Little Pea

***

К двадцать восьмой неделе Джисон окончательно превратился в того самого пингвина, который уже не просто переваливается, а натурально вразвалочку ходит, держась одной рукой за поясницу, а второй — за любой устойчивый предмет. Живот стал огромным — Горошинка, по данным приложения, доросла до размеров баклажана, но Джисону казалось, что это как минимум тыква. А то и арбуз. — Я арбуз, — сообщил он Минхо однажды утром, стоя перед зеркалом и разглядывая свой профиль. — Нет, хуже. Я арбуз на ножках. — Ты прекрасный арбуз, — отозвался Минхо, завязывая галстук. — Самый красивый арбуз в мире. — Арбузы не ходят на работу. — Арбузы вообще не ходят. Они лежат на бахче. — Вот именно! Я должен лежать на бахче! А я вместо этого собираюсь ехать в клинику! Сегодня был плановый осмотр — третий за второй триместр. Анализы, измерение веса и давления, УЗИ, проверка сердцебиения. И глюкозотолерантный тест, которого Джисон боялся больше всего. — Там нужно пить какую-то сладкую гадость, — жаловался он, пока Минхо помогал ему надеть обувь. — Феликс рассказывал. Говорит, это похоже на сироп, разведённый в воде. И от него тошнит. — Тебя тошнило весь первый триместр. Ты справишься. — Тогда меня тошнило от всего. А сейчас меня будет тошнить от конкретной медицинской гадости. Это другое. — Конечно, другое, — Минхо завязал шнурки и выпрямился. — Готов? — Нет. Но поехали. В клинике пахло, как всегда, антисептиком и цветами. Джисон прошел через стандартные процедуры: взвешивание (плюс килограмм, медсестра сказала «отлично», Джисон подумал «я арбуз»), давление (норма), кровь из пальца. А потом настал черед глюкозотолерантного теста. Медсестра принесла бутылочку с прозрачной жидкостью. Джисон открыл, понюхал и скривился. — Пахнет как лимонад, который забыли в машине на солнцепеке. — На вкус тоже ничего, — ободрила медсестра. — Пейте залпом. У вас пять минут. Джисон зажмурился и выпил. Это было... странно. Сладко до приторности, с каким-то химическим послевкусием. Но не так ужасно, как он ожидал. — Ну? — спросил Минхо, который сидел рядом и держал его за руку. — Жить буду. Но осадок остался. — Какой осадок? — Химический. Как будто я выпил растопленный леденец. — Это полезно. Для диагностики. — Знаю. Но всё равно противно. Через час, после второго забора крови, их позвали в кабинет УЗИ. Доктор Кан Сынхан был на месте — в своём неизменном белом халате и с очками на носу. — Двадцать восемь недель, — он сверился с карточкой. — Посмотрим, как там ваша девочка. Джисон лёг на кушетку, задрал футболку и привычно вздрогнул от холодного геля. Минхо сел рядом и взял его за руку. На экране замелькали чёрно-белые пятна, и доктор начал водить датчиком. — Голова... позвоночник... сердцебиение отличное... ручки, ножки... — он вдруг замолчал и нахмурился. — Что? — Джисон напрягся. — Что-то не так? — Нет, все в порядке, — доктор улыбнулся. — Просто ваша дочь... она показывает язык. — Что?! Джисон уставился на экран, но ничего не мог разобрать в этих пятнах. Минхо тоже вглядывался, но безуспешно. — Вот, видите? — доктор замер на одном кадре и увеличил изображение. — Это профиль. А вот тут — язычок. Она его высунула. Джисон всмотрелся. И правда — крошечный профиль, маленький носик, приоткрытый ротик и... да, что-то похожее на язык. — Она показывает нам язык, — прошептал Джисон. — Она показывает нам язык, — повторил Минхо, и в его голосе смешивались удивление и восторг. — Это нормально? — спросил Джисон у доктора. — Абсолютно. Дети на этом сроке уже многое умеют — сосать палец, гримасничать, зевать. Язык — это часть мимики. Она просто тренируется. — Она тренируется показывать язык, — Джисон начал смеяться. — Горошинка — бунтарка. Она будет как папа. Драться с охранниками и показывать язык. — Я не дерусь с охранниками, — заметил Минхо. — А я дерусь. И она, видимо, в меня. Доктор распечатал несколько снимков, включая тот самый — с высунутым язычком. Джисон держал снимок в руках и не мог перестать улыбаться. Его дочь ещё не родилась, а уже показывала характер. — Кстати, — сказал доктор, вытирая гель, — тест на глюкозу пришёл в норму. Никакого гестационного диабета. Можете продолжать есть всё, что хотите. — Даже рамён с шоколадным сиропом? — уточнил Джисон. — Даже его. Хотя я бы рекомендовал больше овощей. — Овощи — это скучно. — Овощи — это полезно. — Мы подумаем, — Минхо сжал руку Джисона, прерывая спор. — Спасибо, доктор. Они вышли из клиники, и Джисон тут же отправил снимок УЗИ в общий чат. Подпись гласила:

Джисон: Горошинка передает вам всем привет. Буквально.

Первым отреагировал Феликс. Феликс: ОНА ПОКАЗЫВАЕТ ЯЗЫК??? БОЖЕ, Я УЖЕ ЕЁ ЛЮБЛЮ. Следом Хёнджин. Хёнджин: Я нарисую это. Это будет открытка. «Привет от Горошинки». С языком. Это гениально. Сынмин: Если она показывает язык на УЗИ, что будет в подростковом возрасте? Чан: Минхо, я тебе сочувствую. У тебя будет дочь-бунтарка. Это карма за все дедлайны, которые ты срывал. Чанбин: Какая милота! Язычок! 😍 Чонин: Это генетически. Хан Джисон тоже показывает язык, когда злится. Я видел. Джисон засмеялся и убрал телефон. Минхо вызвал такси, и они поехали домой — медленно, с комфортом, потому что Джисон теперь не помещался на заднем сиденье обычных машин и требовал «что-то просторное, я не могу дышать, когда колени упираются в живот». Дома Джисон рухнул в гнездо и прижал к животу кота Хвостика. — Твоя сестра показывает язык, — сообщил он игрушке. — Ты не ревнуешь? Кот Хвостик молчал, но его бусинки-глаза, казалось, говорили: «Я плюшевый. Мне всё равно.» Вечером, лежа в гнезде с Минхо под боком, Джисон считал недели на пальцах. — Двадцать восемь, — бормотал он. — Это значит... третий триместр начнётся на следующей неделе. Двадцать девятая — это уже третий. И останется... сколько? Одиннадцать недель? Двенадцать? — Около того, — Минхо гладил его по плечу. — В приложении написано, что доношенная беременность — тридцать девять-сорок недель. — Одиннадцать недель, — Джисон уставился в потолок. — Это чуть больше двух месяцев. Двух с половиной. А потом она родится. — Да. — И мы станем родителями. — Мы уже родители. Просто она пока внутри. — Это не считается. Я хочу её увидеть. Понюхать макушку. Посмотреть, как она показывает язык вживую. Минхо тихо засмеялся и поцеловал его в висок. — Увидишь. Осталось немного. — Немного, — повторил Джисон. — Господи. Еще вчера она была размером с горошину, а теперь показывает язык. — Время летит. — Слишком быстро. И слишком медленно. Я устал быть арбузом. — Ты не арбуз. Ты боевой пингвин. — Боевой пингвин с арбузным животом. Звучит как название фильма ужасов. — Или комедии. — Или трагикомедии. — Джисон зевнул и прижался ближе к мужу. — Ладно. Ещё одиннадцать недель. Я справлюсь. — Мы справимся. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Джисон закрыл глаза и провалился в сон — под мерное дыхание Минхо, под тихий шум города за окном и под легкие толчки Горошинки, которая, кажется, решила сегодня потренироваться в показывании языка ещё немного.

***

Третий триместр начался не с фанфар. Не с очередного смешного желания съесть что-то несъедобное. Не с дурацкой драки с охранником. Он начался с того, что Джисон проснулся в три часа ночи от того, что не мог дышать. Совсем. Вообще. Как будто кто-то положил ему на грудь бетонную плиту и теперь медленно давил, выдавливая остатки воздуха из легких. Он сел в кровати, хватая ртом воздух, и разбудил Минхо. — Что? Что такое? — альфа вскочил мгновенно, как всегда, будто и не спал вовсе. — Джисон? Что случилось? — Не... не могу... — Джисон прижимал руку к груди, его глаза были расширены от паники. — Воздуха... нет... Минхо схватил телефон, уже набирая скорую, но Джисон перехватил его руку. — Подожди... кажется... отпускает... Одышка действительно начала отступать. Медленно, по миллиметру, воздух возвращался в лёгкие, и паника уходила вместе с ним. Джисон сидел на кровати, мокрый от пота, и пытался дышать ровно. — Это матка, — сказал он наконец, когда смог говорить. — Давит на диафрагму. Сынмин говорил. Но я не думал, что это так... так страшно. — Мы едем в больницу, — Минхо уже встал и натягивал джинсы. — Собирайся. — Минхо, три часа ночи. — Мне плевать, сколько времени. Ты не мог дышать. Мы едем в больницу. Они поехали. В приёмном покое было пусто и тихо, только где-то вдалеке гудел аппарат и слышались чьи-то шаги. Дежурный врач — молодой альфа с уставшим лицом — осмотрел Джисона, послушал лёгкие, проверил давление, сделал УЗИ. — Это нормально для вашего срока, — сказал он, откладывая датчик. — Матка поднялась высоко, она поджимает диафрагму. Отсюда одышка. Особенно в положении лёжа. — Это пройдёт? — спросил Джисон, всё ещё бледный. — Пройдёт, когда ребёнок опустится перед родами. А пока — старайтесь спать полусидя. Больше подушек под спину. И никаких резких движений. Ваш организм работает за двоих, ему нужен кислород. — Полусидя, — повторил Джисон. — Я и так сплю в гнезде из восьми подушек. Теперь будет девять. — Значит, девять, — доктор пожал плечами. — Беременность — это неудобно. Но оно того стоит. Они вернулись домой под утро. Минхо перестроил гнездо — добавил ещё две подушки под спину, одну под колени, одну под живот. Джисон сидел в этом сооружении, как король на троне, и пытался дышать медленно и глубоко. — Я как старик, — пробормотал он. — Сижу полусидя, хриплю, не могу встать без посторонней помощи. — Ты не старик. Ты беременный. — Это почти одно и то же. Минхо не ответил, просто сел рядом и взял его за руку. Они сидели так в тишине, пока за окном медленно светлело небо. Это было только начало третьего триместра. И Джисон ещё не знал, что будет дальше. На двадцать девятой неделе у него заболела спина. Не просто заболела — заныла так, будто кто-то воткнул раскаленный прут в поясницу и медленно его проворачивал. Джисон просыпался с этой болью, ходил с ней, ел с ней, пытался работать с ней. Она стала его постоянным спутником — как Горошинка, только злая и безжалостная. — Это центр тяжести сместился, — объяснил доктор на очередном приеме. — Ваш позвоночник теперь изогнут под неестественным углом. Мышцы перенапряжены. — И что делать? — спросил Джисон, который сидел на стуле так, будто у него была палка в спине. — Массаж. Тёплые ванны. Бандаж для беременных. И по возможности — поменьше стоять и ходить. — Я и так не хожу. Я переваливаюсь. — Переваливайтесь медленнее. Джисон купил бандаж — широкий эластичный пояс, который поддерживал живот и немного снимал нагрузку со спины. Он носил его поверх футболки, и ему казалось, что теперь он выглядит как грузчик, который собрался поднимать мешки с цементом. — Ты похож на супергероя, — сказал Феликс, когда заехал в гости. — У тебя пояс. Как у Бэтмена. — У Бэтмена пояс с гаджетами. У меня — с эластичной вставкой. — Значит, ты Бэтмен для бедных. — Заткнись, Феликс. Но бандаж помогал. Не идеально — боль не ушла совсем, но стала терпимой. Джисон теперь мог сидеть за ноутбуком дольше часа и даже выходить на короткие прогулки, не сгибаясь пополам через каждые десять шагов. На тридцатой неделе у него отекла правая нога. Он заметил это утром, когда попытался надеть кроссовки. Левая налезла нормально. Правая — нет. Правая ступня была похожа на подушку, надутую до предела, и кроссовок на неё не налезал ни под каким углом. — Минхо! — позвал он. — Минхо, иди сюда! Минхо прибежал с кухни с полотенцем в руках. Увидел ногу. Моргнул. — Она опухла. — Я вижу, что она опухла! Что делать?! — Я... не знаю. Позвоню врачу. Врач по телефону сказал, что это нормально. Задержка жидкости, типичная для третьего триместра. Нужно меньше соли, больше воды, держать ноги в приподнятом положении. И если отёк не спадёт или станет асимметричным — немедленно в больницу, потому что это может быть признаком тромбоза. — Тромбоз — повторил Джисон, глядя на свою распухшую ступню. — Это звучит серьёзно. — Это звучит страшно, — Минхо уже искал в телефоне симптомы тромбоза. — Так, покраснение, боль, местное повышение температуры... У тебя есть что-то из этого? — Кроме отека — ничего. Просто опухла и не налезает обувь. — Тогда наблюдаем. Если что-то изменится — сразу в больницу. Джисон кивнул и задрал ногу на подушку. Он чувствовал себя слоном. Старым, больным слоном с огромным животом, больной спиной и одной опухшей ногой. — Я хочу, чтобы это закончилось, — тихо сказал он. — Ещё десять недель, — Минхо сел рядом. — Или чуть меньше. — Десять недель, — Джисон прикрыл глаза. — Я не уверен, что выдержу. — Выдержишь. Ты сильный. — Я не сильный. Я устал. Минхо ничего не ответил, просто взял его руку и сжал. И это было лучше любых слов. На тридцать первой неделе у него начались тренировочные схватки. Они пришли вечером, когда Джисон сидел на диване и смотрел кулинарное шоу. Сначала он не понял, что происходит — просто живот напрягся, стал твёрдым, как барабан. Это длилось секунд тридцать, потом отпустило. Джисон замер, прислушиваясь. Через десять минут — снова. — Минхо, — позвал он. — Кажется, у меня схватки. Минхо выронил чашку. Она разбилась о пол, кофе растёкся по плитке, но он даже не посмотрел на это. — Схватки?! Настоящие?! — Я не знаю! Просто живот каменеет! — Едем в больницу! Они пронеслись по квартире, хватая вещи, документы, сумку для роддома (которую Джисон и Минхо собрали ещё на двадцатой неделе, потому что «лучше раньше, чем никогда»). Минхо вызвал такси и всю дорогу держал Джисона за руку, а Джисон прислушивался к животу и пытался понять — настоящие это схватки или нет. В больнице их приняли быстро. Акушерка — немолодая омега с добрыми глазами — осмотрела Джисона, подключила датчики, проверила сердцебиение Горошинки. — Это ложные схватки, — сказала она. — Тренировочные. Они готовят матку к родам. Начинаются обычно после тридцатой недели. — Ложные, — выдохнул Минхо, опускаясь на стул. — Слава богу. — Они нерегулярные и не усиливаются? — уточнила акушерка. — Нет, — Джисон покачал головой. — Просто иногда каменеет живот и всё. — Тогда это точно тренировочные. Но если станут регулярными или болезненными — сразу к нам. — А как отличить? — спросил Джисон. — Ну, тренировочные от настоящих? — Настоящие вы не перепутаете, — акушерка улыбнулась. — Они нарастают, становятся чаще и больнее. А эти — просто репетиция. Джисон кивнул, хотя внутри у него все сжалось. Репетиция. Скоро будет премьера. Они вернулись домой, и Джисон лёг в гнездо, пытаясь успокоиться. Минхо убрал разбитую чашку, вытер кофе и сел рядом. — Мы чуть не поседели, — сказал он. — Мы чуть не родили на тридцать первой неделе. Это было бы плохо. — Да. Очень плохо. Но всё обошлось. — В этот раз. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, а потом лёг рядом и обнял — осторожно, чтобы не давить на живот. — Мы справимся, — сказал он. — С ложными, с настоящими, с чем угодно. Ты и я. И Горошинка. Джисон кивнул и закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри снова каменеет живот — ещё одна тренировочная схватка. Но теперь он знал, что это не страшно. Это просто подготовка. На тридцать второй неделе у него началась изжога. Не та лёгкая изжога, которая бывает после острой еды и проходит через полчаса. А настоящая, огненная, поднимающаяся от желудка к горлу и заставляющая его просыпаться по ночам с ощущением, что он проглотил лаву. — Это ребёнок давит на желудок, — сказал доктор, когда Джисон пожаловался на очередном приеме. — Кислота забрасывается в пищевод. Пейте больше воды, ешьте маленькими порциями, не ложитесь сразу после еды. — Я не ложусь. Я сижу полусидя. Как король. — Значит, сидите ещё выше. И купите антациды — они безопасны при беременности. Джисон купил антациды. Они помогали, но не до конца. Изжога стала его ночным кошмаром — он просыпался в два часа ночи с пожаром в груди и сидел в гнезде, глотая таблетки и мечтая о том дне, когда Горошинка наконец родится и перестанет давить на его внутренности. — Я как дракон, — сказал он однажды утром Минхо. — У меня внутри огонь. Я могу дышать пламенем. — Не надо дышать пламенем. У нас пожарная сигнализация. — Тогда я буду просто страдать молча. — Ты не страдаешь молча. Ты стонешь, ворочаешься и пинаешь меня во сне. — Прости. — Не проси прощения. Просто скажи, чем помочь. Джисон задумался. — Принеси мне льда. Не для горла — для души. Минхо принёс ему мороженое. И это немного помогло. На тридцать четвёртой неделе отекли уже обе ноги. Правая распухла первой, но теперь к ней присоединилась и левая. Джисон больше не носил кроссовки — только шлепанцы на липучках, которые были на два размера больше его обычной обуви. Он смотрел на свои ноги и не узнавал их — они были как чужие, толстые, бесформенные, с натянутой до блеска кожей. — Я гоблин, — сказал он, разглядывая себя в зеркале. — У гоблинов такие ноги. — У гоблинов зелёные ноги, — возразил Минхо. — У тебя просто отёчные. — Спасибо, очень утешил. — Я серьёзно. Отёки — это нормально. У всех беременных отекают ноги. — У всех беременных — да. Но я не все беременные. Я — я. И у меня ноги как сардельки. Минхо обнял его сзади, прижимая к себе, и положил подбородок на его плечо. — Твои ноги прекрасны. Они выдерживают тебя, Горошинку, и весь этот долгий путь. Дай им отдохнуть. Джисон вздохнул и откинулся на его грудь. Минхо всегда знал, что сказать. Даже когда Джисон называл свои ноги сардельками. На тридцать пятой неделе у него начались перепады настроения — опять. Казалось бы, гормональные бури первого триместра должны были остаться в прошлом. Но нет. Третий триместр принёс новые: Джисон мог плакать над рекламой корма для собак (щенок был такой грустный, что невозможно было сдержаться), орать на Минхо за то, что тот слишком громко дышит (он не дышал громко, просто Джисону казалось), и смеяться над шутками кота Хвостика (кот был плюшевый и шуток не произносил, но Джисон всё равно смеялся). — Я схожу с ума, — сказал он Феликсу по телефону. — Я только что плакал над тостом. — Над тостом? — переспросил Феликс. — Он был красивый. Золотистый. С маслом. А я его съел. И мне стало грустно, что его больше нет. — Джисон... — Я знаю! Я знаю, что это безумие! Но я ничего не могу поделать! — Осталось пять недель, — Феликс говорил спокойно, как с буйным пациентом. — Ты выдержишь. Ты сильный. Ты боевой пингвин. — Боевой пингвин плачет над тостом! Это позор! — Это не позор. Это беременность. Джисон шмыгнул носом и откусил кусочек тоста. Тост был вкусный. Но грусть от его исчезновения всё ещё висела в воздухе. На тридцать шестой неделе у него появилось новое ощущение — давление внизу живота. Как будто Горошинка решила, что ей пора на выход, и начала медленно, но уверенно двигаться вниз. Джисон чувствовал это как тяжесть, распирание, иногда — резкие прострелы, от которых он замирал на месте и хватался за поясницу. — Ребёнок опускается, — сказал доктор на осмотре. — Головка входит в таз. Это подготовка к родам. — Родам, — повторил Джисон. — А когда? — Может, через неделю. Может, через три. Точно сказать нельзя. Но всё идёт по плану. Джисон вышел из клиники с новой порцией страха. Роды. Они приближались. Не когда-то в далеком будущем — а вот, почти на пороге. И хотя он ждал этого девять месяцев, сейчас, когда до финиша оставалось совсем немного, ему стало по-настоящему страшно. — Я боюсь, — сказал он Минхо вечером, когда они лежали в гнезде. — Я тоже, — ответил Минхо, и это было так неожиданно, что Джисон поднял голову. — Я боюсь за тебя. Боюсь, что тебе будет больно. Боюсь, что я не смогу помочь. — Ты будешь рядом. Это уже помощь. — Я буду рядом. Но этого может быть недостаточно. — Достаточно, — Джисон прижался к нему. — Мне нужен ты. И врачи. И Горошинка, которая хочет родиться. Всё вместе — этого достаточно. Минхо обнял его крепче, и они лежали так, слушая, как дождь стучит по подоконнику, как тихо гудит город за окном, как Горошинка внутри толкается, пробуя свои силы перед большим выходом. Третий триместр был тяжёлым. Не таким, как первые два — не смешным, не абсурдным. Он был серьёзным. Иногда — страшным. Иногда — болезненным. Он показал Джисону его собственные пределы и заставил за них выйти. Но он также показал, что Минхо будет рядом — всегда. В три часа ночи, когда не можешь дышать. В очереди в приёмный покой, когда живот каменеет от ложных схваток. На кухне в пять утра, когда изжога не даёт спать. И теперь, на тридцать шестой неделе, Джисон знал: он справится. Не потому что он сильный. А потому что он не один. До родов оставалось четыре недели. Или три. Или две. Горошинка решала сама.

***

Тридцать шестая неделя началась с того, что Джисон перестал помещаться в дверных проемах. Ладно, это было преувеличением. Технически он всё ещё проходил сквозь двери, но ему так не казалось. Каждый раз, когда он поворачивался боком, чтобы протиснуться в ванную, живот задевал косяк, и Джисон шипел сквозь зубы, как разъярённый кот. — Эта квартира сужается, — заявил он однажды утром, стоя перед дверью в кухню и мрачно разглядывая проём. — Я точно помню, что раньше здесь было больше места. Мы что, не оплатили коммуналку, и стены начали сдвигаться? — Квартира не сужается, — Минхо, который как раз наливал себе кофе, обернулся через плечо. — Это ты расширяешься. — Я не расширяюсь, — Джисон оскорбленно выпятил нижнюю губу. — Я... расту. Вместе с Горошинкой. Мы растём вдвоём. Это коллективный рост. — Коллективный рост, — повторил Минхо, пробуя это словосочетание на вкус. — Звучит как название тренинга личностного развития. — Не умничай. Лучше помоги мне пройти в кухню. — Ты стоишь в дверях кухни. — Я застрял. — Ты не застрял. Ты просто боишься сделать шаг. — Я не боюсь! Я просто... не уверен, что пройду. Минхо поставил кружку, подошёл к нему и взял за руку. Джисон сделал шаг — и прошёл. Живот едва коснулся косяка, но прошёл. — Вот видишь, — сказал Минхо. — Ты не застрял. — Это потому что ты меня держал. Без тебя я бы стоял там вечно. Как пробка в бутылке. — Ты не пробка. Ты боевой пингвин. — Боевой пингвин, который застревает в дверях. Очень героически. Минхо фыркнул и чмокнул его в щёку. Джисон фыркнул в ответ, но прижался ближе, насколько позволял живот. От мужа пахло кофе и топлёным молоком, и это было единственное, что сейчас помогало. К вечеру того же дня Джисон заметил, что с ним происходит что-то новое. Не боль — к боли он уже привык, она стала фоном, как шум города за окном. Не отёк — отёки были его постоянными спутниками, и он уже не помнил, как выглядят его собственные лодыжки. Не изжога — изжога была его ночным кошмаром, от которого он спасался таблетками и сном полусидя. Что-то другое. Чему он сначала не мог подобрать названия. Он сидел в гнезде (которое теперь занимало две трети кровати и включало в себя четырнадцать подушек, три пледа, кота Хвостика, две футболки Минхо, один его свитер и почему-то кухонное полотенце, которое Джисон стащил, потому что оно было мягким) и вдруг понял: ему нужно больше. Не просто больше — катастрофически, жизненно необходимо больше. Как будто если он сейчас же не добавит в гнездо ещё что-нибудь пушистое, случится что-то ужасное. Что-то на уровне инстинктов, чему его рациональный мозг не мог найти объяснения. — Минхо! — крикнул он. Минхо появился в дверях спальни через четыре секунды. Он был в фартуке и с ножом в руке — видимо, готовил ужин. Судя по запаху, жарил лук, и Джисон поморщился — запах жареного лука все ещё был его врагом, несмотря на то что авокадо он уже простил. — Что? — Минхо обежал взглядом комнату, оценивая обстановку. — Схватки?! Воды?! Вызвать скорую?! — Нет. Где твой старый шарф? Тот, клетчатый? Который ты не носишь сто лет? — Шарф? — Минхо опустил нож и уставился на него. — Зачем тебе мой шарф? На улице июнь. — Для гнезда! — У тебя уже есть моя футболка в гнезде. И мой свитер. И моё кухонное полотенце, которое я, кстати, искал всё утро. — Полотенце мягкое! Оно нужно! — Джисон. — Что «Джисон»?! Я беременный! У меня инстинкты! Мне нужно много мягкого и чтобы пахло тобой! Шарф пахнет тобой! Он лежал в шкафу и пропитался твоим запахом! Неси его сюда! Минхо исчез и вернулся через минуту с шарфом. Джисон выхватил его, прижал к лицу, глубоко вдохнул и удовлетворенно застонал. Запах топлёного молока, слабый, но отчётливый, пропитал шерстяные волокна. Идеально. Именно то, чего требовали его инстинкты. Он аккуратно уложил шарф в изголовье гнезда, поправил складки, отошёл назад, оценивая композицию, потом снова поправил. Кот Хвостик сидел на тумбочке и наблюдал за процессом с безразличием плюшевого существа, которое видело и не такое. — Теперь хорошо, — выдохнул Джисон. — Теперь правильно. — Ты гнездуешься, — Минхо прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. На его лице играла та самая полуулыбка, которую Джисон знал слишком хорошо. — Я читал про это. На поздних сроках омеги начинают активно обустраивать гнездо. Это инстинктивная подготовка к родам. — Я не гнездуюсь. Я просто... улучшаю эргономику спального места. — Ты добавил в него мою футболку, мой свитер, мою подушку, мой шарф и кухонное полотенце. Что дальше? Мои носки? Мой паспорт? — Носки — это хорошая идея! — Джисон. — Ладно! — Джисон всплеснул руками и тут же охнул, потому что резкое движение отозвалось болью в пояснице. — Да! Я гнездуюсь! Я омега на тридцать шестой неделе! У меня инстинкты! Мне нужно много мягкого и чтобы везде пахло альфой! Что в этом такого?! Осуждаешь?! — Я не осуждаю, — Минхо оттолкнулся от косяка и подошёл к кровати. Сел на край, осторожно, чтобы не нарушить архитектуру гнезда. — Я просто никогда не видел, как ты это делаешь. Это... невероятно мило. — Я не милый. — Джисон надулся. — Я большой и страшный. Я боевой пингвин. Боевые пингвины не бывают милыми. — Боевой пингвин, который строит гнездо из свитеров, шарфов и кухонных полотенец. Очень страшный. Я прямо трепещу. — Заткнись. — И ты добавил кота Хвостика. У него вообще нет моего и твоего запаха. Он пахнет магазином игрушек. — Кот Хвостик — талисман! Он должен быть в гнезде! Он свидетель всей моей беременности! Он имеет право! — Ладно, — Минхо поднял руки, сдаваясь. — Кот Хвостик имеет право. Шарф имеет право. Полотенце имеет право. Что ещё нужно? Джисон задумался. Он оглядел гнездо критическим взглядом, пересчитал подушки, проверил расположение пледов. — Ты, — сказал он наконец. — Я? — Ты. В гнезде. Сейчас. Мне нужно, чтобы ты был здесь и пах собой. Минхо улыбнулся — уже не полуулыбкой, а широко, открыто, — и забрался в гнездо. Джисон тут же прижался к нему, уткнулся носом в плечо и глубоко вдохнул. Топлёное молоко. Безопасность. Дом. — Вот так, — пробормотал он. — Теперь идеально. — Ты удивительный, — сказал Минхо, гладя его по волосам. — Ты прошел через ужас первого триместра, через депрессию второго, через боль третьего, и всё равно строишь гнезда и воруешь мои шарфы. Я тобой восхищаюсь. — Это не я, — Джисон зевнул. — Это инстинкты. Я всего лишь их носитель. — Скромный носитель инстинктов. — Очень скромный. Самый скромный пингвин в мире. Минхо тихо засмеялся и поцеловал его в макушку. Джисон закрыл глаза и позволил себе расслабиться — впервые за долгий день. За окном шумел летний дождь, в квартире пахло жареным луком (Минхо, кажется, забыл выключить плиту, но сейчас это было неважно), а в животе толкалась Горошинка, пробуя пространство на прочность.

***

Тридцать седьмая неделя принесла с собой новое испытание. Ложные схватки, которые раньше приходили раз в день и были почти незаметными, теперь накатывали раза по три-четыре. Живот каменел, становился твёрдым, как барабан, и Джисон замирал посреди любого занятия — будь то еда, разговор или поход в туалет, — прижимал ладонь к животу и считал секунды. — Опять? — спрашивал Минхо каждый раз, заметив, как Джисон застывает с расширенными глазами. — Опять, — выдыхал Джисон, когда отпускало. — Но всё ещё нерегулярные. Просто... чаще. — Это значит, что скоро? — Это значит, что тело готовится. Может, через неделю. Может, через две. Может, завтра. — Завтра, — Минхо сглотнул. — Завтра — это скоро. — Завтра — это не сегодня. У нас ещё есть время. — У нас есть время, — повторил Минхо, и было видно, как он пытается убедить в этом самого себя. Никто не знал точно, когда начнутся настоящие роды. Горошинка готовилась к выходу, но не торопилась. Джисон представлял ее внутри — сжатую, как пружина, маленькую девочку, которая показывала язык на УЗИ и теперь ждала подходящего момента. Она была похожа на своего папу-омегу: делала всё в своём темпе и не поддавалась на уговоры. Он много говорил с ней. Лежа в гнезде, гладил живот круговыми движениями и рассказывал, какая у неё будет комната. Они с Минхо в итоге остановились на мятном оттенке — ни жёлтый, ни зелёный, а компромиссный, свежий, успокаивающий. Рассказывал про зайца размером с младенца, который ждал её в детской кроватке. Про кота Хвостика, которого Джисон твёрдо намеревался передать дочери по наследству, несмотря на протесты Минхо («это твой талисман, а не её игрушка» — «у нас общие талисманы, Минхо, привыкай»). Про бабушку и дедушек, которые уже спорили, на кого она будет похожа. Про Феликса, который обещал научить её танцевать. Про Хёнджина, который нарисовал уже десять открыток с разными фруктами. Про Сынмина, который зарезервировал для неё пожизненный запас какао в «Углу». — Только не тяни, — шептал он, поглаживая живот. — Выходи. Мы тебя очень ждём. Даже охранник Кан Донвон ждёт. А уж он-то тебя вообще не знает. Представляешь, как мир хочет тебя увидеть? Горошинка в ответ толкалась пяткой в рёбра, и Джисон не знал, было ли это «скоро, папа» или «отстань, мне и тут хорошо, тепло и не надо носить подгузники». Тридцать восьмая неделя началась с пробки. Джисон обнаружил это ранним утром, когда пошёл в туалет. На туалетной бумаге остались следы — густая слизь с тонкими прожилками крови. Он замер, глядя на это, и его сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом понеслось галопом. — Минхо! — заорал он так, что кот Хвостик свалился с тумбочки. — МИНХО!!! Минхо влетел в ванную, чуть не снеся дверь с петель. Он был в одних пижамных штанах, волосы дыбом, глаза дикие — настоящий альфа в режиме чрезвычайной ситуации. — Что?! Воды отошли?! Схватки?! Вызываю скорую?! — Пробка! — Джисон показал ему бумагу. — Смотри! Пробка отошла! — Пробка, — Минхо уставился на бумагу так, будто там был написан секретный код. — Это значит... — Это значит, что роды могут начаться сегодня. Или завтра. Или через неделю, — Джисон судорожно вспоминал все, что читал на форумах. — Это не точный признак, но... процесс пошёл. Шейка матки готовится. Организм дает сигнал. — Процесс пошёл, — Минхо опустился на край ванны, потому что ноги его, кажется, не держали. — Процесс. Пошёл. Господи. Джисон. Мы скоро станем родителями. — Мы уже родители. Просто Горошинка ещё внутри. — Но скоро она будет снаружи. — Да. Скоро. Они посмотрели друг на друга — два человека, которые девять месяцев ждали этого момента и все равно оказались к нему не готовы. А потом Минхо встал, подошёл к Джисону и обнял его — осторожно, чтобы не давить на живот, но крепко. — Я проверю сумку в роддом, — сказал он. — Ты проверял её вчера. И позавчера. И каждый день последнюю неделю. — Проверю ещё раз! — Минхо. — Что? — Сумка в порядке. Там все есть. Распашонки, пелёнки, подгузники, влажные салфетки, твоя сменная футболка, мой халат, тапочки, документы. Мы вместе её собирали. Ты помнишь каждую вещь, потому что ты — это ты, и ты всегда все помнишь. Сумка готова. Минхо выдохнул и прислонился лбом к его лбу. — Я боюсь, — признался он. — Я тоже, — Джисон взял его за руку и прижал к своему животу. — Но мы справимся. Мы — команда. Помнишь? — Команда, — Минхо кивнул. — Боевой пингвин и... кто я? — Ты — поддержка боевого пингвина. Очень важная роль. — Звучит не очень героически. — Героически. Ты держишь меня за руку. Ты проверяешь сумку. Ты терпишь мои истерики и мои гнезда из шарфов. Это супергеройская работа. Минхо улыбнулся и поцеловал его. Джисон ответил на поцелуй — нежно, благодарно. А потом его живот снова окаменел, и он зашипел сквозь зубы. — Опять ложная? — Ложная, — выдохнул Джисон. — Но уже сильнее. Кажется, организм не шутит.

***

Тридцать девятая неделя прошла в ожидании, которое с каждым днём становилось все более напряжённым. Каждое утро Джисон просыпался с мыслью «сегодня?» и засыпал с мыслью «завтра». Ложные схватки стали чаще — теперь они приходили не три-четыре раза в день, а каждый час, иногда каждые полчаса. Но они все еще были нерегулярными — то шесть минут между ними, то пятнадцать, то две. Тело готовилось, но финальный сигнал ещё не дало. Пробка отошла, но воды не отходили. Живот опустился ещё ниже — настолько, что Джисон теперь ходил, широко расставляя ноги, держась одной рукой за поясницу, а второй за любую доступную поверхность. Он напоминал сам себе моряка, который сошёл на берег после долгого плавания и никак не мог привыкнуть к твёрдой земле. — Я как краб, — сообщил он Феликсу по видеосвязи. — Хожу боком и цепляюсь за стены. — Крабы не цепляются за стены, — заметил Феликс. Он сидел в танцевальной студии, на заднем плане Чонин отрабатывал какое-то сложное вращение, и музыка гремела так, что Феликс почти кричал. — Этот краб цепляется! Я особенный краб! Беременный краб! Кто-нибудь звонил в "Национальное географическое общество" ? — Думаю, им будет интересно. Сделать репортаж о первом в мире беременном крабе. — Вот именно! — Джисон попытался жестикулировать, но тут же охнул — очередная ложная схватка. Он замер, прижимая ладонь к животу и дыша, как учили на курсах. Медленный вдох через нос. Ещё более медленный выдох через рот. — Опять? — спросил Феликс, наклоняясь ближе к экрану. — Опять. — Джисон выдохнул и расслабился, когда схватка отпустила. — Она тренируется. Усердно тренируется. Будет чемпионкой по выходу из утробы. — Когда уже рожать? — Я не знаю! — Джисон всплеснул руками, на этот раз осторожно, памятуя о пояснице. — Она не спрашивает моего мнения! Она там сидит и, по ходу, чувствует себя прекрасно! А я тут умираю! Умираю, Феликс! — Ты не умираешь. Ты просто устал. — Я устал! Я очень устал! У меня всё болит! Спина, ноги, живот, даже волосы болят! Как могут болеть волосы?! Это же просто кератин! Но они болят! И я плачу над рекламой шампуня! — Шампуня? — Феликс поднял бровь. — Ты уже плакал над шампунем. На прошлой неделе. — Это был другой шампунь! Там была лошадь с красивой гривой, и я подумал: а вдруг у Горошинки будут волосы как у этой лошадки? Блестящие, шелковистые? И заплакал! Это нормально?! — Для тебя — да. Ты всю беременность плачешь над странными вещами. — Я не странный! Я чувствительный! — Ты плакал над тостом. — Тост был красивым! — Ты плакал над пылесосом. — Он гудел грустно! — Ты плакал над котом Хвостиком. Который плюшевый. — У него были грустные глаза! Ты не понимаешь! Феликс заржал — громко, заливисто, откинувшись назад. Чонин на заднем плане остановил музыку и что-то недовольно крикнул, но Феликс только отмахнулся. Джисон тоже засмеялся — потому что если не смеяться, то оставалось только плакать. А плакать он устал. За девять месяцев он пролил столько слёз, что хватило бы на небольшое озеро. — Ладно, — сказал Феликс, отсмеявшись и вытирая глаза. — Как начнётся — звони. Мне плевать, что будет ночь, что я буду на репетиции, что Чонин будет орать. Я приеду. Мы все приедем. — В роддом нельзя толпой, — напомнил Джисон. — Мы будем ждать снаружи. С плакатами. Хёнджин уже рисует. — Какие плакаты? — «Горошинка, выходи!» и «Джисон — наш герой!». И ещё один, с пингвином. Хёнджин сказал, что пингвин — это символ. — Пингвин — это не символ, это я. — Вот именно. Символ тебя. Джисон покачал головой, но улыбка не сходила с его губ. У него были лучшие друзья в мире. Самые безумные, самые громкие, самые преданные. И они все ждали Горошинку. Целая армия — Феликс, Чонин, Хёнджин, Сынмин, Чан, Чанбин, Минджи с её черничными кексами. Даже охранник Кан Донвон, наверное, где-то там, в своём бизнес-центре, мысленно желал ему удачи — хотя бы из профессиональной солидарности, после того как получил от беременного омеги фингал. — Слышишь, Горошинка? — прошептал Джисон, поглаживая живот. — Тебя ждёт целая армия. Выходи давай. Не заставляй дядю Хёнджина рисовать новые плакаты. У него уже краска заканчивается. Горошинка толкнулась, но не ответила. У неё были свои планы.

***

Сороковая неделя. Ровно сорок недель. Дата, которую им ставили в самом начале, в той маленькой клинике, где Джисон впервые увидел две полоски. Джисон проснулся утром и первым делом проверил — нет ли схваток? Настоящих, регулярных, тех самых, которые не перепутаешь ни с чем. Нет. Не было. Живот был на месте. Горошинка внутри лениво шевелилась — кажется, она только что проснулась и делала утреннюю зарядку. Джисон лежал в гнезде, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри закипает смесь из разочарования и облегчения. Разочарования — потому что он так ждал, так надеялся, что сорок недель — это точная цифра, обещание, которое природа обязана сдержать. Облегчения — потому что роды всё ещё пугали его до дрожи, и каждый лишний день без них был отсрочкой приговора. — Она никогда не родится, — мрачно сказал он за завтраком, ковыряя ложкой овсянку. — Я буду ходить с животом всю жизнь. Стану первым в мире вечно беременным омегой. Меня пригласят на ток-шоу. Я напишу книгу: «Как я проносил ребёнка три года и не сошёл с ума». — Ты уже сошёл с ума, — Минхо намазывал тост маслом. — Но в хорошем смысле. — В хорошем смысле не сходят с ума. С ума сходят в плохом. — Ты — исключение. Ты сошёл с ума очаровательно. — Очаровательное безумие — это всё ещё безумие. — Но с ним легче жить. Джисон буркнул что-то неразборчивое и откусил тост. Тост был с авокадо — тем самым, который он снова начал есть, потому что вкусовые причуды третьего триместра сделали очередной поворот. Авокадо теперь был другом. Врагом были яйца — от одного их запаха Джисона начинало мутить, и Минхо пришлось на время отказаться от своих любимых яиц-пашот на завтрак. Ещё врагом был жареный лук — этот запах пропитывал всю квартиру и держался часами. И зубная паста — от неё до сих пор тошнило, хотя Джисон сменил уже три марки. День прошёл как обычно — медленно, тяжело, с перерывами на поплакать над рекламой подгузников (там был младенец с такими пухлыми щёчками, что Джисон представил Горошинку и разревелся прямо в подушку), на поспать (спал он теперь урывками, по часу-полтора, потому что лежать было неудобно, сидеть — неудобно, и только полусидя в гнезде он мог забыться коротким сном), на поесть (ел он мало и часто, потому что желудок был сдавлен маткой и больше нескольких ложек за раз в него не помещалось). Минхо был на работе, но на связи — писал каждый час, спрашивал, как дела, не началось ли. Джисон отвечал смайликами и фотографиями кота Хвостика в разных позах. Кот Хвостик был его единственным собеседником в эти долгие дневные часы, и Джисон разговаривал с ним вслух, как с живым. — Знаешь, Хвостик, — говорил он, лежа в гнезде и глядя на плюшевого кота, — я устал. Я очень устал. Я девять месяцев носил этого ребёнка, и теперь она не хочет выходить. Может, ты с ней поговоришь? Ты кот. У тебя должны быть какие-то кошачьи методы убеждения. Кот Хвостик молчал, но его бусинки-глаза, казалось, говорили: «Я плюшевый. У меня нет методов. Но я здесь. И я слушаю». — Спасибо, Хвостик. Ты хороший друг. Вечером, когда Минхо вернулся с работы, они сидели на диване и смотрели кулинарное шоу. Шеф-повар орал на стажёра за неправильно взбитые белки, и Джисон впервые за долгое время не плакал — просто смотрел и даже иногда комментировал. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я жалею, что мы не сделали фотосессию. — Какую фотосессию? — Беременную. Настоящую, с фоном, со светом. Я хотел в кошачьих ушках, а ты с хвостом. Мы всё откладывали и откладывали, и вот — сорок недель. Уже поздно. Живот скоро исчезнет, и у нас не останется красивых фотографий. — Не поздно, — Минхо взял телефон. — Мы можем сделать это прямо сейчас. — Сейчас? — Джисон оглядел себя: растянутая футболка с пятном от клубники, волосы, не видевшие расчёски со вчерашнего дня, отёчные щиколотки, торчащие из-под пледа. — Я выгляжу как пингвин-переросток после драки. — Ты выглядишь прекрасно. Иди надевай ушки. — Минхо... — Иди. Это для истории. Для Горошинки. Чтобы она знала, какими мы были до её рождения. Джисон поколебался, а потом перевалился в спальню — медленно, держась за стены, — достал из шкафа ободок с чёрными кошачьими ушками и надел. Ушки сидели криво — одно выше другого, — но в этом был свой шарм. Минхо тем временем нашёл тот самый хвост на липучке, который Джисон когда-то прикрепил ему на брюки в знак мести за уход на работу. Он прицепил хвост к своим домашним штанам и встал рядом с Джисоном перед зеркалом. — Мы выглядим как два идиота, — сказал Джисон, глядя на их отражение. — Мы выглядим как счастливые идиоты. Есть разница. — Какая? — Счастливые идиоты улыбаются. — Я не хочу улыбаться. Я хочу родить. — Улыбнись для фото. Родишь завтра. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Джисон вздохнул и улыбнулся — не потому что хотел, а потому что Минхо смотрел на него с такой любовью, что невозможно было не ответить. Щелчок. Фото готово. На экране телефона застыли они двое: альфа с кошачьим хвостом и омега в кошачьих ушках, с огромным животом, с усталыми, но счастливыми глазами. — Я отправлю в чат, — сказал Минхо. — Не смей! — Поздно. Чат взорвался. Феликс прислал двадцать три восклицательных знака и стикер с танцующим котом. Хёнджин: Я НАРИСУЮ ЭТО. ЭТО БУДЕТ МОЙ ШЕДЕВР. НЕТ, МОЙ ВЕЛИКИЙ ОПУС. Я НАЗОВУ ЭТО "ПИНГВИН И ХВОСТ". Сынмин: Ушки огонь. Хвост тоже. Когда рожать? Чан: Минхо, у тебя хвост. Ты в курсе? Чанбин: Какие милые! Горошинка, посмотри на своих пап! Они прекрасны! Чонин, который редко писал в чат, прислал короткое: Чонин: Это лучшее фото в истории чата. И я не шучу. Джисон смеялся, читая сообщения, и на секунду забыл о тяжести в животе, о боли в пояснице, о страхе перед родами. Вот оно — счастье. Не идеальное, не глянцевое, не такое, как в инстаграме у блогеров с идеальными животами и безупречным макияжем. А настоящее — с кошачьими ушками, хвостом на липучке, пятном от клубники на футболке и друзьями, которые пишут «когда рожать» каждые пять минут. — Я люблю тебя, — сказал он Минхо, откладывая телефон. — Я тебя тоже. — И я люблю наших друзей. Даже когда они бесят. — Особенно когда они бесят. — Да. Особенно тогда. Ночь на сорок первую неделю началась как обычно. Джисон лежал в гнезде полусидя (четырнадцать подушек, три пледа, кот Хвостик, шарф Минхо, две его футболки, свитер и почему-то один носок — видимо, инстинкты решили, что носок тоже нужен), Минхо спал рядом, обнимая его одной рукой. За окном шёл дождь, тихо барабанил по подоконнику, и этот звук всегда успокаивал. Боль пришла внезапно. Она была не похожа на ложные схватки — не просто напряжение, не просто каменение живота. Она начиналась где-то глубоко в пояснице, волной поднималась к животу, сжимала его так, что перехватывало дыхание, и отпускала, оставляя после себя звенящую пустоту. Джисон открыл глаза и уставился в темноту. Его сердце колотилось. Он схватил телефон с тумбочки и засёк время. Шесть минут. Следующая схватка пришла через шесть минут. И следующая — тоже через шесть. — Минхо. — он потряс мужа за плечо. Голос был хриплым, но спокойным, что удивило его самого. — Минхо, просыпайся. Минхо открыл глаза мгновенно — не сонно, не медленно, а сразу, будто и не спал вовсе. — Что? — он сел в кровати. — Схватки? — Настоящие. Шесть минут. Регулярные. Не ложные. — Шесть минут, — Минхо уже спускал ноги с кровати, нашаривая тапки. — Сумка готова. Документы готовы. Я вызываю такси. Он действовал чётко, как на военной операции, — Джисон смотрел на него и чувствовал, как страх отступает, сменяясь уверенностью. Минхо был здесь. Минхо был готов. Они справятся. Пока Минхо вызывал такси и проверял сумку в последний раз (Джисон не стал напоминать, что он проверял её уже сто раз), Джисон одевался. Это был процесс — натянуть штаны, которые не застёгивались на животе, надеть ту самую растянутую толстовку с пятном от клубники, сунуть ноги в шлёпанцы, потому что кроссовки не налезали на отечные ступни. Между схватками он дышал, как учили, — глубокий вдох, медленный выдох. Во время схваток он замирал, вцепившись в край кровати, и шипел сквозь зубы. — Я готов, — сказал он наконец, стоя в прихожей с сумкой в одной руке и котом Хвостиком в другой. — Зачем тебе кот? — Минхо уставился на игрушку. — Талисман. Он был со мной всю беременность. Он должен быть на родах. — Джисон... — Минхо. Я рожаю. Я возьму кота. Не спорь с рожеником. Минхо закрыл рот и открыл дверь. Они вышли в подъезд. Джисон шёл медленно, держась за мужа одной рукой (вторая сжимала кота Хвостика), и между схватками думал: «Вот оно. Сорок недель и один день. Горошинка решилась». В такси он сидел на заднем сиденье, откинувшись назад и дыша, как паровоз. Водитель — пожилой бета с седыми усами — нервно поглядывал в зеркало заднего вида. — Рожаем? — спросил он. — Рожаем, — подтвердил Минхо. — В мой салон? — В роддом. Поезжайте быстрее. — Быстрее нельзя, камеры. Оштрафуют. — Я оплачу штраф! — рявкнул Джисон. — ЖМИ НА ГАЗ, ДЕД! Водитель нажал на газ. Джисон застонал — очередная схватка накрыла его на повороте, и он вцепился в руку Минхо так, что останутся синяки. Минхо не жаловался. Он гладил его по спине и повторял: «Дыши, малыш, дыши, мы почти приехали, ты справляешься». — Я СПРАВЛЯЮСЬ?! — взревел Джисон. — Я НЕ СПРАВЛЯЮСЬ! Я УМИРАЮ! ЭТО ПИЗДЕЦ! — Ты не умираешь. Ты рожаешь. — ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ! Водитель прибавил скорость ещё немного. В приёмном покое их уже ждали — Минхо позвонил по дороге. Акушерка, та самая, с добрыми глазами, которую Джисон запомнил ещё с прошлых визитов, встретила их у дверей и проводила в родильную палату. Палата была светлой, с большим окном, кроватью-трансформером и фитболом в углу. На стене висели часы, и Джисон первым делом посмотрел на них: три часа двенадцать минут ночи. Горошинка решила родиться под утро. — Раскрытие четыре сантиметра, — сказала акушерка после осмотра. — Активная фаза. Будем рожать сегодня. — Сегодня, — повторил Джисон. — Господи. Сегодня. — Ты справишься, — Минхо сжал его руку. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Ты не уйдёшь. Ты будешь здесь. А я буду орать. — Ори. Тебе можно. Первые несколько часов прошли относительно терпимо. Схватки накатывали волнами — больно, но не невыносимо. Джисон дышал, как учили на курсах: глубокий вдох носом, медленный выдох ртом, «свеча» — короткие выдохи, когда боль становилась слишком сильной. Минхо держал его за руку, поправлял подушки, вытирал пот со лба влажным полотенцем. Между схватками они разговаривали. О странных вещах, которые приходят в голову только в такие моменты. О том, как назовут дочь (Ари? Соён? Ханыль?). О том, в какой детский сад она пойдёт (до этого ещё годы, но почему бы не обсудить сейчас?). О том, кто будет учить её танцевать (Феликс, конечно, а Чонин будет критиковать). О том, что скажет охранник Кан Донвон, когда узнает, что боевой пингвин родил (ничего не скажет — просто вытянется по струнке и отдаст честь). Акушерка заходила каждые полчаса, проверяла раскрытие, слушала сердцебиение Горошинки через КТГ. Сердце маленькое, быстрое — тук-тук-тук-тук. Джисон слушал этот звук и успокаивался. Его дочь была там, внутри, и боролась вместе с ним. — Пять сантиметров, — сказала акушерка. — Хорошо идём. Может, хотите в душ? Тёплая вода помогает расслабиться. — Хочу, — выдохнул Джисон. Минхо помог ему дойти до душевой. Джисон шёл медленно, опираясь на плечо мужа, и каждая схватка заставляла его останавливаться и сжимать зубы. В душевой он снял больничную рубашку, и Минхо направил струи тёплой воды ему на поясницу. — Боже, — простонал Джисон, упираясь руками в стену. — Это лучшее, что я чувствовал за последние девять месяцев. — Правда? — Правда. Вода — это жизнь. Я хочу жить в душе. Построй мне дом в душе. — Не получится. Там мало места. — Тогда просто стой здесь и лей воду мне на спину. Вечно. — Вечно не получится. У меня рука устанет. — Тогда пока не устанет. Минхо стоял и лил воду. Его рубашка промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, но он не жаловался. Он смотрел на Джисона — на его сгорбленную спину, напряжённые плечи, огромный живот, — и в его глазах была такая смесь любви, страха и восхищения, что если бы Джисон мог это увидеть, он бы, наверное, заплакал. Но Джисон не видел. Он стоял, закрыв глаза, и позволял тёплой воде делать своё дело. Через час схватки усилились. Джисон вернулся на кровать — мокрый, уставший, но немного более расслабленный. Акушерка проверила раскрытие. — Семь сантиметров. Переходная фаза. Будет больнее. — Куда уж больнее? — слабо усмехнулся Джисон. — Я и так... Он не договорил. Схватка накрыла его — не волной, а цунами. Джисон застонал, вцепившись в поручень кровати, и его дыхание сбилось. Минхо тут же оказался рядом, взял его за руку и начал дышать вместе с ним — громко, размеренно, показывая ритм. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ты справляешься. — Я... не... справляюсь... — Справляешься. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты боевой пингвин. Ты ударил охранника. Какие-то схватки — это ерунда по сравнению с охранником. Джисон засмеялся сквозь боль — смех получился хриплым, с подвыванием, но это был смех. Минхо продолжал говорить — о всякой ерунде, о смешных моментах беременности, о телефоне в холодильнике, о рамёне с шоколадным сиропом, о дурацких кексах Минджи. И за этим потоком слов боль отступала — не уходила совсем, но становилась терпимее. А потом Минхо сделал то, что увидел в каком-то видео на форуме для будущих родителей. — Повернись, — сказал он. — Давай я попробую кое-что. — Что? — Джисон посмотрел на него мутными от боли глазами. — Я видел в одном видео... партнёр подходит сзади и приподнимает живот. Говорят, это снимает часть давления с поясницы. Можно? — Можно, — выдохнул Джисон. — Только аккуратно. Минхо встал позади него, обхватил огромный живот руками и медленно, очень осторожно приподнял его вверх. Джисон замер. А потом издал звук — что-то среднее между стоном и вздохом облегчения. — Боже. Боже, Минхо. Это... это работает. — Правда? — Правда. Пояснице легче. Намного легче. Почему ты не сделал это раньше?! — Я только сегодня увидел это видео! — Ты смотрел видео про роды без меня?! — Я готовился! — Ладно... ладно, проехали. Просто держи так. Пожалуйста. Не отпускай. Минхо держал. Его руки обхватывали живот Джисона, приподнимая его ровно настолько, чтобы снять давление с поясницы, но не навредить Горошинке. Джисон чувствовал тепло его ладоней через ткань рубашки, чувствовал запах топлёного молока — теперь не резкий, не тошнотворный, а успокаивающий, как в первом триместре до того, как токсикоз все испортил. — Так лучше? — спросил Минхо. — Так намного лучше. Ты — волшебник. — Я не волшебник. Я просто посмотрел видео. — Ты — волшебник, который смотрит полезные видео. Не скромничай. Акушерка, зашедшая проверить раскрытие, одобрительно кивнула, увидев эту картину. — Отлично, — сказала она. — Давление на поясницу действительно уменьшается, когда живот приподнимают. Продолжайте. Минхо продолжал. Его руки уставали, мышцы начинали дрожать от напряжения, но он не отпускал. Джисон дышал — уже спокойнее, уже ровнее, — и чувствовал, как боль становится управляемой. Не слабее, нет. Но управляемой. Как будто кто-то дал ему пульт с кнопкой «сделать тише». Раскрытие полное. Десять сантиметров. Можно тужиться. Джисон лежал на кровати, ноги на подставках, и чувствовал, как тело требует одного — вытолкнуть, освободиться, завершить этот девятимесячный марафон. Схватки стали другими — не просто болью, а давлением, непреодолимым желанием тужиться. Акушерка командовала: «Тужьтесь! Сильнее! Ещё! Подбородок к груди!» — и Джисон тужился, рыча и матерясь. Все те слова, которые он сдерживал девять месяцев (ну, почти сдерживал), вырвались наружу. — ДАВАЙ! — кричала акушерка. — ЕЩЁ РАЗ! ГОЛОВКА УЖЕ ВИДНА! — ГОЛОВКА?! — Джисон на секунду отвлекся от боли. — У НЕЁ ЕСТЬ ГОЛОВКА?! — Есть! И волосы! Тёмные! Густые! — ТЁМНЫЕ?! КАК У МЕНЯ?! ИЛИ КАК У МИНХО?! — Не знаю! Мокрые! Тужьтесь! — БЛЯТЬ! — Джисон тужился, вцепившись в поручни кровати. — ПОЧЕМУ ЭТО ТАК ДОЛГО?! ПОЧЕМУ ОНА НЕ ВЫХОДИТ?! — Она выходит! Ещё немного! Давайте! — ДАВАЙ, ДЖИСОН! — Минхо, который до этого молча держал его за руку и поддерживал живот, вдруг закричал вместе с ним. — ДАВАЙ! ТЫ МОЖЕШЬ! ТЫ СИЛЬНЫЙ! ТЫ БОЕВОЙ ПИНГВИН! — Я НЕ ПИНГВИН! — заорал в ответ Джисон, тужась изо всех сил. — Я ЧЕЛОВЕК! ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РОЖАЕТ! ЭТО НЕ ПИНГВИНЬЕ ДЕЛО! — ХОРОШО, ТЫ НЕ ПИНГВИН! ТЫ ЧЕЛОВЕК! СИЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК! ТУЖЬСЯ! — АААААААААА! — ГОЛОВКА ВЫШЛА! — крикнула акушерка. — ЕЩЁ ОДНА ПОТУГА! ПЛЕЧИКИ! Джисон закричал — громко, протяжно, со всей силы, которую смог собрать в своем измученном теле, — и вдруг боль ушла. Не вся, но основная, давящая, распирающая боль исчезла, сменившись пустотой и облегчением. Таким огромным облегчением, что Джисон на секунду подумал — он умер и попал в рай. И тишина. А потом — звук. Тонкий, пронзительный, требовательный. Плач. Не просто плач — возмущённый крик человека, которого только что вытащили из тёплого, уютного места в холодный, яркий, шумный мир. Горошинка плакала. — Девочка, — сказала акушерка, поднимая маленькое, сморщенное, перепачканное тельце. — Здоровая девочка. Три килограмма четыреста граммов. Пятьдесят один сантиметр. Джисон смотрел на неё — на это крошечное существо с мокрыми темными волосами, сжатыми кулачками, широко открытым ртом, издающим возмущённый плач, — и плакал сам. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом, и он не мог остановиться. — Горошинка, — прошептал он. — Привет. Ты вышла. Минхо стоял рядом, сжимая его руку. По его щекам тоже текли слёзы — Джисон видел это краем глаза, но не мог оторвать взгляд от дочери. Акушерка положила ребёнка Джисону на грудь — маленькую, тёплую, живую, всё ещё плачущую, но уже тише, будто она понимала, что самое страшное позади. — Привет, — сказал Джисон, глядя на неё. Он задыхался — от слёз, от усталости, от счастья. — Я твой папа-омега. Тот, который громко матерился. Прости за это. Но ты тоже постаралась — выходить из такого тёплого места в этот бардак. Я тебя понимаю. Горошинка всхлипнула и затихла, прижавшись к его груди. Минхо наклонился и поцеловал Джисона в лоб — долгим, нежным поцелуем. Потом поцеловал мокрую макушку дочери. — Она прекрасна, — прошептал он. — Да. Она прекрасна. Мы справились. — Мы справились. — Спасибо, — Джисон повернул голову и посмотрел на мужа заплаканными глазами. — За то, что держал живот. За то, что был рядом. За всё. — Это ты справился, — Минхо покачал головой. — Я просто стоял и держал. А ты... ты совершил чудо. — Мы вместе совершили чудо. Ты и я. И Горошинка. — Горошинка, — Минхо улыбнулся сквозь слезы. — У неё теперь есть имя? — Нет, — Джисон посмотрел на дочь, которая уже засыпала у него на груди, на её крошечный нос, тёмные мокрые волосы, пухлые щёчки. — Но мы придумаем. У нас ещё есть время. — У нас вся жизнь впереди. — Вся жизнь, — повторил Джисон и закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать. Тепло маленького тела на груди. Запах — молочный, сладкий, новый. Руку Минхо в своей руке. Тишину после бури. Девять месяцев. Сорок одна неделя и один день. Токсикоз, истерики, драка с охранником, телефон в холодильнике, рамён с шоколадным сиропом, слёзы над тостом, одышка, отёки, изжога, тренировочные схватки, ложные тревоги, гнездо из шарфов и кухонных полотенец. Все это было ради неё. Ради Горошинки. И оно того стоило. Каждой секунды. Каждой слезинки. Каждого матерного слова. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон, не зная точно, к кому обращается — к дочери, к мужу или к ним обоим. — И мы тебя, — ответил Минхо и поцеловал его в висок. — Все втроём. Команда. — Команда, — Джисон улыбнулся. — Боевой пингвин, его поддержка и их Горошинка. Горошинка, будто услышав своё имя, зевнула и прижалась крепче. И в этот момент — в три часа ночи, в родильной палате, пропахшей антисептиком и счастьем, — мир стал идеальным.