Close Quarters

POV:Феликс Тепло его груди было единственным, что не давало комнате превратиться в сплошной лист серого стекла. Я крепко зажмурился, так сильно прижимаясь лбом к изгибу шеи Хёнджина, что плотная хлопковая ткань его черной толстовки оставила на моей коже глубокие отпечатки. Где-то в коридоре снова попыталась ожить батарея, тихо застучав трубой, но этот звук уже не резал слух, как раньше. Его заглушало тяжелое, ровное: тук... тук... тук... Сердце Хёнджина билось прямо у моих ребер. С тех пор как Минхо и Джисон закрыли дверь в переднюю комнату, он ни разу не пошевелился. Его длинные ноги по-прежнему обнимали мои на кухонном полу, удерживая меня у себя на коленях так крепко, словно он хотел вдавить мое тело сквозь деревянные доски — глубоко в фундамент дома, туда, куда уже не мог дотянуться темно-зеленый свет. Его большие мозолистые ладони неподвижно лежали у меня на спине. Пальцы крепко зацепились за край моей майки, прижимая обнаженную кожу талии к теплой ладони. — Феликс, — тихо пробормотал он мне в волосы. Его голос был едва различимым, низким рокотом, который отзывался вибрацией у меня в груди. — Дрожь проходит. Следуй за дыханием. Я судорожно, с хрипом вдохнул. Легкие наполнились ровно настолько, чтобы я снова почувствовал запах коричного мыла, исходивший от его ключицы. Привкус серого песка все еще лежал на языке. Но темный платяной шкаф в конце коридора больше не нависал надо мной. Кухня постепенно возвращалась на свое место. Белый край холодильника. Синие нейлоновые сумки у двери. Маленький керамический поднос с ключами, поблескивающими в серебристом свете. — Уже два месяца... — прошептал я. Голос прозвучал тихо и сухо, касаясь его кожи. — Что? — С того вечера у кухонной стойки, — ответил я, сильнее сжимая ткань его рукава. — С того дня, когда мы записали наши правила в книгу. А кажется, будто это было только вчера утром. Хёнджин ответил не сразу. Вместо этого его рука еще крепче сомкнулась у меня на талии. Объятие стало таким прочным, будто должно было остаться навсегда. Большой палец медленно описал круг по моим нижним ребрам. — Время сейчас не имеет значения, Ликс. Наши договоренности уже не изменить. Не думай о том, сколько прошло недель. Он не знал всей истории. Не знал о трех братьях в подвале. Не знал о желтом свитере моей сестры, когда она сбегала вниз по лестничной площадке. Он знал только одно: Двадцать один год назад один человек собственными руками уничтожил свою семью. И теперь этот же человек находился где-то на Первом шоссе, пока над районом шел снег. Но то, как Хёнджин держал меня... Не спрашивая подробностей. Не пытаясь ничего подсчитать. Не проверяя, насколько велика вероятность ошибки. ...заставляло этот дом казаться меньше, чем когда-либо прежде. Двадцать один год самым большим местом в мире для меня был тот коридор. Неважно, сколько засовов я запирал. Неважно, сколько зеленых одеял натягивал до самого подбородка. Свист кожаного ремня всегда был достаточно громким, чтобы разбудить меня среди ночи. После той поездки в машине скорой помощи вся моя жизнь превратилась в попытку удержать все входы свободными. Я постоянно оставлял себе путь к бегству. Следил, чтобы между дверью и моими свитерами оставалось достаточно места, если дерево вдруг снова начнет трещать. Но сейчас, глядя на резкую линию челюсти Хёнджина... На смертельно спокойный холод в его темных глазах... ...я вдруг понял: Мне больше не нужно строить этот забор в одиночку. — Хёнджин... — тихо позвал я, слегка приподнимая голову, пока кончик моего носа не коснулся шероховатой кожи его подбородка. Он посмотрел на меня из-под растрепанной черной челки. В бледном лунном свете его темные глаза были широко распахнуты и полностью сосредоточены только на мне. Губы сжались в ту самую прямую, спокойную линию, которая не оставляла холоду ни малейшей возможности проникнуть внутрь. Он не отвел взгляд. Не попытался разрядить обстановку привычной шуткой. Он просто обхватил мое лицо своими большими ладонями. Они были горячими. Почти обжигающими у моих висков. — Я здесь, — тихо прорычал он. — Засов надежно закрыт. Никто не пройдет через этот порог. Я поднял руку. Нашел его запястье — там, где серебряное кольцо поймало отблеск лунного света. Пальцы мягко сомкнулись вокруг крепкой кости. Лед внутри моей груди исчез окончательно. Его место заняло глубокое, спокойное тепло. Оно казалось реальнее самой зимы за окном. — Я знаю, — прошептал я в тишину комнаты. Пусть город сколько угодно трясет оконные рамы порывами ветра. Пусть служебные собаки потеряют след у речных обрывов. Но здесь, в квартире 3B, прижатый спиной к надежной стене его тела, я наконец почувствовал, что круг перестал вращаться. И дом стал по-настоящему безопасным. POV: Чанбин Спортивные сумки от поставщика были сложены у вешалки в моей прихожей в три ряда. Синий нейлон все еще пах тяжелой резиной с фабрики в Инчхоне. Я сидел за кухонным столом с рулоном черной спортивной ленты и ножницами, заново перематывая рукоять запасной тренировочной ракетки, когда телефон на деревянной столешнице вдруг резко завибрировал. От неожиданности стальные лезвия ножниц подпрыгнули. Звонил не менеджер спортзала. И не отдел логистики. На экране высветилось: Hwang. — Да, — сказал я, поймав телефон со второго подпрыгивания. Ножницы с тяжелым металлическим лязгом упали на стол. — Нейлоновые ремни в порядке, Хёнджин. Я проверил усиление швов. Там нет металлических зубцов, которые могли бы зацепиться за… — Чанбин. Голос на другом конце линии совсем не походил на привычную неторопливую, самоуверенную манеру Хёнджина. Он был коротким. Холодным. Натянутым до предела. Так говорят бойцы, когда в третьем раунде прижимают полотенце к глубокой ране и понимают, что бинт уже не остановит кровь. — Старик на свободе, — сказал Хёнджин. Он не назвал имени. Но в нашей книге не существовало другого человека, который подходил бы под эти слова. — В Форт-Мэдисоне потеряли его след в двадцать два ноль-ноль. Минхо и Джисон уже здесь, в квартире. Возьми Сынмина и переезжай в квартиру 3В. Рулон ленты скатился со стола и с глухим стуком упал на линолеум. — Три часа назад? — прорычал я, так сильно сжимая телефон, что пластиковый корпус жалобно затрещал в ладони. — Три часа, — тихо ответил Хёнджин. По его короткому, размеренному дыханию я сразу понял — он по-прежнему стоит в устойчивой стойке, крепко упираясь в пол. — Засов надежно закрыт. Но мне нужно, чтобы вы усилили прикрытие переулка. Не езжайте по главной дороге. — Уже выдвигаемся. Я отключил звонок раньше, чем связь успела оборваться. Сынмин сидел на диване, разложив перед собой распечатки тренировочного расписания. Очки сползли на кончик носа, а большой палец машинально водил по полям листа, словно проверяя расчеты. Он даже не стал ждать, пока я что-нибудь объясню. Он услышал мой голос. Услышал тот самый хрип в нем. К тому моменту, когда я сорвал с вешалки тяжелую кожаную куртку, его ботинки уже грохотали по коридору. — Старик? — коротко спросил Сынмин. Его голос звучал совершенно спокойно. Он на лету поймал ключи от машины, которые я бросил через стопку спортивных сумок. — Он на свободе, — процедил я, просовывая руки в рукава куртки. Тяжелые металлические молнии громко звякнули о пряжку ремня. — Идет в сторону района. Хёнджин запер дверь, но у Феликса сильный приступ. Мы слетели вниз по лестнице так, словно два тяжелых груза проломили перекрытие. Подземный гараж под нашим домом был настоящим бетонным холодильником. В серебристом полумраке густо висел запах выхлопных газов и старого машинного масла. Сынмин не потратил ни секунды на осмотр автомобиля. Он буквально рухнул на водительское сиденье черного седана. Ключ с резким, почти яростным поворотом вошел в замок зажигания. Стартер взревел под низким бетонным потолком. Колеса не покатились по бетону. Они сорвались с места. Мы вылетели через ворота гаража раньше, чем железная перекладина успела подняться до конца. Задний бампер проскочил под ней, оставив не больше пары сантиметров запаса, когда Сынмин бросил машину прямо в узкий переулок позади рынка. В складском районе ограничение скорости составляло двадцать пять миль в час. Обычный городской лимит для грузовиков и пожилых велосипедистов. Мы не ехали двадцать пять. Стрелка спидометра даже не задержалась на нижних отметках. Она мгновенно перескочила за пятьдесят. Двигатель завыл высоким, злым ревом, когда Сынмин до упора вдавил педаль газа. Костяшки его пальцев, сжимавших кожаный руль, стали почти прозрачными. — Осторожнее на повороте к Четвертой, — пробормотал я, упираясь ладонями в приборную панель, чтобы удержать равновесие. Машина налетела на плотную ледяную колею. Весь кузов подпрыгнул с тяжелым металлическим глухим ударом, от которого вибрация отдалась у меня в зубах. Сынмин даже не убрал ногу с газа. За стеклами очков он не моргнул ни разу. Лишь резко, точно вывернул руль влево. Задние колеса сорвались в широкий, опасный занос, осыпав кирпичную стену автомастерской дождем из мерзлого гравия. Но машину не повело. Сынмин мгновенно поймал занос жестким, выверенным встречным движением руля. Плечи резко дернулись. И автомобиль снова уверенно понесся точно по центру узкого переулка. — Если он уже рядом с районом, первым делом будет искать грузовик, — сказал Сынмин, не отрывая взгляда от черной ленты дороги впереди. В его голосе звучала та холодная, расчетливая сосредоточенность, которая появлялась всякий раз, когда привычный порядок начинал рушиться. — Грузовик стоит у дома Минхо, — прорычал я, так сильно вцепившись пальцами в пластиковую приборную панель, что отделка жалобно затрещала. — Он не знает планировку квартиры 3B. И понятия не имеет, кто сейчас стоит по ту сторону запертой двери. Мы проскочили три красных светофора подряд. Черный седан рассекал пустые перекрестки, словно тяжелый железный снаряд. Неоновые вывески района растянулись по мокрому лобовому стеклу длинными красно-синими полосами, а рев нашего двигателя эхом отражался от темных витрин, похожий на серию коротких, резких хлопков. Прошел двадцать один год с тех пор, как пятилетнего мальчишку вытащили из той грязи. Он снял квартиру 3B, чтобы у него всегда оставался путь к отступлению. Место, где можно было бы чувствовать себя в безопасности. Где равновесие больше никто не нарушит. Человек, который сейчас пытался разрушить этот забор, пришел не просто свести старые счеты. Он пытался уничтожить всю систему, которую он строил всю свою жизнь. — Еще два квартала, — тихо сказал Сынмин. Его нога еще сильнее вдавила педаль газа в пол, когда мы вылетели на последний прямой участок за складскими зданиями. Двигатель издал последний отчаянный рев. И тут Сынмин с силой ударил по тормозам. Машину протащило почти на шестьдесят футов по замерзшей снежной каше, прежде чем она с визгом остановилась прямо у железных ворот дома Феликса. Когда я распахнул дверь и ступил на лед, от шин все еще поднимался пар, растворяясь в морозном воздухе.