Сага о Белом Волке

Серое, мокрое небо просачивалось сквозь узкие щели в кровле, смешиваясь с паром от дыхания скотины. Туман с фьорда стелился низко, цепляясь за торфяные крыши домов. Запах всегда был первым, что чувствовал Драко поутру: густой, сырой, въедливый. Пахло прелым сеном, навозом, мокрой овечьей шерстью и горьковатым дымом из дальней кузницы, с раннего утра там постоянно раздували горн. Глаза медленно распахнулись. Несколько мгновений Драко не двигался. Он лежал на боку, поджав колени к груди, в яме среди овечьего навоза, присыпанного сверху соломой. Тело затекло от холода, потому что он спал без одеяла, в одной льняной рубахе, которая три года назад была ему велика, а теперь висела мешком на острых плечах. Мелкая дрожь пробегала по спине волнами, но он не спешил вставать. В тепле, пусть и довольно скудном, от овечьего стада было немного легче. Сегодня я не буду плакать, — подумал он. — Как не плакал вчера, так не буду плакать и завтра. И зачем я только повторяю себе это? Поджав губы, Драко оперся на руку и медленно сел. Голова закружилась, и перед глазами поплыли серые круги. Он уже привык к этому утреннему ритуалу: переждать, перетерпеть, не застонать вслух. Рука на автомате потянулась к стопке тряпья, что лежала на приступке у входа. Пальцы нащупали мокрую, грубую ткань. Старая льняная лента, уже перепачканная засохшей кровью, была все еще влажной от ночной сырости. Драко вытянул правую ногу. Пальцы на ней были опухшими и сбитыми до мяса, ссохшаяся кожа лопнула в нескольких местах. Раны не заживали уже вторую неделю, потому что он постоянно натирал их ботинками, которые были на два размера меньше, потому что других у него не было. Терпи, — мысленно приказал он себе. Он размотал старую повязку. Пальцы были синюшные, с черными корками запекшейся крови, кое-где сочилась сукровица. Драко аккуратно взял чистый — то есть не насквозь грязный — край другой тряпки и начал обматывать сначала большой палец. Потом следующий. Движения были медленными, холод сводил суставы на руках, поэтому приходилось по несколько раз накладывать виток, чтобы он не сползал. Снаружи кто-то резко заорал. Драко вздрогнул, но не поднял головы. По голосу он узнал Хрута, старшего овчара, очевидно, тот уже вышел из своего дома, как обычно сплюнул на землю и начал перекрикиваться с кем-то у амбара. Драко ненавидел этот голос. Ненавидел все, что принадлежало этому поселению: холодные стены, вечно мокрую солому, запах, въевшийся в кожу до такой степени, что он сам уже начал пахнуть овцами и сыростью. Завязав последний узел, чуть крепче, чем следовало, Драко сжал зубы от боли. Ладно, — подумал он, — привыкну. Через полчаса он уже не будет замечать, как тряпка натирает ссадины, так было всегда. Все притупляется, боль, страх, и даже отвращение к самому себе. За дверью хлева зашаркали шаги, затем послышался сильный удар ладонью по доскам. — Вставай давай, пока тебя овцы не сожрали! — прорычал за дверью голос Хрута. — Или ты дрыхнешь, как околевший пес? Сегодня будешь чистить канаву, понял? Живо! Драко не ответил. Он смотрел перед собой: на пучок сена, прилипший к стене, на пылинки, кружащиеся в луче тусклого утреннего света, на капли воды, стекающие по стропилам. Чистить канаву, — повторил он мысленно. — Отлично. Подняв с пола накидку из шкуры, пахнущую точно так же, как и все вокруг, Драко толкнул дверь плечом. Мокрый холод снаружи ударил ему в лицо. Туман клубился над землей, в десяти шагах ничего не было видно, только смутные очертания домов и дым, поднимающийся тяжелыми ленивыми столбами. Где-то на фьорде закричала чайка. Морось липла к ресницам, к щекам и к губам. Драко шагнул наружу и прикусил язык, чтобы не застонать: каждый шаг отдавался в стопах вспышкой боли. Он шел к канаве, туда, где застоялая жижа пахла хуже, чем хлев, в котором он спал. Сегодня я не буду плакать, — мысленно повторил он, сжимая до боли кулаки. — Не буду. Канава оказалась глубже, чем он помнил, и на порядок грязнее. Дожди за последнюю неделю сильно размыли берега, и теперь жижа доходила почти до середины бедра. Он ступил в нее, даже не поморщившись; холод обжег ноги даже сквозь сапоги, но за три года Драко уже научился отключать это чувство. Зачерпнул тяжелой лопатой, с рассохшимся черенком, и швырнул ком грязи на край. Спустя несколько таких бросков начала ныть спина. Руки задрожали, но он не позволил себе остановиться. Возле хлева уже собрались овцы, начиная таращиться на него своим желтыми глазами. Хрут стоял в дверях, скрестив руки, и наблюдал, наслаждался. Драко чувствовал его взгляд спиной, но не оборачивался. — Живее! — рявкнул он. — Солнце уже встало, а ты все копаешься! Драко стиснул черенок так, что костяшки побелели. Швырнул следующий комок. Вскоре Хруту надоело смотреть, и он ушел. Туман редел, но легче не становилось: запах гнили, смешанный с моросью, въедался в легкие. Он работал, загоняя мысли в пустоту, пока не услышал за спиной легкие шаги. Он не обернулся. Шаги приблизились, осторожные, почти крадущиеся. Сухая рука коснулась его кармана, и Драко замер. — Не оборачивайся, — шепнул женский голос, низкий, с хрипотцой. Это была Далия, старшая дочь кузнеца, та, что вдовела уже два года. Ее муж утонул в море, и с тех пор она работала в поле, таскала мешки наравне с мужчинами и никогда не жаловалась. Зачем она подкармливала его, Драко не понимал. Иногда у него проскакивала мысль, что может это потому что она сама знала, что такое все потерять. Он ощутил, как хлеб уперся в бедро через ткань, потом рука исчезла. — На перекусе съешь, — тихо сказала Далия. — А то снова свалишься. Драко хотел что-то ответить, хотя бы простое «спасибо», но в горле пересохло. Он коротко кивнул, не оборачиваясь, слыша, как шаги постепенно отдаляются. Драко сжал кусок все еще теплого хлеба пальцами сквозь ткань и почувствовал, как к глазам подступает жгучая влага. Он быстро вытер лицо грязным рукавом и снова всадил лопату в грязь. К полудню канава была наполовину чиста. Драко выбрался на берег, сел на корточки и разломил хлеб на три части. Впервые за утро он почувствовал, как щиплет кожу на лбу, как ссадины на руках горят от грязи, и как ноют стопы. — Глядите, кто вылез из помоев! — раздался свист со стороны дороги. Драко поднял голову. У изгороди стояли трое ребят. Братья Ингвар, Сигурд и маленький Кьярваль. Ингвару было лет шестнадцать, он уже косился на девочек и носил нож за поясом. Сигурд, на год младше, был тощим, с бельмом на левом глазу. А Кьярваль, кажется ровесник Драко, ему было около десяти, просто топтался позади своих братьев и смотрел на него с брезгливым любопытством. Посмеявшись о чем-то между собой, Сигурд наклонился, подчерпнул с земли грязи, прицелился и швырнул. Комок попал Драко прямо в плечо, размазавшись по меховой накидке липкой жижей. Драко не двинулся, просто отвернулся, откусил хлеб и начал медленно жевать, глядя в пустоту перед собой. — Ты что, немой?! — крикнул Ингвар. Драко не ответил и на этот раз. Просто продолжил сидеть на корточках, сжимая в пальцах разломленный хлеб, и смотрел куда-то в туманную даль, где море сливалось с небом. Он давно понял, что молчание было хуже любой ругани, потому что оно лишало нападающих удовольствия от ответной реакции, оставляя их крики висеть в воздухе никчемным шумом. Ингвар шагнул вперед, и трава под его сапогами хлюпнула. От того, что был старшим, он уже чувствовал свою власть, привык, что перед ним опускают глаза. Но Драко не опускал. Он просто смотрел мимо, и это, видимо, бесило его сильнее всего. — Ты слышал, что я сказал? — Ингвар остановился в двух шагах, и рука его легла на рукоять ножа. — Я спросил, немой ты или нет? Драко поднес хлеб ко рту и откусил от него еще один кусок. — Да он просто больной, — подал голос Сигурд из-за спины брата. — Холодом приложило, вот мозги и замерзли. Маленький Кьярваль хихикнул, но неуверенно, он еще не научился жестокости братьев, не дорос до нее, поэтому пока просто топтался позади, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел то на Драко, то на старших. Ингвар сделал еще один шаг в его сторону. Теперь он стоял прямо над Драко, нависая, загораживая собой серое небо. — Я с тобой разговариваю, сакс, — произнес он вполголоса. — Ты будешь отвечать? Драко поднял голову. Встретился с ним взглядом, и впервые за долгое время захотел что-то сказать. Слово «нет» уже сформировалось на языке, но он не успел его произнести. Ингвар ударил наотмашь, открытой ладонью, но с такой силой, что голову Драко мотнуло в сторону. Хлеб вылетел из пальцев, шлепнулся в жижу у самого края канавы. Крошки брызнули в стороны, впитывая черную воду. Кровь из рассеченной губы потекла по подбородку, и Драко почувствовал ее соленый, металлический вкус. Он медленно, не торопясь, вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на руку, на красную полосу, размазанную по грязной коже, потом перевел взгляд на хлеб. Кусок лежал в луже, темнея на глазах, разбухая от влаги и превращаясь в бесформенное месиво. — Ты что, не слышишь, когда с тобой говорят? — заорал Ингвар, и в голосе его появилась настоящая злость, та, что рождается из бессилия перед чужой непроницаемостью. Он пнул Драко в плечо, тот качнулся, но устоял. Тогда Ингвар ударил снова, на этот раз кулаком, в скулу. Мир на миг вспыхнул белыми искрами, и Драко почувствовал, как теряет равновесие. Он рухнул на спину, прямо в грязь. Холодная жижа сразу же пропитала штаны и накидку на спине. Рядом валялся хлеб, и рука Драко невольно потянулась к нему, но Сигурд наступил сапогом на его пальцы и вдавил их в землю. — Оставь, — сказал он с усмешкой. — Червям нужнее. Ингвар присел на корточки перед Драко, схватил его за волосы и запрокинул его голову. — Скажи, что ты ничтожество, — тихо произнес он, — и тогда мы уйдем. Правда, парни? — Ингвар обернулся на братьев. Сигурд кивнул, ухмыляясь. Кьярваль в свою очередь стоял молча, опустив глаза в землю. Драко разлепил разбитые губы. Язык пошевелился во рту, нащупывая слова. В горле пересохло, кровь все еще сочилась из рассеченной губы, стекая по подбородку на грудь. Он посмотрел на хлеб, втоптанный в жижу, затем на Ингвара, и медленно, очень медленно, покачал головой. — Нет, — твердо прохрипел он на их языке. Ингвар замер, глаза его сузились. Он сжал пальцы на рукоятке ножа, так сильно, что побелели костяшки, а затем снова влепил ему по лицу. Глухие удары один за одним начали сыпаться по его телу. Драко машинально закрыл голову руками и свернулся, чувствуя, как сапоги врезаются то в ребра, то в спину, то в ноги. Счет сбился после пятого удара. Боль отступила куда-то далеко, за пелену безразличия, которая накрыла его, как тяжелое мокрое одеяло. — Довольно, — прогромыхал чей-то голос со стороны. Ингвар замер с занесенным кулаком. Сигурд отступил на шаг, побледнев. Даже Кьярваль, стоявший поодаль, втянул голову в плечи. — Ярл Рагнар, мы… он… — Ингвар что-то замямлил себе под нос. — Избивать беспомощных — это занятие для слабаков, а не для сыновей викингов, — произнес Рагнар. Его глаза обвели всех троих, не задерживаясь взглядом на Драко. — Ни славы, ни чести это вам не принесет. Ингвар, как старший, ты обязан подавать пример своим братьям. Ступайте. Ингвар пробормотал что-то невнятное, но Рагнар уже не слушал его. Он наконец посмотрел на Драко, мельком правда, холодно и без капли жалости, а затем развернулся и молча ушел. Ребята последовали за ним, оставляя Драко одного все так же лежать в грязи. Холод наконец добрался до костей, заставив его содрогнуться. Он разжал руки, которыми закрывал голову, и медленно перевернулся на спину, устремив свой взгляд в небо. Ярл Рагнар. Прошло три года с тех пор, как его семилетнего привезли сюда с разграбленного берега Восточной Англии. Он все помнил, но старался лишний раз не вспоминать, ни крики, ни звон железа, ни запах горящего дома. Из разговоров моряков он тогда едва понял, что они возвращаются в Данию. Драко не знал, что такое Дания, но как понял потом, это было их домом. В Еллинге было почти всегда сыро и мокро, даже Тетфорд по сравнению с ним был не настолько дождливым. Почти все плаванье Драко перенес нормально, но под конец его свалила лихорадка, от которой он промучился почти две недели. Первый год на чужой земле был самым сложным. За это время он научился молчать. Молчание стало его щитом. В нем он хоронил свои молитвы, память о теплых стенах дома и запахе сушеных трав и мазей в комнате матери. Он заставил себя забыть родную речь, чтобы случайно не проговориться во сне. Ярл Рагнар редко обращал на него внимание, лишь иногда бросал короткий, оценивающий взгляд, как на какой-то скот. Однако, когда Драко чуть не умер от лихорадки в те первые две недели прибытия, именно он приказал оттащить его в пустующий хлев для овец и бросить там охапку соломы. Это было не из милосердия, а из расчета, если выживет, значит, он крепкий. Драко выжил, и с тех пор ловил новые взгляды: все так же безразличные, но отмечающие его присутствие. Это была странная, односторонняя связь. Рагнар, не знавший пощады к врагам, не позволял и своим без причины убивать то, что ему принадлежало. Сегодня он вновь это подтвердил. Драко поднес дрожащую руку и коснулся распухшей губы. Кровь уже запеклась. Он с трудом приподнялся на локте, отплевываясь. Его взгляд снова упал на хлеб, превратившийся в грязную массу. Голод, острый и животный, скрутил желудок, поэтому, не думая, он протянул руку, вытащил кусок из лужи и сунул его в рот. Грязь хрустела на зубах, смешиваясь с соленым вкусом крови и пресной мякотью. Он жевал медленно, глотая вместе с пищей унижение и злость. Опираясь на дрожащие руки, Драко поднялся на ноги. Он стоял, пошатываясь, и смотрел вслед уходящим фигурам. Грязь стекала с его одежды тяжелыми каплями, оставляя на траве темные следы. Холодный ветер подул с моря, принося с собой запах водорослей и далекий крик чаек. Драко глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь, которая била его тело не столько от холода, сколько от сдерживаемой ярости. Обернувшись, он побрел обратно к небольшому хлеву. Ноги вязли в размокшей земле, и каждый шаг отдавался болью в ребрах. Драко знал, что сегодняшнее избиение не станет последним. Ингвар не простит ему унижения перед ярлом, и завтра, когда Рагнара не будет поблизости, все повторится снова. Ноги не слушались, но Драко все же кое-как добрался до хлева. Толкнул покосившуюся дверь, и та с противным скрипом отворилась, впуская внутрь сырой воздух. Внутри все так же пахло прелым сеном и овечьим навозом. Здесь он жил последние три года. Не в доме ярла, не в общей клети для рабов, а здесь, отдельно, будто дикий зверь, которого приручают, но не пускают к очагу. Драко опустился на охапку соломы, которую сам и натаскал за день до избиения. Тело ныло, ребра горели огнем, и он знал, что к утру на боках выступят синие пятна. Он сидел, сгорбившись, глядя в одну точку на стене, где когда-то выцарапал ногтем зарубку, одну из многих. На улице уже начало темнеть. Где-то за стенами хлева зажгли факелы, и тусклый свет начал пробиваться сквозь щели, рисуя на полу длинные тени. Слышались голоса: кто-то пересмеивался где-то рядом, но скоро их заглушил скрип двери главного дома. Драко замер, прислушиваясь, но ничего не произошло. Только ветер завывал в щелях, да солома шуршала под ним, когда он осторожно переворачивался с одного бока на другой. Драко почти задремал, когда услышал тяжелые и размеренные шаги. Драко открыл глаза и поднял голову. Дверь хлева медленно отворилась. В проеме, к его огромному удивлению, стоял ярл, держа в руках глиняную миску, от которой шел пар. Запах мяса — густой, наваристый, с примесью репы и какой-то зелени — ударил в нос так, что у Драко свело желудок. Он не ел нормально с прошлого дня. Корку хлеба, которую он подобрал с лужи, вырвало вместе с желчью через час. Рагнар шагнул внутрь, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку, и опустился на корточки прямо напротив Драко. Поставил миску на землю между ними. Пар поднимался вверх, оседая на лице ярла влагой, но тот не моргал, глядя на Драко в упор. — Ешь, — сказал он коротко. Драко не шелохнулся, просто продолжил смотреть в глаза Рагнару. В них не было ни жалости, ни тепла, ни злобы. Драко сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, но руку не протянул. Рагнар усмехнулся уголком рта. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — сказал он тихо, почти доверительно. — И это хорошо. Ненависть можно превратить в силу. Он помолчал, глядя в сторону, на тени, что дрожали на стене от огня снаружи, а затем снова перевел взгляд на Драко. — Хочешь верь, хочешь нет, но у меня была причина, чтобы убить твоего отца. Тебя я тоже мог убить. Имел на это право, но не стал. Решил посмотреть, что из тебя вырастет. Драко сжал челюсти до хруста. Пальцы, сжимавшие солому, побелели. Он хотел крикнуть, вцепиться в горло этому человеку, что сжег его дом, что убил родителей, что держал его здесь, как пса, но голос застрял где-то в груди, сдавленный болью и голодом. — Ты слаб, — продолжил говорить Рагнар. — Похож на щенка с колтуном на спине. Но во взгляде твоем я вижу силу. Таких я встречал один раз на сотню человек. Не в каждом рождается воин, но если ты выживешь, ты им обязательно станешь. Он указал подбородком на миску. — Ешь, если хочешь выжить. А потом, если получится, можешь попробовать меня убить. Но сначала тебе нужно вырасти. Считай это своим первым испытанием. Драко дрожал. Все его тело била мелкая дрожь, от обиды и боли, что копилась годами и не находила выхода. Он снова поднял глаза на Рагнара, и впервые за три года по его щеке начали скатываться слезы. Он сидел, не вытирая ее, сжимая зубы так, что, казалось, они треснут. Рагнар смотрел на это молча. В его взгляде все так же не было ни сочувствия, ни насмешки. Он просто смотрел, как смотрят на зверя, который впервые пытается научиться стоять на ногах. Затем он поднялся, опираясь рукой о колено, и, не оглядываясь, вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Драко остался один. Миска стояла перед ним, остывая. Пар уже не поднимался, но запах все еще висел в воздухе. Драко сидел, глядя на нее, и ничего не делал. Наконец, спустя кажется вечность, он нерешительно протянул к ней свою руку. Пальцы коснулись теплого края миски. Он поднес ее к лицу, вдохнул запах, и желудок сжался в голодном спазме. Тогда он зачерпнул ложкой, поднес ко рту, обжигая язык горячей, густой похлебкой. Он ел быстро, жадно, глотая куски мяса почти не жуя, и с каждым глотком в нем росла ненависть. Он доел до дна, вытер миску пальцем и облизал его. Потом поставил пустую посуду в угол и откинулся на солому. Слезы давно высохли, осталась только неприятная горечь во рту. Драко повернул голову к щели в крыше. Сквозь нее была видна полоска темно-синего неба, с редкими звездами. Они мерцали холодно, равнодушно, так же, как и глаза ярла Рагнара. Где-то за домами слышался звонкий и пьяный смех. Драко смотрел на потолок и думал о том, что все три года он каждую ночь, ложась спать, молился, чтобы больше не проснуться. Но сегодня он понял, что смерть не придет. На ее место придет нечто другое. Закрыв глаза, Драко собрал в кулак всю боль, всю злость, все унижение, что впитал за эти годы, и сжал их в комок внутри себя, там, где билось сердце. Этой ненавистью он отныне будет согреваться.

***

Морозное утро впилось в землю серебристым инеем. Каждая лужица у порога хлева затянулась хрупким, мутным стеклом, хрустящим под подошвами. Драко швырнул в навозную кучу охапку скользкой соломы. Дыхание его, как и у двух вялых овец в загоне, вырывалось густым паром, растворяясь в сером, неподвижном воздухе рассвета. Он работал молча. Именно так он прожил последние четыре месяца: в работе и в еженощном сжатии того ледяного комка внутри груди. Дверь скрипнула. Он замер, не разгибая спины, чувствуя, как мышцы на плечах и затылке напряглись. В проеме, кутаясь в толстую накидку из волчьей шкуры, стоял Рагнар. Ярл никогда не приходил сюда сам после того первого и единственного случая, он всегда посылал слуг. Его появление здесь, среди смрада и грязи, было нарушением негласного закона, и от этого в животе у Драко похолодело. Он медленно выпрямился, отряхнул ладони от впившихся в его кожу частичек перепревшего сена. Рагнар молчал, лишь вглядывался в него своими ярко-голубыми глазами. — Пойдем, — коротко произнес он. Драко неуверенно сделал шаг, потом еще один, выйдя из тени хлева на хрустящий под ногами иней. И тогда Рагнар протянул руку. Просто протянул ее перед собой, ладонью вверх. Драко уставился на эту ладонь, не зная, как поступить. Она была широкая, исчерченная белыми шрамами, мозолистая. Никто не протягивал ему руку три с лишним года. Сердце глухо и часто застучало где-то в горле. Он колеблясь, будто прикасаясь к раскаленному железу, положил свою, более узкую и грязную, ладонь сверху. Хватка Рагнара была крепкой и обжигающе горячей. Он не потянул его, просто взял, давая опору. Для Драко это было первым случаем, — не считая доброты Далии, — когда в его сторону протянули руку не для того, чтобы ударить. Драко не знал, что с этим делать, поэтому просто позволил себя вести в неизвестном ему направлении. Дом ярла обрушился на него шумом, теплом и крепкими ароматами. Воздух, плотный от дыма очага, пахнул вареной бараниной, дубленой кожей и смолистой сосной. Пространство было огромным, под высокой темной кровлей, где в дымовой дымке терялись балки. У стен, на грубых лавках и шкурах, располагались люди: женщины с прялками, старик, чинящий сеть, трое бородатых воинов в кольчугах, дремлющих, прислонившись к столбу. У огня копошились дети. И все они, как по команде, повернули головы к входу. Драко остановился на пороге, словно упершись в невидимую стену. Его ноги, привыкшие к грязи и навозу хлева, отказывались ступать на чистые, изъеденные топорами половицы. Рагнар, отпустив его руку, двинулся вперед, снимая с себя плащ и вешая его на крюк у входа. Он не оглянулся. Драко, чувствуя на себе десятки взглядов, сделал нерешительный шаг внутрь. — Все-таки притащил его в дом, — не открывая глаз, хрипло процедил один из дремавших воинов, широкоплечий, с рыжей, как ржавчина, бородой. Рагнар ничего не ответил, просто прошел к большому столу, стоявшему посреди дома. Затем повернулся к Драко и кивнул в сторону стены, неподалеку от очага. Место было не почетным, не на скамье у стола, а на полу, на разостланной овчине, но оно находилось в тепле. Драко, чувствуя во всем теле скованность, прошел и опустился в указанном месте, подобрав под себя ноги. Он старался не смотреть ни на кого, чувствуя, как жар огня прожигает его худые, продрогшие насквозь конечности. К нему почти сразу подошла женщина с суровым, но не злым лицом, одетая в простое шерстяное платье и передник. Это была Астрид, хозяйка дома и жена ярла. Она молча поставила перед ним на пол деревянную миску. Та была полна до краев густой, дымящейся похлебкой с кусками мяса и ячменем, сверху которой плавала лужица растопленного жира. Драко уставился на нее. В первый раз за последние четыре месяца, и во второй раз за последние три года он ел не из общей, брошенной в грязь чашки, а из отдельной миски. И он ел не в одиночестве, а у одного очага вместе с остальными людьми. Драко не притронулся к еде. Терпеливо ждал, пока ярл Рагнар не сядет во главе стола. Тот взял свой хлеб, отломил кусок, окунул его в свою миску и отправил в рот. И лишь тогда, встретившись с Драко глазами и увидев его неподвижность, Рагнар слегка, почти незаметно кивнул. Только тогда Драко взял в руки ложку. Рука дрогнула лишь раз, в самом начале, после чего он начал аккуратно есть. Медленно, стараясь не показать свой голод и жадность, но каждая ложка разжигала в нем забытый, животный восторг от горячей, сытной еды. Он ел, а в ушах у него стоял непривычный гул голосов, скрип половиц, треск поленьев в огне, и сквозь этот гул Драко слышал затихающий звон той самой ненависти, что по идее должна была все это время греть его. Он не знал, кем его враги теперь были для него, но знал наверняка одно, хлев с овечьим стадом, в котором он провел три ужасных года, наконец остался позади. На следующий день, едва рассвело, Рагнар подошел к Драко, когда он чистил овечий загон. Ярл без слов протянул ему нож. Тот был старым, Драко понял это сразу, едва Рагнар протянул ему рукоятью вперед этот кусок потертой, потемневшей от времени стали. Лезвие, истонченное бесчисленными правками, все еще хранило в себе ту особенную, хищную остроту, которая достается только вещам, прожившим долгую жизнь в умелых руках. Драко взял нож, не глядя на ярла. — Будешь резать рыбу, — сказал Рагнар и развернулся, не дожидаясь ответа. Нож лежал в его ладони весьма непривычно. За столько лет рабства ему не давали оружия, даже самого жалкого. Молча, он последовал за ярлом к причалу, где на дощатом настиле уже лежала целая груда вытащенной из лодок трески. Рагнар опустился на корточки и взял в руки первую рыбину: крупную, скользкую, еще подрагивающую в предсмертной агонии. Он перевернул ее брюхом вверх, упер хвост в дощатый настил и, одним уверенным движением, сделал надрез от хвостового плавника к голове. Пальцы его скользнули под шкуру, и через мгновение она отделилась ровным пластом, обнажив белое, упругое мясо. — Резать нужно от хвоста к голове, — Рагнар резал дальше, ведя нож вдоль хребта, отделяя филе от костей. — Шкуру снимать пластом. Он поднялся, вытер руки о штаны и кивнул на кучу рыбы. — Давай. Первый его разрез вышел кривым, лезвие заскрежетало по чешуе, ушло вбок, врезалось в мясо. Женщины, что чистили рыбу неподалеку, фыркнули. Кто-то даже хмыкнул в голос. Драко не поднял головы, просто продолжал резать дальше, чувствуя, как пот холодной испариной выступает на лбу. Он испортил три рыбины, прежде чем Рагнар, стоявший над ним все это время, молча развернулся и ушел, не сказав ни слова. Это было хуже разгневанных криков. На третий день руки начали привыкать. Драко уже не сжимал нож так отчаянно. Он продолжал резать неидеально, где-то срез получался толще, где-то шкура цеплялась за мясо, но уже было видно, что он старается. Рагнар подошел к нему и присел рядом. Взял его за запястье и надвинул ладонь на рукоять так, чтобы лезвие легло ровнее. Потом накрыл его руку своей и медленно провел лезвием по рыбе. — Не дави, — тихо сказал Рагнар. — Чувствуй лезвие пальцами. Драко замер от этого прикосновения. Чужая рука была горячей, жесткой от мозолей, но в ней не было угрозы. Он кивнул, и Рагнар отпустил его. К седьмому дню Драко начал резать ровно. Шкура сходила пластом, мясо ложилось ломтями один к одному. Он работал молча и сосредоточенно. Еще через неделю Рагнар снова позвал его. Теперь он протянул ему кусок толстой сыромяти. — Вырежи мне пояс, — сказал ярл. — Если будет криво, то до весны будешь чистить нужники. Драко взял кожу и повертел в руках. Нож для рыбы лежал в чехле на поясе, он не расставался с ним с того дня, как привязал к ремню. Работа заняла два вечера. Он резал медленно, вглядываясь в линию, боясь ошибиться. На втором часу нож соскользнул и полоснул по пальцу, но его это не остановило. Драко сунул палец в рот, слизал соленую каплю и продолжил. Когда пояс был готов, он отнес его Рагнару. Ярл сидел у очага, пил ячменное пиво. Он взял пояс, провел по нему пальцем, примеряя. Потом затянул на себе и молча кивнул. Один короткий кивок, но для Драко это значило куда больше. Но вечером того же дня все едва не рухнуло. Мужчины сидели за длинным столом, пили и громко смеялись. Драко сидел в углу, уткнувшись взглядом в стену, и жевал мягкий кусок хлеба. Вдруг тяжелая ладонь ударила его по плечу, так, что он пошатнулся. — Эй, сакс, — раздался над ним пьяный голос. — Ты чего тут расселся? Это место не для рабов. Он поднял глаза. Перед ним стоял Тородд, здоровенный воин со светлой щетиной и злыми глазами. Тот уже был пьян, в глазах горела та особая злоба, которая ищет себе жертву. Драко молча отвернулся и снова уставился в стену, но под столом рука невольно легла на небольшую рукоять ножа, который дал ему ярл. Он сжал ее до побелевших костяшек. — Я с тобой говорю! — Тородд толкнул его в спину. — Недоносок! Ты тут никто. Тебя бы в землю закопать, как дохлую собаку. В голове у Драко стоял шум. Он знал: одно неверное движение, взгляд или слово, и его могут снова бросить в хлев к овцам, если не хуже. Тородд зашел слишком далеко. Когда Драко так и не ответил на его разгневанную тираду, тот выбил тарелку из его рук. Деревянная чаша упала на пол, содержимое растеклось по доскам огромной лужей. Драко медленно нагнулся, поднял миску, вытер ее рукавом и начал искать глазами Рагнара. Ярл сидел во главе стола, и все это время наблюдал. Молча, как и всегда, будто чего-то терпеливо ждал. Драко замер, но не проронил ни слова. Воцарившаяся вокруг тишина стала слишком оглушающей. Тородд уже открыл рот, чтобы сказать ему еще что-то, но Рагнар его опередил. — Тородд, — голос ярла прозвучал размеренно, но все от него подобрались. — Кажется, ты забыл, где находишься. — Ярл… — Тородд замялся. — Довольно, — перебил его Рагнар. — Этот ребенок отныне принадлежит моей семье. Еще раз тронешь, проведешь остаток своих дней в море. Уяснил? Тородд дернулся, хотел возразить, но встретился с холодными глазами Рагнара и тут же осел. Кивнул, попятился в сторону и тяжело рухнул на скамью. Рагнар даже не взглянул на Драко, просто продолжил как ни в чем не бывало пить эль и слушать то, что вещала ему Астрид. Наконец он разомкнул затекшие пальцы, все это время сжимающие рукоять ножа. Он уставился в пустую чашу, но перед глазами продолжал стоять тяжелый взгляд ярла. Этот взгляд говорил: отныне ты свой.

***

Спустя несколько дней в их поселение нагрянул внезапный шторм. Ветер выл в щелях между бревнами, дождь хлестал по крыше так, будто хотел пробить ее насквозь. Капли барабанили по дерну, стекали ручьями по стенам, и земля под ногами постепенно превращалась в чавкающее месиво. В доме ярла было тепло и сухо, но звуки непогоды проникали даже сквозь плотные стены, напоминая, что море близко и оно никогда не спит. Драко молча сидел в углу, изредка поглядывая в сторону Рагнара, сидящего у очага с огнем. Все уже давно разбрелись по своим спальним местам, внизу остался только Драко и сам ярл. Не спеша он водил точильным камнем по длинному лезвию, исходящий от этих движений звук был мерным, почти успокаивающим. — Подойди, — вдруг сказал он негромко, от чего Драко вздрогнул. Нерешительно встав, он подошел ближе, остановившись в двух шагах от очага, чувствуя, как жар обдает лицо. Рагнар поднял голову. В свете огня его глаза казались темными и глубокими, как омут. Он протянул в его сторону руку, в которой держал кинжал. — Это скрамасакс, — сказал он. — Достался мне от отца в юности. Держал его при себе, когда меня впервые назвали мужчиной. Он должен был перейти моему старшему сыну, но он погиб. Хочу, чтобы этот кинжал теперь был у тебя. — Почему? — тихо спросил Драко. Он почти никогда ни с кем не разговаривал, в основном только молчал и слушал. За три года он выучил большую часть их слов, потому что их языки отличались только окончанием, но говорить он не осмеливался, да и не было собеседников, которые бы слушали его всерьез, без неприязни. Но сейчас, находясь наедине с ярлом, он рискнул задать этот вопрос, потому что не мог до конца понять, почему после стольких лет рабства Рагнар решил проявить к нему милость. Была ли действительно причина в том, что все это время он просто испытывал Драко, чтобы посмотреть сломается он или нет? Вопросы заполонили его разум. Почему он решил отдать этот красивый, старый кинжал именно Драко? Ведь у него был еще один младший сын, которому сейчас было около семи лет. — Как твое настоящее имя? — вместо того, чтобы ответить, спросил ярл. — Драко, — с запинкой ответил он. — Завтра на рассвете тебя ждет испытание, которое окончательно решит твою судьбу, — сказал Рагнар, и, видя замешательство на его лице, продолжил: — Через это проходит каждый юноша в нашем племени, достигший определенного возраста. Пальцы аккуратно сжали кинжал. Деревянная рукоять, потемневшая от времени, казалась теплой, будто хранила воспоминания от рук всех прежних хозяев. Длинное лезвие тускло заблестело в свете очага, на нем не было ни единой зазубрины, очевидно, Рагнар тщательно следил за ним все эти годы. — Какое испытание? — голос Драко прозвучал хрипло, почти неслышно из-за шума дождя. Рагнар усмехнулся краем губ и вернулся к своему занятию провел точильным камнем по лезвию меча, который взял в руки сразу после того, как отдал Драко первый кинжал. Металл издал тонкий, почти музыкальный звон. — Наши юноши уходят в лес на три дня. Одни, без еды, с одним единственным оружием. Они должны вернуться с добычей, шкурой волка или медведя, или хотя бы с доказательством того, что выследили зверя. Тот, кто возвращается с пустыми руками, больше никогда не берет в руки оружие, и становится либо рабом, либо изгоем. Драко опустил глаза в пол. Внутри все сжалось от мысли, что завтра ему предстоит выйти в лес, где он никогда не бывал, без еды, без карты и без права на ошибку. Он не был рожден в этом суровом краю, не знал, как читать следы зверя на мху, как разводить огонь под дождем, как отличить вой ветра от рыка хищника. И все же, глядя на Рагнара, он не осмелился возразить. Ночь прошла в тягучем беспокойстве. Драко так и не сомкнул глаз, вслушиваясь в завывания ветра и редкие трески догорающих углей в очаге. Он переворачивал кинжал в руках, изучая пальцами каждую царапину, каждую вмятину на деревянной рукояти. Этот клинок помнил много чего, и теперь он лежал в ладони чужака, которого три года назад взяли в плен. Драко закрыл глаза и попытался представить себе, как выглядел их лес. Из поселения, дальше которого он не выходил ни разу, он мельком видел только макушки высоких сосен. Драко помнил лес лишь смутно, из детских воспоминаний, когда бродил с матерью по опушкам в долинах, неподалеку от их дома. Но здесь лес наверняка был другим, более большим, более устрашающим, более кровожадным. На рассвете дождь стих, но небо все так же было укрыто темными тучами. Драко стоял на краю поселения, сжимая в руке рукоять скрамасакса, прикрепленного к его поясу. Морозный утренний воздух обжигал горло. Его мысли крутились вокруг того, что ему сейчас прийдется в одиночестве уйти в неизвестность. Рагнар не провожал его, только молча кивнул с порога дома, когда Драко обернулся, чтобы взглянуть на него. Лес встретил его тишиной, но не той, что успокаивает, а той, что давит на уши. Драко двигался медленно, ощущая, как намокает одежда от влаги, осевшей на листьях кустарников. Он не знал, куда идти. Внутри него был только страх и странное, почти забытое чувство свободы. Спустя какое-то время он остановился и оглянулся. Вековые деревья уходили в небо, их корни сплетались в узлы под ногами, и Драко приходилось иногда перепрыгивать, потому что те местами возвышались над землей на два фута. Пару раз он чуть не упал, поскользнувшись на грязи. Опустившись на колени, Драко коснулся мокрой листвы. В нос ударил сильный запах гнили и влажной земли. Закрыв глаза, он попытался отпустить разум. Шелест листьев, редкие крики птиц, собственное дыхание — все начало сливаться в одно целое. Он прислушался к инстинктам, пытаяся найти в себе то, что видел в нем Рагнар. Просидел Драко довольно долго, пока не почувствовал, что его пальцы начинают неметь от холода. Поднявшись, он стряхнул капли воды с рук и побрел дальше вглубь леса, который не хотел давать ему подсказок. Совсем случайно он вспомнил рассказы охотников из племени ярла, которые подслушал может с год назад, не преднамеренно, о следах, о помете и о том, как вычислить дичь или хищника по сломанным веткам. Но к огромному разочарованию Драко, это сейчас ему никак не помогло бы, потому что вся земля под ногами была усеяна листвой. Не было и клочка голой земли, на которой могли бы виднеться следы. Он не видел ничего, кроме бесконечных стволов деревьев и серого неба сквозь их кроны. По дороге ему попалось несколько кустов с облепихой и шиповником, и он не думая набрал себе целый карман сладких ягод. Он шел вперед, машинально перебирая их в кармане и пытаясь унять дрожь в руках. Время тянулось медленно, и он не знал, сколько уже часов прошло. Лес совсем не менялся, казалось будто он ходит кругами. Драко уже начал подумывать о том, чтобы найти укрытие на ночь, когда впереди, за корявым стволом упавшего дерева, заметил движение. Сердце пропустило удар, и он остановился как вкопанный, сжав рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Из-за ствола показался огромный черный ворон. Драко на секунду почудилось, что он смотрел прямо на него, изучал, а затем, взмахнув крыльями, взлетел наверх и скрылся в глубине леса. Драко, повинуясь внезапному порыву, двинулся следом за ним. Он не знал, зачем он это делает, возможно, от отчаяния, возможно, от того, что любая цель была лучше, чем бесцельное блуждание. Ворон привел его к небольшому ручью, который с тихим журчанием пробивался сквозь камни и корни деревьев. Здесь лес немного расступался, и на влажной глине у самой воды Драко наконец увидел то, что искал: следы. Крупные, с четкими отпечатками когтей. Они были свежими: края еще не осыпались, и вода в углублениях не успела стать мутной. Драко опустился на корточки, провел пальцем по отпечатку, ощущая его глубину. Сердце забилось быстрее. Он не думал о том, что этот хищник может оказаться рядом. Он думал только о том, что это его шанс. Драко двинулся вдоль ручья, стараясь ступать бесшумно, следуя за отпечатками. Они вели вверх по течению, туда, где лес становился гуще, а деревья выше и мрачнее. Влажный воздух тяжелел, наполняясь ярким запахом хвои. Следы становились глубже, шире, и Драко понял, что зверь был крупным. Он сжал рукоять кинжала, чувствуя, как ладонь потеет от напряжения. Ворон исчез так же внезапно, как и появился, оставив его одного перед неизвестностью. Ручей сделал резкий поворот, и за ним Драко увидел поляну. Следы вели прямо туда, исчезая в высокой траве. Он остановился на краю, прислушиваясь. Тишина давила, даже ветер стих, и только собственное сердце билось где-то в горле. Драко сделал шаг вперед, и в тот же миг из-за кустов выступил волк. Он был огромен, куда больше тех серых, которых Драко видел лишь однажды издалека, и его мех был белым, словно вылепленным из снега. Глаза горели янтарем, и в них не было ни капли страха. Зверь стоял неподвижно, глядя на Драко с ледяным спокойствием хищника, привыкшего быть хозяином этих мест. Волк сделал медленный шаг вперед, и в этом движении чувствовалась грация, лишенная всякой поспешности. Сделав глубокий вдох, Драко вытянул руку с кинжалом вперед, направляя острие лезвия прямо в сторону зверя. Волк прыгнул без предупреждения. Масса белой шерсти обрушилась на Драко, сбив его с ног, и острые когти полоснули по плечу, разрывая ткань и кожу. Драко вскрикнул, но не от боли, а от животного ужаса, горячей волной хлынувшего в грудь. Он перекатился, чувствуя, как челюсти клацнули возле уха, и вскочил, выставив кинжал перед собой. Волк припал к земле, готовясь к новому броску. Драко понял: отступать нельзя. Если он побежит, то погибнет, и умрет не только он, но и все то, что пытался воспитать в нем ярл Рагнар. Собравшись духом, Драко рванул навстречу, вкладывая в удар весь вес и весь страх, скопившийся за последние три года нахождения в плену. Клинок встретил плоть, войдя в бок волка по самую рукоять. Зверь взвыл, дернулся, и Драко понесло в сторону, но он не выпустил оружия, повиснув на нем всем телом. Кровь хлынула во все стороны, окутывая его лицо и одежду алыми брызгами. Волк крутанулся, пытаясь сбросить его, и острая боль вспыхнула в ребрах, кажется, один из когтей рассек бок, но Драко, превозмогая боль, не разжал пальцев. Он выдернул кинжал и ударил снова, на этот раз выше, целясь в шею. Лезвие вошло глубже, и волк завалился на бок, тяжело дыша, окровавленная шерсть смешалась с мокрой землей. Драко стоял над ним, пошатываясь, чувствуя, как его собственная кровь струится по бедру, и смотрел в угасающие янтарные глаза, пока последняя искра жизни не погасла в них. Тишина вернулась, но теперь она была другой: полной, тяжелой, словно лес выдохнул и затаился в ожидании. Драко опустился на колени рядом с поверженным зверем, и слезы, которых он не ждал, обожгли холодные щеки. Руки, по локоть обагренные кровью, дрожали. Он не знал, сколько просидел так, но когда поднял голову, небо начало темнеть. Драко посмотрел на волка, его шкура, чистая и белая, теперь была залита багрянцем, смешанным с грязью. Он понимал, что должен притащить его тушу в поселение, но руки не слушались, пальцы сводило судорогой. Однако в голове четко звучал голос Рагнара: «Тот, кто возвращается с пустыми руками, больше никогда не берет в руки оружие». Стиснув зубы, Драко вытер лицо рукавом и поднялся на дрожащие ноги, перехватывая волка за задние лапы. Он тащил его тушу по земле, оставляя за собой кровавый след, смешанный с грязью и опавшими сосновыми иглами. Каждый шаг давался с трудом: плечо горело огнем, бок саднило при каждом вдохе, а руки, судорожно сжимавшие лапы зверя, начинали неметь. Драко шел всю ночь, не спал, и не ел, потому что его тошнило от одной мысли. Ноги подгибались, он практически падал, но превозмогая боль и усталость, продолжал идти, ориентируясь на звуки. К поселению он добрался к обеду следующего дня. Он вышел на опушку, когда солнце уже начало постепенно клониться к горизонту. Дома виднелись вдалеке, в лощине, дым от очагов поднимался прямо к небу, смешиваясь с сырым воздухом. Его заметили сразу, стоило ему появиться на горизонте. Женщины у колодца замерли, дети перестали бегать, и даже двое мужчин, чинивших крышу, обернулись. Драко шел медленно, прямо к дому Рагнара, ощущая на себе десятки взглядов. У порога уже стоял сам ярл — он вышел, услышав шум, и оперся плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. Взгляд его скользнул по Драко, по грязной, разорванной одежде, по запекшейся крови на лице и руках, и наконец остановился на туше огромного белого волка. Рагнар стоял неподвижно, и Драко вдруг остро почувствовал, как тяжело ему дался этот путь. Он хотел сказать что-то, но горло пересохло, и вместо слов вырвался только хриплый вздох. Ярл шагнул вперед, его сапоги мягко ступили в грязь. Он обошел тушу волка, окинул ее долгим, изучающим взглядом, а затем поднял глаза на Драко. В них не было удивления, но было что-то, что он видел впервые за три года: уважение. — Разжечь большой огонь! — прогрохотал голос ярла, обращенный к подтягивающейся толпе. — Сегодняшней ночью мы представим богам моего новоиспеченного сына.

***

Ночь опустилась на стойбище тяжелым сизым туманом. Мужчины уже собрали сухой хворост в центр поселения, там, где обычно собирались для тингов и жертвоприношений, сложив его высокой пирамидой, устремленной вершиной в небо. Женщины облили дерево жиром, чтобы пламя взметнулось сразу и ярко. Когда первый огонь лизнул небо, народ отступил, образуя широкий круг. Треск поленьев смешался с гулом голосов, но вскоре все стихло: из длинного дома вышел шаман. Старик был сгорблен, его седые космы падали на лицо, закрытое костяной маской. На плечах висела накидка из медвежьей шкуры, в руках он держал бубен, обтянутый выделанной кожей. Он шел медленно, каждый шаг сопровождался глухим ударом, деревянная колотушка била в бубен размеренно, словно сердце самой земли. Шаман остановился у огня, поднял бубен над головой и затянул тягучую песню на языке, которого Драко не понимал, но от звуков которой по спине побежали мурашки. Слова тонули в треске костра, но ритм держался крепко: удар, пауза, удар, пауза, снова удар. К нему присоединились еще двое шаманов, вышедших из тени. Они закружились вокруг пламени, их тени плясали на бревенчатых стенах домов, бубны гремели все громче, быстрее, неистовее. Драко стоял на коленях перед костром, раздетый до пояса, и ветер холодил его кожу, усеянную ссадинами и запекшейся кровью. Плечо жгло, ребра ныли, но он не смел пошевелиться. Когда песня достигла апогея, шаман с маской подошел к Драко вплотную. В руке у него появился ритуальный нож, с рукоятью, обмотанной медной проволокой. Драко стиснул зубы, ожидая боли, но шаман лишь провел лезвием по его левой ладони, рассекая кожу неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила кровь. Та сразу закапала на землю, смешиваясь с пеплом, но шаман не дал ей впитаться, он подставил деревянную чашу, грубо вырезанную из дуба, и собрал несколько темных капель. Затем он повернулся к толпе и жестом подозвал Рагнара. Ярл вышел вперед, скинул накидку, обнажив предплечье, и протянул руку. Шаман полоснул и его. Кровь ярла смешалась с кровью Драко в той же чаше, темной и густой, поблескивающей в свете огня. Когда он поднял чашу над головой, толпа тут же затихла. — Три зимы назад я привел в свой дом одного ребенка. Он был никем — сыном врага, которого я убил. Я мог бы оставить его в лесу на съедение зверям, но боги сказали мне забрать его, потому что в нем есть огонь, который нужно разжечь, — ярл обвел взглядом лица соплеменников, вглядываясь в каждого, а затем резко указал на Драко: — Сегодня он вышел один против Белого Ульфа. Он принес тушу зверя, который не кланялся ни одному охотнику в этих землях. Сегодня я нарекаю его новым именем. Отныне он не просто Драко, он — Ульвар Рагнарссон. И сегодня, смешав нашу кровь, я признаю его своим сыном перед богами и перед вами. Он опустил чашу, макнул в нее палец и провел мокрую полосу по лбу Драко, от центра к вискам, оставляя кровавый след. Затем сделал то же самое на своем лбу. Шаман вновь забил в бубен, дробно, часто, и затянул новую песню, на этот раз громче, почти крича. Ярл взял чашу двумя руками и, повернувшись к огню, выплеснул кровь прямо в самое жерло костра. Пламя взревело. Оно взметнулось вверх на несколько футов, выбросив сноп искр, которые понеслись к ночному небу, словно души, принятые богами. Языки огня окрасились в багровый, и на мгновение Драко показалось, что он слышит голоса, нечеловеческие, звучащие из самого пламени. Запах крови, смешанный с дымом, ударил в ноздри, и в кругу раздались хлопки в ладони, собравшиеся загудели одобрительными возгласами. Женщины завыли, мужчины застучали копьями о щиты, создавая грохот, от которого дрожала земля. Шаман подошел к Драко и набросил ему на плечи шкуру убитого им волка, еще теплую, пахнущую зверем и кровью. Драко покачнулся, но выпрямился, чувствуя, как тяжелый мех ложится на израненные плечи, словно доспех, который отныне он обязан носить. Костер горел до самого рассвета, и всю ночь племя ярла Рагнара пировало, прославляя его нового сына.