Little Pea

***

К двадцать пятой неделе Джисон смирился с тремя вещами. Во-первых, он больше не видел своих ног. Они были где-то там, внизу, за горизонтом живота, и он верил в их существование чисто теоретически. Во-вторых, он окончательно превратился в пингвина — переваливался, кряхтел, а когда садился на диван, издавал такой звук, будто из него выпускали воздух. В-третьих, он стал ревнивым. Не просто ревнивым — безумно, иррационально, по-смешному ревнивым. Началось это в понедельник. Минхо, как обычно, ушёл на работу — в своём безупречном костюме, с портфелем, пахнущий кофе и одеколоном (запах кофе Джисон теперь переносил, но всё равно морщил нос). Джисон остался дома, работал над рукописью, ел клубнику и периодически отвлекался на то, чтобы почесать живот — кожа натягивалась, и это жутко зудело. День шёл своим чередом, спокойно и размеренно, пока в обеденный перерыв Джисон не решил позвонить мужу. — Алло? — голос Минхо был слегка приглушенным, на заднем плане слышались голоса и чей-то смех. — Привет. Ты на обеде? — Да, мы тут с отделом выбрались в кафе. Чан-хён угощает. — Мы? — Джисон нахмурился. — Кто это «мы»? — Я, Чан-хён, Чанбин-щи, несколько дизайнеров... О, и новый копирайтер, её недавно взяли. Её. Джисон замер с клубникой в руке. Её. Новый копирайтер. Женщина. Омега? Или бета? Неважно. Главное — её. Она работает с Минхо. Она сидит с ним в одном кафе. Она, возможно, смотрит на его мужа своими глазами и думает, какой он красивый. — Как её зовут? — спросил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Минджи. Пак Минджи. Она талантливая, мы с ней делаем тексты для сети отелей. А что? — Ничего. Просто интересно. — Джисон. — Что? — Твой голос изменился. Ты ревнуешь? — Я не ревную! — возмутился Джисон. — С чего мне ревновать? Ты просто работаешь с какой-то там Минджи, которая «талантливая», и вы вместе обедаете, и она, наверное, красивая, и... — Джисон. — Что?! — Ей пятьдесят два года. У неё трое внуков. Она приносит в офис домашнее печенье и называет меня «сынок». Джисон замолчал. Клубника капнула соком на его футболку. — Пятьдесят два? — переспросил он. — Да. — Внуки? — Трое. — И она называет тебя «сынок»? — Каждый день. Ещё она говорит, что у меня усталый вид, и советует больше спать. Джисон откинулся на спинку дивана. Ревность, только что бурлившая в крови, схлынула, оставив после себя лёгкое смущение. — Ладно, — сказал он. — Тогда передай ей спасибо за печенье. — Ты ревновал. — Я не ревновал. Я просто... уточнял. — Ты ревновал к пятидесятидвухлетней бабушке троих внуков. — Заткнись. Минхо тихо засмеялся в трубку, и от этого смеха у Джисона потеплело в груди, несмотря на смущение. Он всё ещё иногда забывал, что его муж — не просто красивый альфа, на которого все пялятся. Он ещё и профессионал, который работает с разными людьми, включая бабушек-копеек. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. — И только тебя. Даже если бы Минджи было двадцать пять и она была бы моделью, я бы любил только тебя. — Я знаю, — Джисон вздохнул. — Просто гормоны. — Гормоны, — согласился Минхо. — Ладно, мне пора обратно. Не ешь ботинки. — Не буду. Не ешь Минджи. — Она невкусная. Слишком много печенья. Джисон фыркнул и повесил трубку. Кот Хвостик сидел на подлокотнике и смотрел на него с укоризной. — Что? — спросил Джисон. — Я имею право ревновать. Я беременный. У меня гормоны. Кот Хвостик молчал, но его бусинки-глаза, казалось, говорили: «Ты ревновал к бабушке». — Заткнись, — сказал Джисон коту и пошёл за новой порцией клубники.

***

Через пару дней подвернулся случай проявить боевой настрой. Они с Феликсом выбрались в «Угол» — впервые за долгое время. Джисон сидел за любимым столиком у окна, попивал травяной чай (Сынмин лично заварил, без кофеина, «специально для вашего пингвиньего величества») и жаловался на жизнь. Точнее, на одышку. — Я не могу дышать, — трагично заявил он. — Вообще. Я прошёл от метро до кофейни — это пять минут — и теперь я как рыба на берегу. — Ты не как рыба, — возразил Феликс. — Ты как... кит. Но в хорошем смысле. Киты прекрасны. — Ты назвал меня китом. — Это комплимент! Киты — величественные создания! — У них усы. И они едят планктон. — Планктон полезный. Много белка́. Джисон швырнул в него салфеткой, но промахнулся. Феликс поймал салфетку на лету и засмеялся. — Ладно, прости. Не кит. Просто пингвин с одышкой. — Это не лучше! Сынмин, проходивший мимо с подносом, наклонился к ним: — Вообще-то, одышка во втором триместре — это норма. Матка давит на диафрагму. Скоро станет легче, когда ребёнок опустится. — Откуда ты знаешь? — удивился Джисон. — У меня три кузины. Все рожали. Я эксперт поневоле, — он пожал плечами и ушёл к другому столику. Джисон проводил его взглядом и снова повернулся к Феликсу. — Как у вас с Чонином? — О, — Феликс просиял. — Он наконец-то перестал орать на меня на репетициях. Почти. Теперь он говорит: «Феликс, это было приемлемо». Это его версия комплимента. — «Приемлемо» — это комплимент? — От Чонина — да. В прошлый раз он сказал, что я «не опозорил студию». Я чуть не расплакался от счастья. Джисон засмеялся, но тут же закашлялся — смех перешёл в одышку. Феликс заботливо подвинул к нему стакан с водой. — Пей. И не смейся. Тебе вредно. — Мне вредно жить. Я как... — он задумался, подбирая сравнение. — Как арбуз на ножках. — Арбузы не ходят. — Вот именно! Я не должен ходить! Я должен лежать в гнезде и чтобы меня кормили виноградом! — Могу позвонить Минхо-хёну и попросить его бросить работу и приехать кормить тебя виноградом. — Не надо, — Джисон вздохнул. — У него сегодня важная встреча. С клиентами. И, наверное, с этой... как её... Минджи. — Минджи? — Феликс навострил уши. — Кто такая Минджи? Джисон пересказал историю про нового копирайтера, про свои ревнивые подозрения и про то, как Минхо сообщил, что Минджи — бабушка троих внуков. Феликс слушал с выражением крайнего восторга. — Ты ревновал к бабушке! — выпалил он, когда Джисон закончил. — Это лучшее, что я слышал за месяц! — Я не ревновал! — Ревновал! Твой голос изменился, ты сам сказал! — Заткнись, Феликс! — Не заткнусь! Это слишком смешно! Ты — ревнивый пингвин! — Феликс схватил телефон. — Я сейчас напишу Чонину. И Хёнджину. И Сынмину. И... Джисон попытался выхватить телефон, но с животом это было невозможно — он просто качнулся вперёд и чуть не упал со стула. — Не смей! — зашипел он. — Я тебе запрещаю! — Ладно, ладно, — Феликс поднял руки, сдаваясь. — Не буду. Но только потому что ты чуть не упал. И потому что ты мой лучший друг. И потому что ты носишь мою будущую крестницу. — Я всё ещё не обещал, что ты будешь крёстным. — Ты обещал. Ты просто забыл. Беременный мозг. — У меня нет беременного мозга! — Ты положил телефон в холодильник. Дважды. — Второй раз — это не считается! Я просто был уставший! Феликс заржал, и Джисон, поворчав для приличия, тоже улыбнулся. Они просидели в кофейне ещё час. Феликс рассказывал про новую хореографию, которую ставил Чонин — «там нужно прыгать, как кузнечик, я себе чуть колено не вывихнул». Джисон рассказывал про то, как Горошинка научилась икать — «это такое странное чувство, ритмичное, как часики внутри». Сынмин подливал им чай и вставлял ехидные комментарии. Хёнджин забежал на пять минут — он был в городе по делам и заскочил поздороваться, чуть не опрокинув стойку с салфетками. — Как открытка? — спросил Джисон. — Готова! — Хёнджин просиял. — Я нарисовал аиста. Он несёт не узелок, а маленькую клубнику. Потому что на прошлой неделе Горошинка была размером с клубнику. — Она уже больше, — Джисон погладил живот. — Теперь она как баклажан. — Не может быть! Я пропустил баклажан? — Ты пропустил манго, банан и кукурузу. Она растёт. Хёнджин выглядел так, будто только что узнал о величайшей трагедии в своей жизни. — Я нарисую новую открытку, — решительно заявил он. — С баклажаном. Или с кукурузой. Или с целой фруктовой корзиной! — Хёнджин, не надо... — Надо! Я художник! Я должен запечатлеть каждую стадию! Он убежал так же стремительно, как появился, чуть не сбив с ног входящего посетителя. Сынмин проводил его взглядом, полным нежности и лёгкого отчаяния. — Он теперь не будет спать, — сказал он. — Будет рисовать фрукты. — Прости, — Джисон виновато улыбнулся. — Ничего. Мне не привыкать. В прошлый раз он не спал, когда рисовал серию открыток с енотами. Еноты были повсюду. В ванной, на кухне, в моём портфеле. — Еноты в портфеле? — Нарисованные. Но ощущение было, будто они настоящие. Джисон засмеялся, и это был хороший смех — лёгкий, искренний, без одышки. Он чувствовал себя почти нормально. Почти счастливо. Почти как тот Джисон, которым он был до беременности, только с огромным животом и пингвиньей походкой. Вечером он ждал Минхо домой. Ждал с нетерпением — не только потому что скучал, но и потому что ему снова хотелось. Очень хотелось. Второй триместр превратил его в сексуально озабоченного пингвина, и он уже не знал, как с этим справляться. Минхо пришёл в семь, уставший, но довольный. Он скинул пиджак, развязал галстук и рухнул на диван рядом с Джисоном. — Как день? — спросил он, притягивая мужа ближе. — Нормально. Был в «Углу» с Феликсом. Хёнджин обещал нарисовать открытку с баклажаном. Сынмин назвал меня пингвиньим величеством. — Хорошее прозвище. Тебе идёт. — А у тебя как? Как Минджи? — Джисон постарался, чтобы его голос звучал небрежно, но Минхо, конечно, все понял. — Минджи сегодня принесла кексы. С черникой. Очень вкусные. — Она принесла кексы тебе. — Она принесла кексы всему отделу. Не только мне. — Но ты их ел. — Я ел. Они были вкусные. Джисон надулся. Он знал, что это глупо. Минджи было пятьдесят два года. У неё были внуки. Она называла Минхо «сынок». Но тот факт, что какая-то другая омега (или бета? он так и не уточнил) кормила его мужа кексами, вызывал в нем волну собственнической ярости. — Я тоже могу печь кексы, — заявил он. — Джисон, ты не умеешь печь кексы. В прошлый раз ты чуть не сжёг кухню. — Это было один раз! — Два раза. Первый раз ты забыл про духовку. Второй раз ты положил пластиковую миску внутрь. — Пластиковая миска была огнеупорной! — Она расплавилась. Мы проветривали квартиру два дня. Джисон замолчал, потому что возразить было нечего. Но желание доказать, что он лучше какой-то там Минджи с её черничными кексами, никуда не делось. Он должен был что-то сделать. Что-то, что покажет Минхо, кто здесь главный омега. И тут его осенило. Он наклонился — насколько позволял живот — и укусил Минхо за плечо. — Ай! — альфа дёрнулся. — Опять?! — Ты мой, — заявил Джисон, облизывая место укуса. — И кексы тебе могу печь только я. Даже если они несъедобные. — Джисон... — Молчи. Я тебя метил. — Ты меня укусил. — Это одно и то же. У омег так принято. — У каких омег? У волков? — У волков, у кошек, у пингвинов. Неважно. Минхо потёр плечо и посмотрел на мужа с тем особым выражением, которое означало «я тебя обожаю, но ты невыносим». — Ладно, — сказал он. — Я твой. А теперь иди сюда, я хочу обнять тебя и Горошинку. — Обнять — это можно. Но сначала... — Что? Джисон потянулся и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Минхо. Потом вторую. Потом третью. Его пальцы слегка дрожали — от желания, от нетерпения, от гормонов, которые бурлили в крови. — О, — сказал Минхо, начиная понимать. — Да, — подтвердил Джисон. — Я снова хочу. Очень. — Мы делали это позавчера. — Позавчера было позавчера. Сегодня — сегодня. — У тебя либидо как у подростка. — У меня либидо как у беременного омеги во втором триместре. Это разные вещи. Иди в спальню. — А ужин? — Сначала я. Потом ужин. Минхо не стал спорить. Он помог Джисону подняться с дивана (это был процесс — Джисон раскачивался, кряхтел, хватался за руку мужа и наконец встал, пошатываясь) и повёл его в спальню. Гнездо было готово — Джисон перестроил его заранее, предвидя, что вечером ему захочется. Они упали в подушки, и Джисон тут же притянул Минхо к себе, целуя жадно, глубоко, с привкусом ревности и желания. Его руки шарили по телу альфы — по плечам, по спине, по заднице (он шлёпнул Минхо по ягодице, и альфа охнул от неожиданности). — Это за Минджи, — сказал Джисон. — Ты шлёпнул меня за Минджи?! — Да. И за кексы. — Джисон, ей пятьдесят два! — Мне всё равно. Ты мой. — Я твой, — Минхо засмеялся и поцеловал его, прерывая дальнейшие возмущения. — Я полностью, целиком, безраздельно твой. Хватит ревновать. — Никогда, — прошептал Джисон ему в губы. — Я буду ревновать тебя до старости. К каждому. К Минджи. К Чан-хёну. К почтальону. — К почтальону? — Он на тебя смотрел. В прошлый вторник. — Он принёс посылку! — Он смотрел на тебя дольше, чем нужно для вручения посылки! Минхо засмеялся ещё громче и уткнулся лицом в шею Джисона, целуя, покусывая, заставляя того забыть о почтальоне, о Минджи, обо всем на свете. Джисон застонал и развёл ноги, приглашая, и больше они не разговаривали — только стоны, влажные звуки поцелуев, и размеренное движение тел в гнезде из подушек. Позже, когда они лежали обессиленные, Джисон вдруг сказал в потолок: — Я хочу рамён с клубникой. — Чего? — Рамён. С клубникой. И со сгущёнкой. Минхо, который только что чуть не умер от усталости и удовольствия одновременно, приподнял голову. — Ты серьёзно? — Абсолютно. У нас есть рамён. Клубника в холодильнике. Сгущёнка в шкафу. — Это ужасно. — Это прекрасно. Ты приготовишь? Минхо посмотрел на мужа — на его разрумянившееся лицо, огромный живот, счастливые глаза. И вздохнул. — Приготовлю, — сказал он, вставая. — Но ты должен пообещать, что не съешь ботинок, пока я готовлю. — Обещаю. — И не укусишь меня. — Этого не обещаю. Минхо покачал головой и пошёл на кухню. Джисон смотрел ему вслед — на широкую спину, узкую талию, красные следы от ногтей на плечах — и чувствовал себя абсолютно, совершенно, невероятно счастливым. Рамён с клубникой и сгущёнкой оказался на удивление вкусным. Или, может, это просто беременность делала всё вкусным — даже несъедобное. Но Джисон ел и мурлыкал от удовольствия, а Минхо сидел напротив и фотографировал это для истории. — Для чата? — спросил Джисон. — Для чата, — подтвердил Минхо. — Пусть все знают, что мой муж ест рамён с клубникой. — Пусть, — Джисон согласно кивнул. — И пусть Минджи знает. — Опять Минджи! — Что? Я просто сказал! Минхо закатил глаза, но улыбнулся. И вечер продолжался — тихий, уютный, полный любви и рамёна с клубникой. А на следующий день Минхо ушёл на работу, и Джисон опять остался один — но теперь он знал, что ревновать не к чему. Почти не к чему. (Почтальону он всё ещё не доверял.)

***

К двадцать седьмой неделе Джисон устал сидеть дома. Нет, правда. Он провёл в этих четырёх стенах почти семь месяцев — с перерывами на походы в клинику, редкие вылазки в «Угол» и один памятный визит в торговый центр, где он чуть не лизнул коляску. Ему надоело. Ему хотелось приключений. Ему хотелось движения. Ему хотелось увидеть мужа. Не просто дождаться его вечером, уставшего и пропахшего офисом. А увидеть его в естественной среде обитания. В офисе. За работой. Среди коллег. И, возможно, заодно проверить, не кормит ли его эта Минджи своими дурацкими кексами. План созрел спонтанно. Утром Минхо, как обычно, поцеловал его в лоб, напомнил про суп в холодильнике и ушел на работу. Джисон подождал ровно час — для приличия, — потом оделся (это заняло пятнадцать минут и потребовало помощи кота Хвостика в качестве моральной поддержки), вызвал такси и поехал в агентство. Агентство, где работал Минхо, находилось в высоком стеклянном здании в деловом районе. Джисон бывал здесь раньше — пару раз заезжал за мужем после работы, один раз привозил забытый дома кошелёк. Но сейчас он был здесь с особой миссией: внезапный визит. Сюрприз. Операция «Боевой пингвин». Такси высадило его у главного входа. Джисон выбрался из машины, поправил толстовку (она уже едва налезала на живот) и направился к дверям. Шёл он медленно — пингвинья походка никуда не делась, — но уверенно. В конце концов, что может пойти не так? Он просто зайдет, поднимется на четвёртый этаж, найдёт мужа и... — Стоять. Джисон замер, не дойдя до турникетов. Перед ним вырос охранник — крупный альфа лет сорока, с квадратной челюстью, бычьей шеей и выражением лица «я смотрю на тебя, и ты мне уже не нравишься». На бейджике было написано «Кан Донвон». От него пахло кожей и какой-то дешёвой туалетной водой, которую он, видимо, вылил на себя целиком. — Вы куда? — спросил он, оглядывая Джисона с ног до головы. Особенно долго его взгляд задержался на животе. — Я к мужу, — Джисон улыбнулся самой вежливой улыбкой. — Он здесь работает. Ли Минхо. Арт-директор. Четвёртый этаж. — Пропуск. — У меня нет пропуска. Я не сотрудник. Я муж сотрудника. — Без пропуска нельзя. Джисон моргнул. Он ожидал чего угодно — что его узнают (ну, он же был здесь раньше!), что ему улыбнутся, что его пропустят, увидев огромный живот. Но нет. Перед ним стоял человек-гора с интеллектом турникета и явно получал удовольствие от своей маленькой власти. — Послушайте, — Джисон всё ещё пытался быть вежливым. — Я муж Ли Минхо. Арт-директора. Вы можете ему позвонить, он подтвердит. Это займёт две минуты. — Не положено. — Почему не положено? — Инструкция. — Какая инструкция? — Джисон начал закипать. — Инструкция не пускать беременных омег, которые хотят увидеть мужей? — Инструкция не пускать посторонних без пропуска, — отчеканил охранник. — Вы посторонний. — Я не посторонний! Я муж! Я ношу его ребёнка! — Джисон для убедительности погладил живот. — Вот! Видите? Это не просто живот! Это доказательство того, что я имею право находиться в этом здании! Охранник скрестил руки на груди. Его лицо не выражало абсолютно ничего. Казалось, он даже не моргал. — Без пропуска нельзя, — повторил он. Джисон глубоко вдохнул. Потом ещё раз. Потом ещё раз, потому что одышка никуда не делась, а злость только усугубляла ситуацию. Он чувствовал, как Горошинка внутри него зашевелилась — видимо, почувствовала выброс адреналина и решила, что пора просыпаться. — Значит, так, — Джисон упёр руки в бока — насколько это было возможно с животом. — Меня зовут Хан Джисон. Я омега. Я на двадцать седьмой неделе беременности. Я проехал через полгорода, чтобы увидеть мужа. И я пройду через этот турникет, даже если мне придётся перелезть через вас. Охранник моргнул. Кажется, это была его версия удивления. — Вы мне угрожаете? — Я вам обещаю. — Я вызову подкрепление. — Вызывайте! — Джисон всплеснул руками. — Вызывайте кого угодно! Пусть придут все охранники этого здания! Я им всем расскажу, как вы не пускаете беременного омегу к мужу! Кан Донвон потянулся к рации. Джисон понял, что если сейчас появится подкрепление, его точно не пустят — они просто выведут его под белы ручки и все. А он не для того тащился через полгорода с пингвиньей походкой, чтобы его вывели. И он сделал шаг в сторону. Точнее, попытался. Он хотел обойти охранника справа, протиснуться между ним и стойкой ресепшена, пока тот отвлекся на рацию. Но его живот — его прекрасный, огромный, двадцатисеминедельный живот — внёс свои коррективы. Он задел плечо охранника. Не сильно. Просто... задел. Кан Донвон дёрнулся от неожиданности, выронил рацию и схватился за плечо с таким видом, будто его ранили. — Вы меня ударили! — воскликнул он. — Я вас задел! — возразил Джисон. — Животом! Это не удар! Это... контакт! — Вы напали на сотрудника охраны! — Я напал на вас животом?! Вы себя слышите?! Охранник, видимо, осознал, как это прозвучало, и покраснел. Но отступать не собирался. Он шагнул к Джисону, выставив руку, чтобы преградить путь. Джисон шагнул в другую сторону. Охранник — за ним. Джисон сделал финт влево. Охранник повторил. Это было похоже на самый нелепый танец в мире — огромный альфа и беременный пингвин, кружащие друг вокруг друга в холле бизнес-центра. — Да пропустите вы меня! — не выдержал Джисон. — Без пропуска нельзя! — Да что вы заладили, как попугай! У вас другие слова есть?! — Есть. Не положено. — Это то же самое! — Нет, это другое. Джисон застонал. Он чувствовал, как ярость — та самая, гормональная, неконтролируемая, — поднимается из глубин его существа. В первом триместре эта ярость заставляла его швыряться подушками и выгонять мужа из дома. Во втором триместре она стала более... направленной. Точечной. Боевой. — Значит, так, — сказал он, и его голос стал опасно тихим. — Сейчас я иду к турникету. Вы можете стоять у меня на пути. Но я предупреждаю: я беременный. У меня гормоны. Я непредсказуем. И я очень, очень хочу увидеть мужа. Он шагнул вперёд. Охранник шагнул ему навстречу. Джисон сделал ещё шаг. Охранник — ещё. И тут произошло неизбежное. Джисон, пытаясь обойти охранника, зацепился ногой за край ковровой дорожки — той самой, которую он не видел из-за живота. Он пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и его локоть — совершенно случайно, абсолютно непреднамеренно — врезался охраннику прямо в глаз. Хруст. Вскрик. И тишина. Кан Донвон отшатнулся, прижимая ладонь к лицу. Джисон, сам едва устояв на ногах, вцепился в стойку ресепшена и замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Горошинка внутри возмущённо толкалась — ей явно не понравилась вся эта суета. — Вы... — прохрипел охранник, убирая ладонь от лица. Под его глазом уже наливался фингал — красивый, сочный, фиолетовый. — Вы ударили меня! — Я поскользнулся! — Джисон прижал руки к груди. — Это была случайность! — Вы меня ударили! Локтём! В глаз! — Я беременный! Я не могу никого ударить специально! У меня центр тяжести смещён! — При чём здесь центр тяжести?! — При том, что я как неваляшка! Меня качает! К ним уже спешили люди. Администратор с ресепшена — молодая бета с круглыми от ужаса глазами. Какие-то сотрудники, вышедшие на шум. Ещё один охранник — пожилой, с седыми усами, который, кажется, не понимал, что происходит, но на всякий случай держал руку на дубинке. — Что здесь происходит?! — воскликнула администратор. — Он меня ударил! — заявил Кан Донвон, тыча пальцем в Джисона. — Я поскользнулся! — возразил Джисон. — И вообще, он меня не пускал! Я к мужу! А он заладил: «Без пропуска нельзя, без пропуска нельзя»! Как робот! — Я следовал инструкции! — Инструкция не говорит вам доводить беременных до драки! — Это не драка! Это нападение! — Это самооборона! — Какая самооборона?! Это вы на меня напали! — Я напал на вас животом и случайным локтём! Это не нападение! Это... неуклюжесть! Администратор переводила взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче. Пожилой охранник всё ещё держался за дубинку, но уже не так уверенно — кажется, он начал понимать абсурдность ситуации. Сотрудники перешептывались, и кто-то даже достал телефон, чтобы снимать. — Так, — администратор взяла себя в руки. — Давайте все успокоимся. Вы, — она указала на Джисона, — кто вы и к кому? — Хан Джисон. Я к мужу. Ли Минхо. Арт-директор. Четвёртый этаж. — Джисон говорил медленно, как с маленькими детьми. — Я просто хотел сделать ему сюрприз. Я не хотел никого бить. Я вообще не бью людей. Я пингвин. — Кто? — администратор моргнула. — Пингвин. Ну, из-за походки. И живота. Неважно. Главное — я хочу к мужу. Позвоните ему. Пусть он спустится. Или пустите меня к нему. Я устал. У меня ноги гудят. И Горошинка толкается. — Кто толкается? — Дочь. Наша дочь. Она внутри. Она недовольна. Администратор посмотрела на живот Джисона, потом на побитого охранника, потом на толпу сотрудников, потом снова на Джисона. И приняла решение. — Хорошо, — сказала она. — Я провожу вас к лифту. Но вы должны пообещать, что больше никого не ударите. — Я никого не бил! Я поскользнулся! — Обещайте. — Обещаю! — Джисон поднял руку в клятвенном жесте. — Я больше никого не ударю. Случайно тоже не ударю. Я буду идти медленно и держаться за стены. Администратор кивнула и жестом пригласила его следовать за ней. Джисон перевалился мимо побитого охранника, который всё ещё прижимал ладонь к глазу, и не удержался: — Кстати, лёд приложите. Помогает. И кексы. Кексы вообще от всего помогают. Кан Донвон ничего не ответил, только проводил его взглядом, полным боли и непонимания. Кажется, он до сих пор не мог осознать, как беременный омега с пингвиньей походкой умудрился поставить ему фингал. В лифте администратор нажала кнопку четвёртого этажа и нервно поправила бейджик. — Вы не подадите на нас в суд? — спросила она тихо. — За что? — удивился Джисон. — За... инцидент с охраной. — Это он на меня напал! — возмутился Джисон. — То есть, не напал. Просто не пускал. Но я не буду подавать в суд. Я просто хотел увидеть мужа. Это что, преступление? — Нет, что вы, — администратор нервно улыбнулась. — Просто у нас редко бывают такие... эмоциональные посетители. — Я не эмоциональный. Я беременный. Это разные вещи. Двери лифта открылись на четвертом этаже. Администратор проводила Джисона до двери с табличкой «Арт-директор. Ли Минхо» и быстро ретировалась, явно желая оказаться как можно дальше от этого безумного омеги. Джисон остался один в коридоре. Он поправил толстовку, пригладил волосы и толкнул дверь. Минхо сидел за столом, уставившись в монитор. Его пальцы летали по клавиатуре, а лицо выражало ту особую смесь сосредоточенности и раздражения, которая появлялась у него, когда кто-то из дизайнеров сдавал макеты не по брифу. На столе стояла кружка с остывшим кофе и тарелка с крошками — видимо, следы тех самых кексов Минджи. — Привет, — сказал Джисон. Минхо поднял голову. Его глаза расширились. Рот приоткрылся. — Джисон? — он моргнул, будто не верил своим глазам. — Ты... что ты здесь делаешь? — Сюрприз! — Джисон развёл руками, насколько позволял живот. — Я приехал к тебе на работу! — Сюрприз, — повторил Минхо, вставая из-за стола. — Ты приехал ко мне на работу. Без предупреждения. — Ну да. А что? Нельзя? — Можно, просто... — Минхо оглядел его. — Почему у тебя такой вид? Как будто ты... Договорить он не успел. Дверь за спиной Джисона скрипнула, и в кабинет заглянул Кан Донвон. Тот самый охранник. С фингалом под глазом, который уже налился всеми оттенками фиолетового. С пластырем, который ему кто-то наклеил криво. С выражением лица «я требую справедливости, но сам не знаю, зачем сюда пришёл». — Простите, — сказал он, глядя на Минхо. — Это ваш муж? — Да, — Минхо переводил взгляд с охранника на Джисона и обратно. — А что случилось с вашим лицом? — Это он! — охранник ткнул пальцем в Джисона. — Он меня ударил! — Я поскользнулся! — Джисон тут же повернулся к мужу и сделал самое невинное лицо, на какое был способен. — Хён, этот человек меня не пускал! Я ему говорю: «Я к мужу, Ли Минхо, арт-директор», — а он мне: «Без пропуска нельзя»! Как заезженная пластинка! Я ему объясняю, я ему показываю живот, я ему говорю, что я беременный, а он ни в какую! А потом я поскользнулся и случайно задел его локтем. Случайно! А он теперь говорит, что я его ударил! Минхо слушал этот поток речи с каменным лицом. Его взгляд метался между заплаканным (почти) Джисоном и побитым охранником. — Вы, — Минхо указал на охранника, — не пускали моего мужа. — У него не было пропуска! — Кан Донвон прижал руку к груди. — Я действовал по инструкции! — Инструкция предписывает вам не пускать беременных омег, которые хотят видеть мужей? — Инструкция предписывает не пускать посторонних без пропуска! — Он не посторонний! — Минхо повысил голос. — Он мой муж! Он носит моего ребёнка! Он имеет право находиться в этом здании! — Я не знал! — охранник начал отступать к двери. — Он не говорил! — Я говорил! — возмутился Джисон. — Я пять раз сказал, что я к мужу! Вы просто не слушали! — Я слушал! Я просто... — Что — просто?! Что?! — У вас пропуска не было! — Да что вы заладили с этим пропуском! — Джисон всплеснул руками и чуть не задел лампу на столе Минхо. — У меня живот есть! Этого недостаточно?! Кан Донвон открыл рот, но не нашёл, что ответить. Он стоял в дверях — огромный альфа с фингалом под глазом, — и выглядел как побитый пёс, который не понимает, за что его наказали. — Ладно, — сказал Минхо, потирая переносицу. — Давайте разберемся спокойно. Вы, — он указал на охранника, — возвращаетесь на пост. Я позже поговорю с вашим начальством о том, чтобы моего мужа вписали в список посетителей. Вы, — он повернулся к Джисону, — садитесь на диван и ничего не трогайте. — Я ничего не трогал! — Ты ударил человека. — Я поскользнулся! — Ты ударил человека, поскользнувшись. Это всё ещё считается. Джисон надулся, но послушно перевалился к дивану и сел. Вернее, упал — потому что ноги гудели, а живот перевешивал. Охранник, пятясь, вышел из кабинета, и дверь за ним закрылась. В кабинете повисла тишина. Минхо стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Джисона. Джисон смотрел на Минхо и пытался понять, злится он или нет. — Сюрприз, — сказал он уже тише. — Я хотел сделать тебе сюрприз. — Сюрприз удался, — Минхо медленно подошёл и сел рядом на диван. — Я удивлен. Сильно удивлён. Весь офис удивлён. Охрана в шоке. — Я просто хотел тебя увидеть, — Джисон прижался к его плечу. — Мне было скучно. И грустно. И я подумал: почему бы не приехать к мужу на работу? Что может пойти не так? — И ты подрался с охранником. — Я не дрался! Я поскользнулся! — Ты ударил его локтём в глаз. У него фингал. — У меня тоже был бы фингал, если бы он меня ударил! Но он не ударил, потому что я беременный! И омега! А он большой и сильный, и ему нельзя меня бить! А мне его — можно! Потому что я защищался! — Ты защищался от охранника, который не пускал тебя без пропуска. — Да! Это была дискриминация! Дискриминация беременных! И омег! И пингвинов! — Ты не пингвин. — Я пингвин! У меня походка пингвина! И живот! И я переваливаюсь! Минхо закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Джисон узнал этот жест — так муж делал, когда пытался сохранить спокойствие. Обычно перед тем, как сказать что-то вроде «я тебя люблю, но ты невозможный». — Я тебя люблю, — сказал Минхо. — Но ты невозможный. Джисон улыбнулся — на этот раз искренне, широко. — Я знаю. Но ты всё равно меня любишь. — Люблю. Даже когда ты дерёшься с охраной. — Я не дрался! Я... — Поскользнулся. Да, я понял. Минхо обнял его, осторожно прижимая к себе, и Джисон наконец-то расслабился. Его сюрприз удался. Не так, как он планировал — с фингалом у охранника, с перепуганной администраторшей и с толпой сотрудников, которые, наверное, теперь будут обсуждать этот инцидент неделю. Но удался. — Как ты вообще сюда доехал? — спросил Минхо, гладя его по волосам. — На такси. Очень медленно. Водитель спрашивал, не рожаю ли я. — А ты? — Я сказал, что просто пингвин. Минхо фыркнул и поцеловал его в макушку. — Оставайся здесь до конца дня. Вместе поедем домой. — А твоя работа? — Подождёт. Ты важнее. И, кроме того, — он усмехнулся, — я не могу отпустить тебя одного. Ты ещё с кем-нибудь подерёшься. С почтальоном, например. — Почтальон на меня косо смотрел! — Это было в прошлый вторник! — Я ничего не забыл! Минхо засмеялся — тихо, устало, но с любовью. Джисон прижался к нему крепче и почувствовал, как Горошинка внутри него толкается — будто тоже радовалась, что они наконец-то добрались до папы. В дверь постучали. Заглянула Минджи — с уже знакомым пакетом льда и кружкой травяного чая. — Я слышала, у нас тут... приключения, — сказала она, протягивая лёд. — Это не вам, Джисон-щи. Это охраннику. Но чай — вам. Успокаивает. Джисон взял кружку и вдохнул аромат. — Спасибо. И простите меня. — За что? — За то, что я ревновал. К вам. К кексам. Ко всему. Минджи улыбнулась — тепло, по-бабушкиному. — Мой муж, упокой Господь его душу, ревновал меня к каждому столбу. Это нормально. Это значит — любите. Она ушла, оставив их вдвоём. Джисон пил чай и чувствовал, как адреналин отпускает. Его клонило в сон — всё-таки приключение вышло утомительным. — Знаешь, — сказал он, отставляя кружку, — я, наверное, больше не буду делать сюрпризы. — Почему? — Потому что они всегда заканчиваются дракой. Или фингалом. Или и тем, и другим. — Это не у тебя фингал, — заметил Минхо. — Это у охранника. — Значит, в следующий раз будет у меня. Лучше не рисковать. Минхо покачал головой и обнял его крепче. Джисон закрыл глаза и провалился в дрему — прямо здесь, на офисном диване, в кабинете мужа, под звук работающего компьютера и тихий гул опенспейса за дверью. Когда через час Минхо повёл его к выходу, они прошли через холл. Охранник Кан Донвон всё ещё стоял на посту. Его фингал расцвел ещё больше, но он держался прямо и смотрел на Джисона с чем-то вроде уважения, смешанного с опаской. — До свидания, — сказал Джисон, проходя мимо. — До свидания, — ответил охранник. А потом добавил: — Приходите ещё. Только... с пропуском. — Обязательно, — пообещал Джисон. — Я закажу себе пропуск. В трёх экземплярах. Чтобы точно не потерять. Охранник кивнул, и Джисону показалось, что он почти улыбнулся. Почти. В такси Джисон прижался к плечу Минхо и довольно вздохнул. — Ну что, хороший был сюрприз? — спросил он. — Незабываемый, — ответил Минхо. — Мне кажется, теперь меня будут обсуждать в офисе месяц. — Не месяц. Два. Я всем запомнился. — Ты умеешь производить впечатление. — Это мой талант, — Джисон погладил живот. — Слышишь, Горошинка? Твой папа-омега — звезда. Его знает вся охрана бизнес-центра. Горошинка толкнулась. Джисон интерпретировал это как «горжусь». Вечером, когда они лежали в гнезде, Минхо вдруг сказал: — Знаешь, а ведь охранник правда испугался. — Чего? — Тебя. Ты — беременный омега с пингвиньей походкой, а он — здоровенный альфа, и он тебя боится. Это... впечатляет. Джисон задумался. — Я не хотел, чтобы он боялся. Я хотел, чтобы он меня пропустил. — Он тебя пропустит в следующий раз. Без вопросов. Даже без пропуска. — Думаешь? — Уверен. Ты поставил фингал начальнику охраны. Теперь ты легенда. Джисон улыбнулся в темноте. Легенда. Боевой пингвин. Ему нравилось, как это звучало. — Я всё-таки герой, — пробормотал он, засыпая. — Герой, — согласился Минхо, целуя его в макушку. — Мой герой. С фингалом у охранника. — У него был хороший фингал. Яркий. — Очень яркий. Спи. Джисон закрыл глаза. Где-то на дне сознания мелькнула мысль, что завтра нужно будет позвонить Феликсу и рассказать о своём подвиге. И Хёнджину. И Сынмину. И Чану. И всем-всем-всем. Пусть знают: Хан Джисон — боевой пингвин. И он не сдается. Даже турникетам.