Руку, сердце, костный мозг

      После ухода Цая Мацуки полежал еще минут пять и стал нехотя выбираться из-под одеяла. Вставать не хотелось, всё тело неприятно ломило, словно его переехал автобус. "После вчерашней физры", - вспомнил Мацуки. Препод слишком жёстко взялся за них в тот раз. - "Пройдёт через пару дней", - успокоил он сам себя и начал одеваться. Надев нижнее бельё, он мельком бросил на себя взгляд в зеркало. Тощий, мелкий, непропорциональный и совсем не сексуальный. По крайней мере, для Цая - точно. Поэтому, тот всегда и смотрит на него, как на ошибку природы. А ещё у него есть красавчик Конор, сравнение с которым сильно не в пользу Мацуки. Это факт - железный, как гвоздь, вбитый в крышку гроба его любви, еще не сдохшей, но уже похороненной заживо. Сердце Цая занято, а он, хлюпик несчастный, последний по всем нормативам, может не рассчитывать даже на дружбу с ним. И Цай никогда не узнает, что сердце Мацуки каждый день разрывается на части от его холодности и презрения, что его бросает в жар, всякий раз, когда он думает об этом парне перед сном. И хорошо - иначе сразу поставит на место. А так еще есть надежда, пусть даже она ложная. Взгляд Мацуки упал на свежий синяк на голени. Откуда? Он не помнил, чтобы ударялся ногой. Скорее всего, тоже на физре - они там в таком угаре бегали, что и голову можно было свернуть и не заметить. Ладно, синяк - это не перелом, сам пройдет. Он полез в шкаф за формой, и в тот же миг сердце оборвалось и рухнуло вниз, а по спине пробежал ледяной холодок: вешалка была пустой. Ошарашенно постояв пару секунд посреди комнаты, Мацуки хлопнул себя ладонью по лбу. Блин! Он забыл её вечером в сушилке. Собирался поставить на телефоне напоминалку, чтобы сходить погладить, но на что-то отвлёкся. Это плохо - до построения оставалось меньше пятнадцати минут, времени на глажку уже не было. Только отутюжить стрелки на брюках. Но хоть что-то. Лучше явиться на построение в неглаженой форме, чем не явиться вовсе. Тогда точно дисциплинарное взыскание и наряд вне очереди. А так, может, ещё и пронесёт - Огивара ничего не заметит. Что вряд ли. Мацуки со всех ног бросился на первый этаж в прачечную общежития. Прибежав на место, он остановился, чтобы отдышаться: видимо, на нервах воздуха стало не хватать. Хотя, вчера на физре было то же самое. Надо больше тренироваться, иначе зачет не сдаст. В помещении не было никого - все ребята уже ушли на утреннее построение. Он снова последний, как всегда. Мацуки огляделся. В сушилке его формы тоже не оказалось, зато в углу на полу бесформенной грудой валялось что-то отдаленно её напоминавшее, изрядно измятое и с отпечатком чьей-то пыльной ступни. Мацуки отчаянно прижал руки к груди, пытаясь успокоить быстро бьющееся сердце - пусть это окажется не его форма, а его висит где-то в сторонке и он её просто не заметил. Но нашивка с его фамилией ясно дала понять, что всё кончено. Привести это в порядок за короткое время было невозможно. Встряхнув форму, Мацуки принялся интенсивно наяривать её влажной щёткой, пытаясь убрать пятна, но сильно лучше от этого она не стала. Плюнув на это дело, он облачился в то, что в итоге получилось, после чего критически оценил свой вид: на миссии по отпугиванию ворон он, пожалуй, показал бы лучший результат. Досадно, что такой дисциплины в программе нет. Мацуки сорвался с места и помчался в соседний корпус: до построения оставалось ровно семь минут, а ещё эта одышка дурацкая - откуда она вообще взялась? Надо будет всерьез заняться своей физической подготовкой - это уже не шутки. "Соберись, слабак, - мысленно приказал Мацуки сам себе, передразнивая интонацию Цая. - Если не хочешь мыть за всех посуду в столовой".

***

      В холод или дождь утреннее построение переносили в спортзал - огромное помещение с высокими арочными окнами во всю стену, забранными сеткой. Сейчас за ними непрерывным потоком валил снег, как на экране кинозала. Мацуки влетел внутрь в последнюю секунду, когда оба курса уже застыли друг напротив друга в несколько шеренг, каждый во главе со своим начальником - прошмыгнуть незаметно не выйдет. Тем более, из-за роста он должен стоять в самом конце первого ряда, где ему точно не спрятаться от глаз майора Огивары. Этого типа за глаза звали «человек-линейка» — за въедливость, педантизм и любовь к точности. Мацуки занял свою позицию и приготовился к худшему. Голова немного кружилась после бега, а сердце в груди отбивало быстрый дробный ритм - не сколько от нагрузки, сколько от дурного предчувствия. Кажется, его внешний вид - это оскорбление для глаз майора Огивары. А оскорблять его - очень плохая идея. Огивара стоял в центре зала напротив замерших ровными рядами курсантов. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Собранный и подтянутый, как всегда. По бокам и чуть позади него стояли кураторы учебных взводов, ожидавшие начала переклички. Лейтенант Судзуки украдкой косился на часы - он вечно нервничал и боялся что-то сделать не так. Огивара на время не смотрел, он смотрел на строй, и его острый взгляд скользил по рядам, выискивая недочёты. Когда наручные часы лейтенанта Судзуки показали ровно 7:15, майор сделал короткий шаг вперед. Гул в рядах мгновенно стих — все уже давно поняли, что это не тот человек, при котором можно шептаться. - Второй курс! Смирно! - скомандовал Огивара. В ответ послышался шелест ткани и синхронный щелчок каблуков. Затем воцарилась мертвая тишина. Выдержав паузу в три секунды, ни больше, ни меньше, майор приказал: - Вольно! Старшим взводов — доложить о наличии личного состава. Убедившись, что все курсанты на месте, Огивара сверился с планшетом и перешел к дисциплинарным взысканиям. - Курсант Амацу! Гинноскэ, высокий тощий парень в круглых очках и с умным выражением лица, стоявший в первом ряду слева от Мацуки, нервно сглотнул и уставился на майора. - Пунктуальность оставляет желать лучшего, - сухо произнёс Огивара. - Регулярно опаздываете к началу занятий. Примите меры, или меры примут к вам. - Есть! - отрапортовал Гинноскэ, поправляя очки и радуясь, что легко отделался. Мацуки почувствовал, как к горлу подступила тошнота, а ноги стали ватными. Он следующий? - Курсант Кудо! - Огивара нахмурился. - Два замечания за поведение за вчерашний день. После третьего отправитесь драить полы в академии. Вопросы? - Никак нет! - сквозь зубы процедил долговязый Кудо. Шаги Огивары медленно и неумолимо приближались к месту, где стоял Мацуки, гулким эхом отдаваясь у него в висках. Или это пульсировала кровь? Начальник курса остановился прямо напротив недоразумения в измятой форме. У Мацуки перехватило дыхание. Он чувствовал, как взгляд майора, оценивающий и беспристрастный, буквально просвечивает его насквозь не хуже рентгена. В отчаянии он повернул голову в сторону, где стоял Цай, но лицо напарника оставалось непроницаемо-каменным, как обычно. - Курсант Наору! — произнёс Огивара после напряжённой паузы. Его голос, обманчиво спокойный и ровный, резал тишину лучше любого крика. — Объясните...этот... вид, - ледяным тоном добавил майор, отчеканивая каждое слово. - Откуда вы достали свою форму? Из помойного ведра? Или вы с утра мыли ею полы в коридоре? Где-то в задних рядах послышался сдержанный смешок. Огивара повернул голову в сторону источника звука, и смех тут же угас, словно задутая свеча. Он снова перевел взгляд на Наору и отдал команду: - Выйти из строя! Мацуки сделал неуклюжий шаг вперёд, затем ещё один, чувствуя затылком две сотни пар глаз, уставившихся на его сгорбленную фигуру в мятой форме. Ноги слушались с трудом, предательски подгибаясь в коленях, и дрожали, как телеграфные столбы. Спина под курткой взмокла, и пот неприятными холодными ручейками побежал по коже. Мацуки молча стоял, уставившись на майора округлившимися от ужаса глазами, бледный, как падавший снег за окном, с вытянутыми по стойке "смирно" руками и побелевшими от волнения пальцами. Он не знал, как ответить на заданный ему вопрос: кажется, он был риторическим, и Огивару на самом деле не интересовало, откуда Мацуки достал свою форму. - Раз вы так упорно отказываетесь поделиться информацией, как именно вам удалось привести свою форму в столь отвратительное состояние, - голос Огивары всё еще звучал ровно, но Мацуки почувствовал повисшую в воздухе угрозу,  - я сам объясню, почему это недопустимо. Мацуки нервно сглотнул подступивший к горлу комок. - Вы — курсант академии "Хаябуса", - яростно выпалил майор, глядя подчинённому прямо в глаза. - Ваша форма — это ваше лицо. Сегодня вы пришли на построение без лица. Не обращая внимания на побелевшие, дрожащие губы провинившегося курсанта, Огивара отдал приказ: - Двадцать отжиманий перед строем. Выполнять! Мацуки лёг на холодный паркет, упёрся в него ладонями, слегка растопырив пальцы для устойчивости, и начал отсчёт. Первые семь отжиманий вышли почти идеальными: корпус шёл ровно, локти сгибались под нужным углом. Ему даже показалось, что он может справиться, что это не так страшно, как он думал. Но на восьмом руки начали дрожать. Мелко, противно, как у наркомана. Мацуки почувствовал жжение и боль в мышцах, а по виску скатилась капля пота. Дыхание сбивалось, становилось рваным, ритм терялся. После шестнадцатого подхода он замер в нижней точке, не в силах вытолкнуть себя вверх. Грудная клетка вжалась в пол, локти подрагивали, в глазах потемнело от напряжения. «Давай, — мысленно приказал он сам себе голосом Цая. — Поднимайся, слабак». Он не знал, что всё это время Цай действительно не сводил с него глаз, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и ощущая неприятный сосущий холод в области желудка. В этот момент он ненавидел Огивару, ненавидел эту академию, ненавидел себя - всех, кто причинял Мацуки боль. Но он ничего не собираелся с этим делать, продолжая молча стоять и наблюдать. Мацуки выпрямился рывком. "Семнадцать", - мысленно отсчитал он, и число двадцать стало казаться ему таким же недостижимо большим, как и сто. Следующая пара отжиманий превратилась в судорожные подергивания: парень обессиленно падал на пол, затем с огромным усилием, стиснув зубы и напрягая трясущиеся руки, выталкивал себя вверх, пару мгновений удерживал тело на весу, а затем падал снова. Каждое движение — через «не могу», через темноту перед глазами, через онемение в конечностях. Последнее — двадцатое — Мацуки сделал уже на чистом упрямстве. Локти дрожали, ноги скользили по полу, но он умудрился выпрямиться и замереть в верхней точке ровно на одну секунду, после чего рухнул вниз лицом в пол. Он лежал, часто и хрипло дыша открытым ртом. Перед глазами расплывались ослепительно-белые пятна - горячие, пульсирующие - словно вспышка сверхновой у него в мозгу. Придя в себя, Мацуки встал. Его шатало, и он почти не чувствовал своего тела. - Отвратительно! - констатировал Огивара. - Физическая подготовка не годится даже для женской волейбольной лиги. В строю кто-то снова попытался посмеяться, но Огивара опять применил тот самый приём, убивающий смех в зародыше. - Можете вернуться в строй, - обратился он к Мацуки. - Перед занятиями подойдёте к лейтенанту Судзуки за нарядом. Услышав эти слова, последний молча кивнул и сделал пометку у себя в планшете. Мацуки на дрожащих ногах отправился в конец первого ряда и занял свое место. Ему показалось, что сейчас он сдохнет. Закончив воспитательную работу, Огивара обвёл взглядом строй, затем громко и чётко скомандовал: — Курс, сми-и-ирно! К поднятию флага и принятию девиза приготовиться! Под звуки государственного гимна на флагшток взлетели два флага. Белоснежный флаг Сэйцу с алым кругом в центре — символ чистоты и жертвы, крови, пролитой во имя спасения жизней. На флаге «Хаябусы» несущийся в полёте сокол-сапсан олицетворял главный принцип спасателей — всегда первыми приходить на помощь. В его когтях была зажата верёвка, завязанная узлом «восьмёрка», с пристёгнутым к ней карабином. — Наш девиз! — выкрикнул Огивара. Шеренги замерли. Спины курсантов были выпрямлены, глаза устремлены вперёд. В них — решимость и гордость за дело, которому они решили посвятить свою жизнь. — Быстрее бедствия! Крепче стали! — проскандировали две сотни голосов в едином порыве. Их крик взлетел под своды, ударился о стёкла, заставив их тонко и тревожно звенеть. Мацуки, стоящий в конце первого ряда, почувствовал, как у него перехватывает горло от напряжения. Он плохо спал и встал разбитым, это утро не задалось с самого начала, ему только что пришлось корячиться на глазах у всего курса, но в эту секунду, когда он стоял в строю и кричал вместе с остальными, он действительно был счастлив. Даже если голос слегка дрожал. Даже если Цай не смотрел в его сторону. Даже если впереди его ожидали привычные насмешки и подколы. Сейчас это не имело значения. — Курс, вольно! — скомандовал Огивара. — Разойтись! Строй рассыпался. Курсанты шумной волной вывалились наружу и понеслись в столовую на завтрак. Мацуки поплелся вслед за остальными, стараясь не отстать, чтобы не привлекать к себе внимания.