Little Pea

***

На двенадцатой неделе Джисон ударил Минхо. Не специально. Ну, почти не специально. Точнее, он не планировал этого делать, когда просыпался утром. Но день с самого начала пошёл наперекосяк, а гормоны — эти блядские гормоны, о которых предупреждали все статьи, все форумы и даже приложение Минхо, — сделали своё чёрное дело. Началось всё с запаха. Джисон проснулся, открыл глаза и понял, что его тошнит. Не так, как раньше — не волнами, не спазмами, а просто мерзким, фоновым ощущением, будто его желудок завязали в узел и забыли развязать. Он полежал немного, надеясь, что пройдёт, но не прошло. Тогда он встал и поплёлся на кухню, где Минхо, как обычно, варил свой утренний кофе. Запах кофе ударил в нос, как кулак. — Убери, — прохрипел Джисон, зажимая нос. — Убери немедленно. Минхо обернулся. Он был уже одет для работы — тёмно-серый костюм, белая рубашка, волосы уложены. Выглядел как модель из журнала, и Джисон его за это ненавидел. Как можно выглядеть так хорошо в семь утра, когда сам Джисон был похож на оживший труп? — Доброе утро, — сказал Минхо, не двигаясь с места. — Плохо себя чувствуешь? — Я сказал — убери кофе! — Это мой кофе. Я ещё не пил. — Мне плевать! От него воняет на всю квартиру! Минхо вздохнул и перелил кофе в термокружку, плотно закрыв крышку. Но запах уже впитался в воздух, в шторы, в саму ткань реальности, и Джисон чувствовал его каждой клеточкой. — Лучше? — спросил Минхо. — Нет! — рявкнул Джисон. — Ты всё равно пахнешь кофе! И одеколоном! И... и вообще! — Я ещё не пользовался одеколоном. — Значит, это твой естественный запах! Он слишком сильный! Минхо подошёл ближе, и Джисон отшатнулся. Не потому что не любил его — любил, до безумия, до дрожи в коленях. Но прямо сейчас его альфий запах, обычно такой успокаивающий, казался оглушающим. Как будто его окунули в кастрюлю с топлёным молоком и держали там, не давая дышать. — Джисон, — Минхо протянул руку, чтобы коснуться его плеча. — Эй, малыш, что с тобой? — Ничего! — Джисон дёрнулся. — Просто... отойди. Пожалуйста. Твой запах. Минхо замер. На его лице промелькнуло что-то — боль, растерянность, — но он быстро это скрыл. — Ладно, — сказал он спокойно. — Я отойду. Хочешь, я открою окно? — Хочу, чтобы ты ушёл на работу! — Я уйду через полчаса. — Уйди сейчас! — Джисон... — Ты меня не слушаешь! — голос Джисона сорвался на крик. — Ты никогда меня не слушаешь! Я говорю, что мне плохо, а ты стоишь и смотришь на меня, как на сумасшедшего! — Я не смотрю на тебя как на сумасшедшего. — Смотришь! У тебя такое лицо! «О, мой беременный омега опять психует, надо потерпеть, так написано в приложении!» Минхо открыл рот, закрыл его и сделал глубокий вдох. Его скулы напряглись — верный признак того, что он пытается сохранять спокойствие. Джисон знал этот признак. За пять лет отношений он выучил все мельчайшие детали мимики мужа. И сейчас, глядя на его напряжённые скулы, он понимал, что Минхо обижен. Но остановиться не мог. — В приложении действительно написано, что перепады настроения — это нормально, — сказал Минхо ровным голосом. — И я не думаю, что ты псих. Я просто хочу помочь. — Помочь?! — Джисон истерически рассмеялся. — Ты хочешь помочь? Тогда не стой тут со своим кофе и своим запахом! Уйди на работу! Оставь меня в покое! — Хорошо, — Минхо поджал губы и отвернулся. — Я уйду. Он взял портфель, проверил телефон, надел пальто. Двигался он спокойно, но Джисон видел — пальцы слегка дрожат. Минхо злился. Или расстраивался. Или и то, и другое сразу. — Я буду дома в семь, — сказал он, не оборачиваясь. — Если хочешь — закажи что-нибудь поесть. Не жди меня с ужином. — Я и не жду! Дверь закрылась. Джисон остался один. Он стоял в прихожей, прижимая ладонь ко рту, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Ярость на Минхо — за то, что ушёл. Ярость на себя — за то, что накричал. Ярость на ребёнка — за то, что из-за него всё это происходит. И сразу же — стыд. Огромный, удушающий стыд за то, что он только что подумал о своём ребёнке. Он сел на пол и заплакал. Это были не тихие, аккуратные слёзы, как раньше. Это были рыдания — громкие, некрасивые, с всхлипами и подвываниями. Он плакал, потому что был ужасным мужем. Плакал, потому что был ужасным омегой. Плакал, потому что Минхо ушёл на работу с обиженным лицом, и это было его вина. Плакал, потому что через полгода у них родится ребёнок, а он уже сейчас не справляется с собой. Телефон зажужжал. Сообщение от Феликса. Феликс: Как дела? Как животик? Джисон посмотрел на экран мокрыми глазами и написал:

Джисон: Я только что наорал на Минхо и выгнал его из дома. Он ушёл с таким лицом, будто я его ударил. Я чудовище.

Ответ пришёл мгновенно: Феликс: Ты не чудовище. Ты беременный. Это разные вещи. Хочешь, приеду?

Джисон: Нет. Я хочу умереть.

Феликс: Не умирай. Я приеду через час. Джисон отложил телефон и остался сидеть на полу. Слёзы постепенно стихали, оставляя после себя опустошение и тупую боль в висках. Он знал, что Феликс приедет, будет его успокаивать, говорить правильные слова. Но прямо сейчас ему не нужен был Феликс. Ему нужен был Минхо. Тот самый Минхо, которого он только что выгнал. Гормоны — это пиздец. Через час Феликс действительно приехал. С собой он привёз пакет мандаринов (которые Джисон мог есть без тошноты), имбирный чай (от которого Джисона всё ещё тошнило, но Феликс об этом забыл) и свою неиссякаемую энергию. — Рассказывай, — потребовал он, усаживаясь на диван. — С самого начала. Что случилось? — Ничего, — буркнул Джисон, чистя мандарин. — Просто я псих. — Ты не псих. Ты беременный. Я тебе уже говорил. Что конкретно произошло? Джисон вздохнул и пересказал утро. Про запах кофе. Про то, как Минхо подошёл слишком близко. Про то, как он накричал и выгнал мужа. — И теперь он на работе, и я не знаю, злится он или нет, — закончил он. — Я написал ему «прости», но он не ответил. — Он, наверное, на совещании, — предположил Феликс. — Или он меня ненавидит. — Джисон. Минхо-хён тебя обожает. Он на тебя молится. Он купил детские вещи за полгода до того, как ты забеременел. Он скачал приложение для беременных и читает его каждый день. Он ради тебя готов идти за оливками в шесть утра. Он не может тебя ненавидеть. — Тогда почему он не ответил? — Потому что он на работе! — Феликс всплеснул руками. — У него встречи, клиенты, дедлайны. Он не игнорирует тебя, он просто занят! Джисон замолчал, разламывая мандарин на дольки. Одна долька упала на пол, и он чуть не расплакался снова — из-за дурацкой мандариновой дольки, которая теперь лежала на ламинате. — Я просто... — он замялся. — Я чувствую себя таким беспомощным. Я не контролирую свои эмоции. Я плачу из-за щенков в рекламе. Я ору на мужа из-за кофе. Я ем крекеры, потому что от нормальной еды меня тошнит. Я не сплю нормально. Моё тело меняется, и мне страшно. Феликс перестал улыбаться и стал серьёзным. — Это нормально, — сказал он тихо. — Всё, что ты перечислил, — это нормально. Беременность — это тяжело. Очень тяжело. И никто не ждёт, что ты будешь идеальным. — Минхо ждёт. — Минхо-хён не ждёт от тебя идеальности. Он просто хочет, чтобы ты был здоров. И Горошек тоже. — Горошек, наверное, меня ненавидит. За то, что я ору на его папу. — Горошек размером с лайм. Он не умеет ненавидеть. Он умеет только расти и иногда шевелиться. — Слива, — поправил Джисон. — Что? — По приложению, он сейчас размером со сливу. Не с лайм. Лайм был на прошлой неделе. — Тем более. Слива не может ненавидеть. Максимум — она может быть кислой. Джисон невольно улыбнулся. Феликс умел разрядить обстановку даже в самые дурацкие моменты. — Спасибо, — сказал он. — Что приехал. — Всегда пожалуйста. Хочешь, я позвоню Минхо-хёну и скажу, что ты его любишь и не хотел его выгонять? — Я уже написал. — Напиши ещё раз. И отправь фотку живота. Он тает от твоего живота. Джисон взял телефон и сделал селфи в зеркале — боком, чтобы было видно едва заметную округлость. Отправил Минхо с подписью:

Джисон: Прости меня. Я дурак. Горошек тоже просит прощения.

Ответ пришёл через две минуты: Минхо: Ты не дурак. Я люблю тебя. Буду дома в шесть. P.S. Горошек прощён автоматически, он ещё ничего не сделал. Джисон показал сообщение Феликсу, и тот одобрительно кивнул. — Видишь? Всё нормально. Он тебя любит. — Я этого не заслуживаю. — Заслуживаешь. Ты носишь его ребёнка. Ты проходишь через токсикоз и гормоны. Ты имеешь право на плохие дни. Джисон шмыгнул носом и съел ещё одну дольку мандарина. На душе стало немного легче. Феликс уехал через час, взяв с Джисона обещание «не сидеть на полу и не плакать». Джисон пообещал, хотя сам не был уверен, что сдержит слово. Но после разговора с другом и сообщения от Минхо внутри что-то расслабилось. Может, не всё так плохо. Может, он справится. Остаток дня прошёл спокойно. Джисон поработал — вычитал пару глав рукописи, ответил авторам на письма. Потом заказал доставку продуктов (в списке снова были солёные крекеры и банановое молоко) и немного полежал в гнезде, прислушиваясь к ощущениям в животе. Горошек вёл себя тихо — наверное, спал. В шесть часов входная дверь открылась. Джисон, сидевший на диване, напрягся. Он не знал, чего ожидать. Минхо злился? Расстроился? Будет дуться весь вечер? — Я дома, — раздался голос из прихожей. Спокойный. Тёплый. Обычный. Минхо вошёл в гостиную с пакетом в руках. Из пакета торчала коробка с пирожными из их любимой кондитерской — той самой, где делали тирамису, которое Джисон обожал до беременности, и шоколадные эклеры, которые он полюбил во время беременности. — Это тебе, — Минхо поставил пакет на стол. — И ещё кое-что. Он достал из кармана пальто маленькую плюшевую игрушку — чёрного кота с белым кончиком хвоста. Точь-в-точь как тот хвост, который Джисон прикрепил ему на брюки несколько недель назад. — Я увидел его в магазине рядом с офисом, — сказал Минхо, протягивая игрушку. — Подумал, что он должен жить у нас. В твоём гнезде. Джисон взял кота. Он был мягкий, плюшевый, с блестящими глазами-бусинками и глупой улыбкой. И пах чем-то сладким — наверное, магазинным освежителем. — Он похож на тот хвост, — прошептал Джисон. — Да. Я решил, что это будет наш талисман. Кот Хвост. Или Хвостатый Кот. Или просто Хвостик. — Хвостик, — повторил Джисон и прижал игрушку к груди. — Ты купил мне кота. — Да. — После того, как я на тебя наорал. — Да. — И выгнал тебя из дома. — Да. — Почему? Минхо сел рядом и взял его за руку. Ладонь была тёплой, как всегда. И пахло от него теперь не кофе, а уличной прохладой и чуть-чуть — типографской краской. Наверное, он заходил в типографию. — Потому что я тебя люблю, — сказал он просто. — Потому что я знаю, что тебе плохо. Потому что это не ты кричал — это гормоны кричали твоим голосом. И потому что я обещал быть с тобой в хорошие и плохие дни. Сегодня был плохой день. Я всё равно с тобой. У Джисона задрожали губы. — Я не заслуживаю... — Заслуживаешь. И даже больше. А теперь иди сюда. Он обнял Джисона, прижал к себе и начал гладить по спине. Джисон уткнулся лицом в его плечо и вдыхал запах топлёного молока — сейчас он казался не резким, а успокаивающим. Как раньше. Как всегда. — Я больше не буду, — прошептал Джисон. — Будешь, — Минхо усмехнулся. — И я буду. Мы оба будем иногда срываться. Это нормально. — Ты никогда не срываешься. — Я срываюсь по-другому. Помнишь, как я швырнул мышкой в монитор, когда завис файл? — Это было год назад. — Значит, пора обновить рекорд. Джисон тихо засмеялся и прижался крепче. Хвостик — плюшевый кот — лежал у них на коленях и улыбался своей глупой плюшевой улыбкой. Вечер обещал быть тихим и спокойным. Но у гормонов были другие планы. Это случилось около десяти вечера. Джисон сидел на диване, завернувшись в любимый плед, и смотрел, как Минхо собирает посуду после ужина. Всё было хорошо. Они помирились, поели пирожных, посмотрели половину фильма. Джисон чувствовал себя спокойно и даже довольно. А потом Минхо сказал: — Я завтра задержусь на работе. Чан-хён попросил помочь с презентацией для нового клиента. И Джисона накрыло. Вот так просто. Одна фраза. «Задержусь на работе». И мир рухнул. — На сколько? — спросил он, и его голос прозвучал напряжённо. — Часа на два. Может, на три. Буду дома к девяти. — К девяти. — Да. Ты же помнишь, у нас проект с сетью отелей запускается, нужно всё успеть до... — Ты обещал. Минхо замер с тарелкой в руках. — Что? — Ты обещал, что будешь приходить раньше. Ты обещал, что будешь больше времени проводить дома. Со мной. С Горошком. — Джисон, я провожу с тобой каждый вечер. Я беру отгулы. Я отменил командировку в Токио. — Но завтра ты задержишься. — Это всего на два часа! — Два часа сегодня, три завтра, потом целый день, потом выходные на работе... — голос Джисона повышался. — Я знаю, как это работает! Ты будешь пропадать всё чаще и чаще, а я буду сидеть тут один, с животом, и ждать тебя! — Я не пропадаю, — Минхо поставил тарелку на стол и повернулся к нему. — Я работаю. Чтобы у нас были деньги. Чтобы у Горошка была кроватка, коляска и всё, что нужно. — Мне не нужна кроватка! Мне нужен ты! — Я у тебя есть! Я здесь! — Минхо развёл руками. — Я провёл с тобой весь вечер! Я принёс тебе пирожные и плюшевого кота! Я звоню тебе каждый обед! Что ещё я должен сделать?! — Не кричи на меня! — Я не кричу! — Минхо действительно почти кричал. — Я просто... я пытаюсь понять, что тебе нужно! Ты говоришь, что хочешь, чтобы я был рядом, — я рядом! Ты говоришь, что тебе плохо, — я всё бросаю и еду домой! Но я не могу быть дома двадцать четыре часа в сутки, у меня работа! — Работа важнее меня! — выкрикнул Джисон, вскакивая с дивана. Плед упал на пол, кот Хвостик свалился следом. — Твоя дурацкая работа важнее меня и Горошка! — Это не так! — Это так! Ты всегда выбираешь работу! Всегда! — Я выбираю семью! — Минхо шагнул к нему. Его глаза горели, скулы напряглись. — Каждый грёбаный раз я выбираю семью! Но если я потеряю работу, у нас не будет денег! Ты этого хочешь?! — Я хочу, чтобы ты был рядом! — Я РЯДОМ! — НЕТ! Джисон замахнулся и ударил его. Кулак пришёлся в плечо — не в лицо, слава богу, но достаточно сильно, чтобы Минхо отшатнулся. В наступившей тишине звук удара показался оглушительным. Джисон замер. Его рука всё ещё была поднята. Он смотрел на Минхо — на его удивлённое, растерянное лицо — и не мог поверить, что только что сделал. — Я... — он опустил руку. — Я не... Минхо молчал. Он стоял, прижимая ладонь к плечу, и смотрел на Джисона. Не со злостью. Не с обидой. С чем-то другим — с жалостью, смешанной с усталостью. — Ты ударил меня, — сказал он тихо. — Я не хотел, — прошептал Джисон. — Прости. Пожалуйста, прости. Я не знаю, что на меня нашло. — Гормоны. — Это не оправдание! — Я знаю, — Минхо опустил руку и выпрямился. — Но это объяснение. Джисон рухнул на диван и закрыл лицо руками. Его трясло. Он только что ударил мужа. Своего альфу. Человека, который любил его больше жизни. Который купил плюшевого кота и детские вещи за полгода до беременности. Который скачал дурацкое приложение и читал его каждый день. — Я чудовище, — сказал он сквозь слёзы. — Я настоящее чудовище. — Ты не чудовище, — Минхо сел рядом, но не прикасался. — Ты просто... устал. И гормоны. — Хватит оправдывать меня гормонами! Я тебя ударил! Это ненормально! Это... это ужасно! — Да, это ненормально, — согласился Минхо. — Но это случилось. И мы должны с этим справиться. Джисон поднял на него заплаканные глаза. — Ты не злишься? — Я злюсь, — честно сказал Минхо. — Но не на тебя. На ситуацию. На то, что тебе так плохо, что ты не можешь контролировать свои действия. На то, что я не могу тебе помочь. — Ты помогаешь. Ты всегда помогаешь. Просто я... — Просто ты беременный. Твои гормоны скачут как сумасшедшие. И иногда ты будешь срываться. Я знал, на что шёл. — Ты не знал, что я тебя ударю. — Нет, этого я не знал, — Минхо усмехнулся уголком губ. — Но я выдержу. У меня крепкое плечо. Джисон всхлипнул и прижался к нему. Минхо обнял его — осторожно, будто боялся, что Джисон снова оттолкнёт. Но Джисон не оттолкнул. Он вцепился в рубашку мужа и плакал, уткнувшись в его грудь. — Я больше никогда... никогда... — Тише, — Минхо гладил его по волосам. — Всё хорошо. Мы справимся. — Ты меня не бросишь? — Никогда. Даже если ты меня побьёшь. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Я серьёзно. Ты можешь бить меня, кричать на меня, выгонять из дома — я всё равно вернусь. Потому что ты мой. И Горошек мой. И мы — семья. Джисон плакал ещё долго. Минхо держал его, качал, как ребёнка, и шептал что-то успокаивающее. Потом принёс воды. А после поднял с пола кота Хвостика и вложил в руки Джисону. Джисон прижал игрушку к животу и постепенно задышал ровнее. — Хочешь, я возьму завтра отгул? — спросил Минхо. — Нет. Не надо. Твоя работа важна. — Ты важнее. — Я важнее, но работа тоже нужна. Я понимаю. Просто... когда ты сказал про завтра, у меня что-то щёлкнуло. Как будто меня бросили. — Я тебя никогда не брошу. И завтра я задержусь максимум на три часа. Обещаю. — На два. — На полтора. — Ладно. Они помолчали. Джисон гладил кота Хвостика и чувствовал, как внутри — в животе — что-то легонько трепещет. Горошек проснулся. Или просто давал о себе знать. — Кажется, Горошек меня простил, — прошептал Джисон. — Горошек тебя и не винил. — Откуда ты знаешь? — Я его папа. Я чувствую. Джисон взял его ладонь и прижал к животу. Минхо замер, прислушиваясь. Прошло несколько секунд, и на его лице появилась та самая улыбка — мягкая, удивлённая, полная нежности. — Он шевелится, — сказал Минхо. — Активный сегодня. — Он всегда активный, когда ты рядом. — Правда? — Правда. Наверное, узнаёт твой голос. Минхо наклонился и поцеловал живот — прямо поверх футболки. Джисон смотрел на него и чувствовал, как последние остатки истерики отступают. Всё было хорошо. Они справились. Опять. — Давай договоримся, — сказал Минхо, выпрямляясь. — Если тебе плохо, ты говоришь мне. Сразу. Не копишь, не держишь в себе, не ждёшь, пока взорвёшься. Просто говоришь: «Минхо, мне плохо». И я сделаю всё, что смогу. — А если ты на работе? — Я отвечу. Или перезвоню через пять минут. Или приеду, если нужно. — Это нереалистично. Ты не можешь приезжать каждый раз. — Могу. И буду. Пока тебе не станет легче. Джисон вздохнул. Минхо был невозможным. Идеальным до скрежета зубов. И он его не заслуживал. — Ладно, — сказал он. — Я попробую. — Вот и умница. А теперь — спать. Уже поздно. Они перебрались в спальню. Джисон лёг в гнездо, обложился подушками и прижал к себе кота Хвостика. Минхо лёг рядом, обнял его и почти сразу задышал ровно — заснул. Джисон ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, что сегодня он чуть не разрушил всё своими руками. Но не разрушил. Потому что Минхо держал. Всегда держал. Даже когда Джисон бил, кричал и выгонял. Ради него стоило стараться. Ради него — и ради Горошка. Джисон закрыл глаза и провалился в сон. На следующий день Минхо задержался на работе ровно на полтора часа, как и обещал. Джисон встретил его с ужином (заказанным, но разогретым самостоятельно) и с котом Хвостиком на коленях. Они не говорили о вчерашнем. Просто сидели на диване, ели рамён и смотрели кулинарное шоу, где шеф-повар опять матерился на стажёра. Всё было нормально. Почти. Джисон знал, что это, скорее всего, повторится — истерика, слёзы, может быть, ещё одна драка. Но теперь он знал и другое: Минхо выдержит. И он сам выдержит. Потому что у них была причина держаться — маленькая слива внутри, которая через полгода станет человеком. А пока — они жили. День за днём. Ссора за ссорой. Примирение за примирением. И это было нормально.

***

На тринадцатой неделе Джисон потерял телефон в холодильнике. Это было не самое странное, что с ним случилось за последние три месяца, но определённо самое показательное. Потому что одно дело — плакать над рекламой корма для собак, и совсем другое — положить телефон на полку для яиц и не заметить этого. Утро началось как обычно. Минхо ушёл на работу, поцеловав Джисона в лоб и напомнив, что в холодильнике есть суп, а в морозилке — замороженные овощи на случай, если суп покажется отвратительным (что случалось примерно через раз). Джисон кивнул, пробормотал что-то про «я справлюсь» и снова заснул, обняв кота Хвостика. Проснулся он в десять от того, что Горошек решил устроить внутри него маленькую вечеринку. Ощущение было такое, будто кто-то щекотал его изнутри крошечными пальчиками. Джисон полежал немного, прижав ладонь к животу и глупо улыбаясь, а потом встал и поплёлся на кухню. Суп пах нормально. Даже аппетитно. Он разогрел тарелку, съел половину, потом зачем-то открыл холодильник, чтобы достать банановое молоко, и... Телефон зажужжал где-то внутри холодильника. Джисон замер с открытой дверцей и уставился на полки. Среди яиц, масла и контейнера с кимчи лежал его телефон. Экран светился, показывая входящий вызов от «Хён-и». — Что за... — он достал телефон, нажал «принять» и прижал к уху. — Алло? — Джисон! — голос Минхо звучал взволнованно. — Ты в порядке? Я звоню тебе уже полчаса! Ты не отвечал! — Я... эм... — Джисон посмотрел на холодильник. — Я был занят. — Чем? Ты не на работе, не в душе, я уже все варианты перебрал! — Я... — Джисон вздохнул, понимая, что врать бесполезно. — Я положил телефон в холодильник. В трубке повисла пауза. — Ты положил телефон в холодильник, — повторил Минхо. — Да. — Зачем? — Я не знаю! — Джисон всплеснул свободной рукой, чуть не выронив банановое молоко. — Я открыл холодильник, чтобы достать молоко, и, видимо, положил телефон на полку. Вместо молока. Или вместе с молоком. Я не помню! Минхо молчал. Джисон слышал, как он дышит. А потом альфа начал смеяться. Он смеялся так, что Джисону пришлось отодвинуть телефон от уха. Это был не вежливый смех, не сдержанный — это был хохот, громкий и искренний, как будто Минхо только что услышал лучшую шутку в своей жизни. — Это не смешно! — возмутился Джисон, но его губы уже сами расползались в улыбке. — Я испугался! Я думал, что потерял его! — Ты... ты положил... в холодильник... — выдавил Минхо сквозь смех. — Господи, Джисон, я тебя обожаю. — Я рад, что ты веселишься. — Это лучшее, что случилось со мной за неделю. Нет, за месяц. Я расскажу Чан-хёну. — Не смей! — Уже пошёл. — Минхо! Ли Минхо! — закричал Джисон, но в трубке уже раздались короткие гудки. Он уставился на телефон с таким возмущением, будто тот был виноват во всём. Потом посмотрел на холодильник. Потом на кота Хвостика, который сидел на диване и смотрел на него своими глупыми бусинками-глазами. — Не смотри на меня так, — сказал Джисон коту. — Это не я. Это гормоны. Кот Хвостик, будучи плюшевым, ничего не ответил. Но Джисону показалось, что он осуждает. Через полчаса пришло сообщение от Чана. Чан: Минхо рассказал про холодильник. Я пытаюсь не смеяться на совещании. У меня не получается. Спасибо, что сделал мой день. Следом пришло сообщение от Чанбина. Чанбин: Чан сказал, что ты положил телефон в холодильник. Это самая милая беременная вещь, которую я когда-либо слышал. Потом от Феликса. Феликс: ТЕЛЕФОН В ХОЛОДИЛЬНИКЕ??? ДЖИСОН, Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ, ТЫ ГЕНИЙ. Потом от Хёнджина. Хёнджин: Я художник, я понимаю творческий подход к хранению вещей. Но телефон в холодильнике — это новый уровень. Джисон сидел на диване, прижимая к себе кота Хвостика, и читал сообщения. Его щёки горели. Это было неловко. Ужасно неловко. И одновременно — смешно. Он сам не мог сдержать улыбку. — Минхо разболтал всей вселенной, — сказал он коту. — Вот что бывает, когда говоришь альфе что-то смешное. Кот Хвостик продолжал молчать. Но теперь его осуждающий взгляд, кажется, был направлен на Минхо. — Ладно, — Джисон вздохнул и погладил живот. — По крайней мере, мы повеселили народ. Горошек, твой папа — сплетник. Запомни это. Горошек в ответ легонько трепыхнулся. Джисон интерпретировал это как «согласен, папа-омега, папа-альфа — сплетник». К вечеру история с холодильником обросла деталями. Феликс в общем чате предложил создать рубрику «Беременные будни Хан Джисона» и записывать туда все странные вещи, которые он делает. Идею поддержали все, включая Минхо. — Это для истории! — заявил он, когда вернулся домой и обнаружил Джисона, сидящего на диване с видом оскорбленного достоинства. — Представь, как Горошек будет смеяться, когда вырастет и прочитает про телефон в холодильнике. — Горошек будет смеяться над своим папой-омегой. Это жестоко. — Это семейная традиция. Мой отец до сих пор рассказывает, как папа во время беременности красил волосы зелёнкой, потому что перепутал флаконы. — Он что? — Да. Хотел освежить цвет, а получился изумрудный. Отец говорит, это был лучший месяц в его жизни — он называл его «мой русал». Джисон представил папу Минхо с зелёными волосами и засмеялся. Ладно, может, у него не самый тяжелый случай. — А что ещё странного делают беременные? — спросил он. — Кроме зелёнки и холодильников. Минхо задумался. — Мой коллега рассказывал, что его жена во время беременности плакала над формой макарон. Не над вкусом — над формой. Она сказала, что фарфалле выглядят как маленькие бантики, и разревелась, потому что «они такие красивые, а мы их едим». — Боже. — Ага. Они неделю ели только спагетти, потому что на спагетти она не плакала. — Понимаю её, — Джисон кивнул. — Фарфалле действительно красивые. — Джисон. — Что? Они как бантики! Маленькие съедобные бантики! — Ты сейчас тоже заплачешь? — Нет! — Джисон шмыгнул носом. — Просто... они правда красивые. Минхо обнял его, все ещё посмеиваясь. Джисон прижался к нему и подумал, что, наверное, это и есть счастье — когда даже дурацкие ситуации превращаются в повод для смеха. Даже телефон в холодильнике. Даже слёзы над макаронами. Вечером они сидели в гнезде и смотрели очередной эпизод кулинарного шоу. На экране шеф-повар готовил ризотто и орал на стажёра за то, что тот неправильно нарезал лук. Джисон, уже привыкший к мату этого человека, даже не вздрагивал. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — а ведь это шоу — оно реально странное. Мы смотрим его уже несколько лет, и оно нам не надоедает. — Потому что шеф-повар — это я в офисе, когда дизайнеры сдают макеты без отступов. — Ты на них тоже орёшь? — Я на них мотивирую, — Минхо усмехнулся. — Как Чонин на Феликса. — Чонин называет Феликса пьяным осьминогом. — Я называю своих дизайнеров... по-разному. Но в рамках корпоративной этики. Джисон фыркнул. Он представил Минхо в переговорной, который с ледяным лицом говорит: «Этот баннер нарушает все законы композиции, но я ценю вашу креативность». Примерно так же Минхо разговаривал с ним, когда он в очередной раз забывал поесть. — Кстати, о еде, — Джисон вдруг сел прямее. — Мне захотелось рамёна с шоколадом. — Чего? — Рамёна. С шоколадом. Ты же спрашивал, какие странные желания у меня бывают. Вот. Минхо смотрел на него секунд десять. Потом встал. — Ты куда? — Варить рамён. — С шоколадом? — У нас есть шоколадный сироп. И рамён. Я попробую это совместить. — Минхо, это ужасно звучит! — Ты хочешь рамён с шоколадом. Я сделаю тебе рамён с шоколадом. Даже если меня стошнит от одного вида. Он действительно пошёл на кухню и сварил рамён. А потом полил его шоколадным сиропом — тем самым, который они купили две недели назад после истории с оливками. Джисон смотрел на результат с сомнением. Рамён выглядел как обычный рамён, но с коричневыми потеками. Запах был... странный. Солёный, острый и сладкий одновременно. — Ну, — сказал Минхо, ставя тарелку на стол. — Пробуй. Джисон взял палочки, зачерпнул немного лапши и отправил в рот. Прожевал. Минхо смотрел на него с таким выражением, с каким смотрят на сапёра, обезвреживающего бомбу. — Ну? — не выдержал он. — Это... — Джисон проглотил. — Вообще-то вкусно. — Серьёзно? — Серьёзно. Солёное и сладкое — это классика. Как солёная карамель. Или бекон в шоколаде. — Ты сейчас сравнил рамён с шоколадным сиропом с беконом в шоколаде? — А что? Вкусно же! Минхо взял вторую пару палочек и осторожно попробовал. Его лицо сморщилось, как будто он съел лимон целиком. — Это ужасно, — сказал он, с трудом проглатывая. — Это просто ужасно. Как ты это ешь? — С удовольствием! — Джисон зачерпнул ещё и демонстративно отправил в рот. — Ты просто не понимаешь высокой кухни. — Высокая кухня — это фуа-гра с инжиром. А не рамён с шоколадным сиропом! — Это высокая кухня для беременных. Минхо покачал головой и пошёл заваривать себе обычный рамён — без добавок. Они сидели на кухне, ели ужин (каждый свой) и болтали о том, что ещё странного едят беременные. Джисон читал вслух форум, где омеги делились своими причудами. — Слушай: «На третьем месяце я ел мел. Не мог остановиться. Врач сказал, что это нехватка кальция, прописал добавки, и я перестал». Мел! Представляешь? — Надеюсь, ты не захочешь мел. — Нет, мне хватает рамёна с шоколадом. О, вот еще: «Мой муж просыпался в три ночи и шёл в круглосуточный за морковным соком. Я ненавидела морковный сок до беременности, но на пятом месяце не могла без него жить». — Морковный сок — это хотя бы полезно, — заметил Минхо. — Полезнее, чем мел, — согласился Джисон. — Слушай дальше: «На седьмом месяце я красил стены в детской и рыдал, потому что цвет "фисташковый" оказался недостаточно фисташковым». О боже, это буду я. — Ты будешь рыдать над цветом стен? — Очевидно! Я уже рыдал над формой макарон! — Ты не рыдал. Просто глаза заблестели. — Это потому что я сдержался! Но вообще я был близок! Минхо засмеялся и потянулся через стол, чтобы взять его за руку. — Когда дойдёт до выбора цвета для детской, я позову Феликса. Он будет держать тебя за руку и говорить, что фисташковый достаточно фисташковый. — Феликс сам заплачет. Он эмоциональный. — Тогда позовём Чонина. Он невозмутимый, как скала. — Чонин скажет, что цвет — это просто длина волны, и нет смысла рыдать над физикой. — Тоже вариант. Джисон доел свой рамён и отодвинул тарелку. На душе было легко и спокойно. За окном шёл мелкий ноябрьский снег, на плите тихо булькал чайник, а в спальне ждало гнездо из подушек и пледов, пахнущее печеньем и топлёным молоком. — Знаешь, — сказал он, — я думал, что беременность — это только про токсикоз, отеки и больницы. А оказывается, это ещё и про смех. Про телефоны в холодильнике. Про рамён с шоколадом. Про зелёнку вместо краски для волос. — И про макароны-бантики, — добавил Минхо. — И про макароны-бантики. Они помолчали, слушая как падает мелкий снег. — Мне нравится, — сказал Джисон тихо. — Несмотря ни на что. Мне нравится быть беременным. — Мне тоже нравится, что ты беременный, — Минхо улыбнулся. — Даже если ты кладёшь телефон в холодильник и ешь рамён с шоколадным сиропом. — Особенно поэтому. — Нет, не особенно. — Особенно! Они начали шутливо спорить, и Горошек внутри Джисона опять зашевелился — будто тоже хотел поучаствовать в дискуссии. Вот так и проходили их дни — от одного странного желания к другому, от одной дурацкой ситуации к следующей. Телефон в холодильнике стал семейной легендой. Феликс даже нарисовал стикер для их чата — улыбающийся телефон с шапкой из льда. А Сынмин, когда Джисон в следующий раз пришел в «Угол», торжественно вручил ему коктейль «Холодный звоночек» — банановое молоко с карамельным сиропом, «потому что телефон был в холодильнике, а карамель — это шоколад для взрослых». Джисон пил коктейль и думал, что никогда в жизни у него не было столько людей, которые о нем заботятся. Пусть даже эта забота выражалась в странных коктейлях и стикерах. А впереди был второй триместр, который, по слухам, был самым спокойным. Но Джисон уже понял: его беременность не будет спокойной. Она будет смешной, дурацкой, полной сюрпризов — и от этого ещё более прекрасной. Вечером, лежа в гнезде и засыпая под мерный стук снега, он вдруг вспомнил ещё кое-что. — Минхо. — М? — Если я когда-нибудь положу в холодильник пульт от телевизора — не удивляйся. — Договорились, — сонно пробормотал Минхо. — А если положишь туда кота Хвостика — я удивлюсь. — Он плюшевый. Ему в холодильнике не холодно. — Главное, чтобы ты себя в холодильник не положил. Джисон тихо засмеялся и закрыл глаза. Засыпая, он думал о том, что Горошек, наверное, слышит их разговоры. И, наверное, уже знает, что его папа-омега — тот еще чудак. Но это было нормально. В этой семье все были чудаками. И это было лучшее, что с ними случилось.