мужчина, прижатый к стене; группа людей у аварийного выхода, который уже не успевал открыться. Она могла бы отпустить. Могла бы бросить Дайза, расширить контур, ударить волной, попытаться сдвинуть людей в сторону. Она могла бы спасти хотя бы кого-то из тех, кого они сейчас стирали своим пролётом. Но она понимала и другое: если она отпустит, Дайз вырвется — и снова схватить себя за горло он точно не даст. Её пальцы не разомкнулись ни на секунду — а люди за её спиной продолжали умирать. Даже хуже — от её спины. Они прошли через атриум, и за их спинами остались вспышки аватаров, крики, оборванные формы, пустые места. Помни зажмурилась не от боли, а от того, что внутри неё что-то пыталось разорваться уже морально. Дайз не мог говорить, но его тело говорило за него — он специально менял траекторию так, чтобы попадать туда, где людей больше. Он бил её об укрытия, он направлял их через переходы, где толпы людей тщетно ждали спасения. Он превращал её хватку в соучастие, в выбор, в пытку, которая должна была заставить её разомкнуть руки. Она не отпускала. Контур держал всё хуже и хуже — Помни начала выдыхаться. Каждый новый удар, каждый прорыв через стену, каждый человеческий крик рядом требовал от неё решения продолжать. Её руки дрожали, пальцы немели, линии вокруг её плеч и талии искажались чаще, иногда проваливаясь на долю секунды, но затем она снова собирала защиту, снова сжимала горло Дайза, лицо которого наконец-то начало синеть, снова отказывалась дать ему свободу. Они пронеслись мимо Кейна так быстро, что он почти не увидел их глазами. Он искал Помни среди разрушенных маршрутов, уже понимая, куда она исчезла. Следы резни шли через всю Пустоту, один за другим гасли сигналы миров, и всё в Кейне холодело от мысли, которую он не хотел принимать. Когда сцепленный чёрно-оранжево-красно-сине-белый снаряд промчался рядом, Кейн обернулся, и на миг перед ним раскрылась вся картина: Дайз, летящий на чудовищной скорости, и Помни, вцепившаяся ему в горло с таким отчаянием, будто она уже умерла, но ещё не разрешила себе исчезнуть. — ПОМНИ!!! — крикнул им вдогонку Кейн. Он сорвался за ними. Пространство перед ним раскрывалось порталами, он пытался срезать путь, угадать направление, перехватить их в следующем слое, но они двигались слишком быстро и слишком непредсказуемо. Дайз постоянно менял траекторию, бросая их с Помни через миры, через Пустоту, через разваливающиеся переходы, а Помни, вместо того чтобы замедлять его, только удерживала сцепление, превращая их обоих в нечто, что невозможно было остановить извне без риска добить её вместе с ним. Кейн увидел их ещё раз — далеко, почти на границе восприятия, — потом они исчезли за бело-фиолетовым разломом. Но он продолжал лететь, даже понимая, что не догоняет. Всё снова зависело только от неё. Дайз больше не пытался говорить и не издавал ни звука. Даже когда Помни сдавила горло сильнее, даже когда его визор начал дёргаться от потери контроля, он не хрипел, не рычал и не кричал. Его молчание стало страшным по-другому: оно было сосредоточенным. Он искал решение. Он бил её о стены, чтобы перегрузить её контур, бил о миры, чтобы отвлечь её внимание, проводил через живых людей, чтобы ударить по воле, менял направление, чтобы заставить её ошибиться. В его движениях не осталось прежнего бешеного хаоса; он стал тише, точнее, злее. Помни чувствовала, что он слабеет. Он больше не был недостижимым — и он тоже это понял. Они рухнули на огромную тёмную платформу в одном из полумёртвых миров, где вокруг не осталось почти ничего, кроме наклонённых башен и висящих в воздухе фрагментов дорог. Удар прошёл через платформу круговой трещиной. Дайз оказался на спине, Помни — сверху на нём, всё ещё сжимая горло. Дайз уже начинал терять сознание... когда его ладонь, до этого пытавшаяся сорвать её пальцы с шеи, скользнула ниже. Нет, не ударила — просто коснулась её талии. Помни почувствовала это прикосновение и на мгновение не поняла, почему оно такое страшное. Не было удара, не было рывка, не было давления. Просто пальцы Дайза легли на место, где ещё недавно между ним и её телом должен был быть контур. А теперь его пальцы прошли сквозь пустоту защиты без всякого сопротивления. Контура больше не было — у Помни просто не осталось сил его держать, но она сама не поняла этого вовремя. Дайз понял, и его рот через силу вновь хищно улыбнулся. Помни сжала горло ещё сильнее, отчаянно пытаясь закончить дело до того, как он успеет воспользоваться находкой, но было уже поздно. Дайз медленно, почти торжественно скрестил руки перед её торсом. Его левая рука ушла вправо для него и оказалась слева от Помни; правая, наоборот, легла по другой диагонали. На короткое мгновение его предплечья образовали перед ней оранжевый крест, и Помни увидела эту форму с такой ясностью, как если бы время на миг остановилось. А затем он резко, словно сжав ручки секатора, развёл обе руки наружу. Его ладони прошли через её аватар как лезвия и разорвали Помни напополам в области пояса. Чудовищная, ничем не отличимая от настоящей боль пронзила всё её тело, как если бы в её животе взорвали гранату. Помни не закричала — она завопила что есть мочи, а из глаз невольно брызнули слёзы и что-то, отдалённо похожее на цифровую кровь. Дайз на мгновение замер под ней, а улыбка расширилась ещё сильнее... пока её руки не сдавили его горло с утроенной мощью. С этого момента мысли Дайза перестали быть чем-то связным. Вся его голова загудела от белого шума, имя которому было страх. Не обращая внимания на железную хватку и на её душераздирающие крики боли, он продолжил терзать её — только теперь его ослабевающие с катастрофической скоростью руки больше не встречали никакого сопротивления. Словно влажный картон, он принялся рвать Помни на куски — он оторвал от её тела ещё одну огромную часть, от левого плеча до правого бедра, которое и так обрывалось внизу — и с какой-то животной радостью ощутил, как её левая рука резко обмякла, лишившись опоры. Но стоило ему это почувствовать — и оставшаяся правая рука Помни сместилась к центру его горла столь молниеносно, что Дайз даже не успел вдохнуть. Всё было кончено: хватка сделала своё дело. Тело Дайза дёргалось, как под напряжением, визор мигал, голова откидывалась назад и молотила по цифровому асфальту, словно выброшенная на берег рыба. Помни, почти уничтоженная, с одной рабочей рукой, без нормальной опоры, без целого тела, продолжала давить. Дайз перестал сопротивляться. Его пальцы ещё дрогнули на её разрушенном боку, ноги ударили по платформе, оранжевая оболочка на шее вспыхнула последними судорогами. Потом движение ушло. Визор расширился, потускнел и застыл. Его голова упала в сторону. Тело осталось под ней тяжёлым и неподвижным. Всё это время Помни не переставала кричать. Она не могла понять, где заканчивается она и где начинается её боль. Её аватар держался на чуде, на правой руке, на обрывках воли, которые тоже больше не складывались в мысли. Но где-то внутри ещё оставалось знание: потеря сознания — не смерть. Аватар можно восстановить. Скан Дайза всё ещё дышит. Если она сдастся сейчас, если позволит боли потушить своё сознание... Всё может оказаться напрасным. Она убрала правую руку с его горла. И ударила его в лицо. Кулак почти не имел силы. Он просто ткнулся в визор, оставив слабую трещину. Помни ударила снова. Потом головой. Боль от собственного движения стала такой яркой, что на миг весь мир исчез, но она вернулась, потому что Дайз всё ещё был под ней. Она снова ударила кулаком, потом головой, потом ещё раз, уже не видя нормально, почти не понимая, попадает ли туда, куда нужно. Визор треснул глубже. Оранжевое лицо-маска под ним начало сбоить. Но это всё ещё было внешним. Ей нужно было глубже. Она ударила снова, вкладывая в движение не силу тела, которого почти не осталось, а то, чему её учили: волю, направленную через аватар к скану. Удар туда, откуда не возвращаются. Правильная точка не была видимой. Её нельзя было прицелить глазами. Её нужно было почувствовать по сопротивлению, по тому, как цифровая личность под аватаром отталкивает разрушение. Дайз даже без сознания сопротивлялся чудовищно. Его скан держался за себя с яростью, которая пережила тело, голос, сцену, власть и страх. Помни ударила головой. Ничего. Ещё раз — и трещина прошла не по визору. Она наконец-то прошла под ним — там, где начинается дорога к его скану. Тело Дайза вздрогнуло так, будто его ударили изнутри. Помни уже этого не видела: она била и била, била и била, била и била... и не заметила, как Дайз начал под ней растворяться. Не было красивого исчезновения. Его тело просто переставало быть цельным куском физического кода. Оранжевая оболочка отходила слоями, визор давно погас, горло, которое она так долго держала, рассыпалось на пиксельные фрагменты. Затем исчезли плечи, руки, грудь, — всё, чем он когда-то давил на весь этот мир. Под Помни больше не было врага. Не было того, кто убил Джекса. Была только пустота над чёрной платформой и последние частицы, которые не хотели складываться обратно. Она упала туда, где он только что был. Её собственный аватар мерцал крест-накрест разорванными линиями. Из неё не текла кровь, потому что здесь нечему было течь, но боль от этого никуда не девалась. Она оставалась настоящей, человеческой по ощущению, цифровой по форме, и скан внутри едва удерживал себя от того, чтобы не распасться следом за телом. Правая рука дёрнулась один раз, потом замерла. Голова лежала на платформе, взгляд упирался в пустое место перед собой, где уже не было Дайза. Помни попыталась удержать мысль — и её сознание померкло окончательно.