Little Pea

***

Три года спустя. Апрельское солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало золотые полосы на полу гостиной. Джисон лежал на диване, забросив ноги на подлокотник, и смотрел в потолок. На его груди, свернувшись калачиком, спала Ари — трёхлетняя девочка с тёмными, как у папы-омеги, волосами, растрёпанными после беготни по парку, и с носом, который дедушка Сонхун упорно называл «фамильным носом Ли», а бабушка Сора — «точной копией носа Джисони в детстве». Спор о носе продолжался уже три года и не собирался заканчиваться. — Она уснула, — прошептал Джисон, поворачивая голову к Минхо, который сидел в кресле с ноутбуком и делал вид, что работает. На самом деле он уже минут пять просто смотрел на мужа и дочь, забыв про макеты. — Вижу, — так же шёпотом ответил Минхо. — Ты тоже чуть не уснул. — Я не спал. Я просто... медитировал. — С закрытыми глазами и посапыванием. — Это глубокая медитация. Ты не понимаешь. Минхо хмыкнул и отложил ноутбук. Он поднялся с кресла, подошёл к дивану и сел на пол рядом, оказавшись лицом к лицу с Джисоном. Ари, не просыпаясь, перекатилась с груди папы-омеги на подушку и засопела ещё громче. Её маленькая ручка сжимала кота Хвостика — того самого, который прошёл с Джисоном через всю беременность, через роды и теперь был официальным талисманом семьи. Кот Хвостик за три года порядком истрепался, его левое ухо было порвано (Ари пыталась научить его летать и запустила с балкона — хорошо, что внизу стоял Сынмин и поймал), а на боку красовалось пятно от клубничного джема, которое так и не отстиралось. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Джисон, переводя взгляд с дочери на мужа. — О том, что тебе лень вставать и готовить ужин? — Это само собой. Но я о другом. Я думаю о том, как мы встретились. Минхо моргнул. Он не ожидал такого поворота. — Мы встретились десять лет назад. — Десять лет и три месяца, — поправил Джисон. — Я считал. — Ты считал? — Конечно. Я всё считаю. Я тот самый человек, который считает месяцы и недели. Ты знал об этом, когда женился на мне. — Знал, — Минхо улыбнулся уголком губ. — И всё равно женился. — Потому что ты меня любишь. — Потому что я тебя люблю. Джисон повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на мужа — на его лицо, которое за десять лет почти не изменилось. Те же кошачьи глаза, те же острые скулы, та же родинка на крыле носа. Только в уголках глаз появились тонкие морщинки — не от возраста, от смеха. Минхо много смеялся в последние годы. Особенно когда Ари научилась ходить и начала исследовать квартиру со скоростью маленького урагана. — Расскажи мне, — попросил Джисон. — Как мы встретились. Я хочу услышать твою версию. — Ты же её знаешь. Ты там был. — Знаю. Но я хочу услышать. У тебя красивая версия. Ты рассказывал её на свадьбе, и все плакали. — Все плакали, потому что Феликс принёс острый соус и сказал, что это пунш. — Это было потом. Сначала ты сказал речь, и все плакали от умиления. Даже Чонин. А Чонин никогда не плачет. — Чонин плакал из-за соуса. — Чонин плакал из-за твоей речи! Соус был позже! Минхо засмеялся, откинув голову назад, и этот смех — тихий, глубокий — снова напомнил Джисону, почему он влюбился в этого человека. Не в альфу с идеальным запахом топлёного молока. Не в арт-директора с престижной работой. А в Ли Минхо, который смеялся так, что морщинки собирались у глаз, и который смотрел на него так, будто он — единственный человек на планете. — Ладно, — Минхо устроился удобнее, положив голову на край дивана рядом с бедром Джисона. — Слушай. Я расскажу. Но ты не перебивай. — Я никогда не перебиваю. — Ты перебиваешь постоянно. Ты перебивал меня на нашей свадьбе. — Это потому что ты неправильно назвал дату нашего первого свидания! — Я назвал правильную дату! — Ты назвал двенадцатое апреля, а наше первое свидание было одиннадцатого! — Одиннадцатого мы встретились случайно. Двенадцатого было запланированное свидание. — Случайная встреча считается! — Не считается! Это была не встреча, это было столкновение в дверях кофейни! — Столкновение в дверях кофейни — это судьба! Ари пошевелилась во сне, нахмурилась и пробормотала что-то неразборчивое. Джисон и Минхо замерли, глядя на неё, но девочка только перевернулась на другой бок, прижала кота Хвостика крепче и затихла. — Тссс, — прошептал Джисон. — Мы её разбудим. — Это ты её разбудишь. Ты споришь громче. — Я спорю громче, потому что ты неправ. — Я прав. — Ты неправ. — Джисон. — Минхо. Они уставились друг на друга, и вдруг оба одновременно засмеялись — тихо, чтобы не разбудить Ари, но искренне. Этот смех был похож на те бесчисленные перепалки, которые случались у них за десять лет: о датах, о цвете стен, о том, кто виноват, что молоко убежало, и кто последний мыл посуду. Они никогда не могли договориться, но им это и не было нужно. Споры были их способом общения. — Ладно, — снова сказал Минхо, отсмеявшись. — Давай вместе расскажем. Ты будешь поправлять меня, если я ошибусь. — Ты всегда ошибаешься. — Джисон. — Молчу! Рассказывай. Я буду сидеть тихо, как мышка. — Ты не умеешь сидеть тихо. — Умею. Я три года тренировался, пока Ари спала. Я стал мастером тишины. — Вчера ты уронил кастрюлю, пока она спала. — Это была случайность! Кастрюля сама упала! — Кастрюли не падают сами. — Эта упала. Минхо покачал головой, но улыбка не сходила с его губ. Он взял Джисона за руку — просто так, потому что мог, потому что это была его рука, и он мог держать её когда угодно. — Десять лет и три месяца назад, — начал он, — я опаздывал на встречу.

***

Десять лет и три месяца назад. Апрельский дождь шёл с самого утра — мелкий, противный, весенний дождь, который превращал улицы в серое месиво, но при этом заставлял распускаться первую зелень. Ли Минхо, двадцатилетний альфа, только что окончивший курсы графического дизайна и устроившийся на свою первую работу младшим дизайнером в рекламное агентство, стоял под козырьком кофейни «Угол» и смотрел на небо с такой ненавистью, будто это небо лично испортило ему день. У него была важная встреча. Очень важная. Первая в его карьере встреча с потенциальным клиентом, которую доверили ему, а не Чану. И он уже опаздывал. И дождь не прекращался. И зонта у него не было. И вообще всё шло не по плану. — Да что ж такое, — пробормотал он, глядя на потоки воды, заливающие тротуар. И в этот момент кто-то врезался в него с разбегу. Буквально. Как будто этот кто-то не видел ни двери, ни человека перед дверью, ни вообще ничего вокруг. Минхо пошатнулся, но устоял — альфья устойчивость, спасибо, — и автоматически схватил незнакомца за плечи, чтобы тот не упал. Незнакомец оказался омегой. Совсем молодым — на вид едва ли совершеннолетний, — растрёпанным, с мокрыми от дождя волосами и огромными испуганными глазами, которые смотрели на Минхо с таким выражением, будто это Минхо в него врезался. — Простите! — выпалил омега, пытаясь восстановить равновесие. — Я не видел... там кот... я хотел... — Кот? — переспросил Минхо, всё ещё держа его за плечи. — Там был кот! Рыжий! Он побежал под машину, и я хотел его спасти, но он оказался не под машиной, а просто перебегал дорогу, и я засмотрелся, и... — Вы засмотрелись на кота и врезались в дверь. — В вас, — поправил омега и вдруг замолчал. Его ноздри дрогнули. Он принюхался — откровенно, не скрываясь, — и его глаза расширились. — Вы пахнете, — сказал он. — Что? — Вы пахнете. Топлёным молоком. Как в детстве. Как бабушкина кухня. Как... Он замолчал, будто осознав, что говорит вслух. Его щёки — уже мокрые от дождя — залились краской. — Простите, — повторил он, отступая. — Я не должен был... это невежливо... я просто... у вас очень приятный запах. Минхо должен был сказать что-то вежливое. Что-то вроде «ничего страшного» или «бывает». Вместо этого он сказал: — А вы пахнете печеньем. Шоколадным. Свежеиспечённым. Омега уставился на него. — Вы тоже это чувствуете? — Трудно не почувствовать. Вы пахнете на всю улицу. — Я не... это не специально! У меня просто течка через неделю, и запах усиливается, и я хотел зайти в кофейню, чтобы переждать дождь, а тут кот, и дверь, и вы... — Вы сказали, у вас течка через неделю? — перебил Минхо. Омега замолчал. Его лицо стало таким красным, что Минхо почти почувствовал исходящий от него жар. — Я не должен был этого говорить, — прошептал он. — Это личное. Я просто нервничаю и говорю лишнее. Простите. Я пойду. Он развернулся, чтобы уйти, и Минхо, повинуясь какому-то импульсу — альфьему инстинкту, или простому человеческому любопытству, или чему-то ещё, чему он тогда не мог дать названия, — схватил его за руку. — Подождите. Омега обернулся. — Я Ли Минхо, — сказал Минхо. — Двадцать лет. И я тоже нервничаю. У меня важная встреча, я опаздываю, у меня нет зонта, и я не спал всю ночь, потому что готовил презентацию. И я только что сказал незнакомому омеге, что он пахнет печеньем. Это, наверное, тоже не очень вежливо. Омега смотрел на него несколько секунд. А потом улыбнулся — широко, открыто, и от этой улыбки у Минхо что-то перевернулось внутри. — Хан Джисон, — сказал он. — Восемнадцать лет. И я тоже не спал всю ночь. Не потому что готовил презентацию. Просто смотрел видео с котами и не мог остановиться. — С котами? — У меня проблема. Я зависим от котов. И от кофе. Но в основном от котов. Минхо засмеялся. Он не планировал смеяться — просто этот омега, этот Хан Джисон, говорил такие нелепые вещи с таким серьёзным лицом, что невозможно было сдержаться. — Хотите кофе? — спросил Минхо. — Я угощаю. За моральный ущерб от столкновения. — Это я в вас врезался. Это вы должны требовать компенсацию. — Я требую. В качестве компенсации — выпейте со мной кофе. — А ваша встреча? — Подождёт. — Вы сказали, она важная. — Она была важной. Теперь у меня появилось что-то более важное. Джисон покраснел ещё сильнее — Минхо видел, как краска заливает его щёки, шею, даже кончики ушей, — и пробормотал что-то неразборчивое. Но руку не выдернул. Они зашли в кофейню. Минхо заказал американо, Джисон — какао («я не пью кофе, от него у меня сердце колотится, а если я буду пить его перед течкой, то вообще умру»). Они сели за столик у окна, и Минхо позвонил Чану — сказать, что опоздает. Чан, к его удивлению, не стал кричать. Он сказал: «Хорошо, перенесём на завтра», — и повесил трубку. Минхо до сих пор помнил этот разговор. И до сих пор был благодарен Чану за то, что тот не стал задавать вопросов. Они проговорили три часа. Три часа, которые изменили всё. Джисон рассказывал о себе — ему было всего восемнадцать, он только окончил школу, жил отдельно от родителей, которые остались в Пусане, и пытался понять, чем хочет заниматься. Он говорил о своей любви к котам, о том, как однажды пытался приютить бездомного котёнка, но котёнок оказался чьим-то домашним питомцем и просто гулял, о том, что хотел бы работать с книгами, но пока не знал, как к этому подступиться. Минхо рассказывал об агентстве, о Чане, который взял его под крыло, о своих амбициях стать арт-директором когда-нибудь в будущем, о родителях и о том, как он в детстве хотел быть ветеринаром, но потом понял, что не выносит вида крови. Они оба были молодыми. У них не было ничего — ни денег, ни связей, ни чёткого плана на жизнь. Но у них было будущее, которое только начиналось. К концу третьего часа Минхо знал о Джисоне всё. И хотел знать ещё больше. — Можно я вас приглашу? — спросил он, когда они уже стояли у дверей кофейни. Дождь наконец-то закончился, и солнце пробивалось сквозь тучи, отражаясь в лужах на асфальте. — Куда? — Джисон смотрел на него снизу вверх (он был ниже на полголовы, и Минхо это почему-то умиляло). — На свидание. Настоящее. Запланированное. Без столкновений в дверях и котов. — Коты — это не минус. Коты — это плюс. — Значит, с котами. Но запланированное. Джисон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо переворачивалось внутри, — и сказал: — Завтра? Здесь же? В шесть? — В шесть. Они встретились на следующий день. И через день. И через неделю. И через месяц. Пять лет отношений пролетели как один миг. Они ссорились и мирились, учились жить вместе, спорили о цвете стен и о том, кто последний мыл посуду. Джисон устроился в издательство — сначала ассистентом, потом младшим редактором, потом полноценным контент-менеджером. Минхо рос в агентстве, получал повышения, стал ведущим дизайнером, а потом и арт-директором. Через пять лет после той случайной встречи в дверях кофейни Минхо сделал предложение — неловко, сбивчиво, уронив кольцо на пол ресторана и чуть не опрокинув стол, пока пытался его поднять. Джисон сказал «да» ещё до того, как Минхо успел договорить. Ему было двадцать три, Минхо — двадцать пять. Ещё через год они поженились — в небольшом зале, с родителями и друзьями. Через два года после свадьбы они начали пытаться завести ребёнка. Джисону было двадцать пять, Минхо — двадцать семь. И ещё через полгода — после восьми отрицательных тестов, слёз, разочарований и одного тайного похода на УЗИ — на тесте наконец-то появились две полоски. Горошинка родилась в июне, когда Джисону всё ещё было двадцать пять (день рождения у него был в сентябре). Теперь, три года спустя, Джисону было двадцать восемь, Минхо — тридцать. Ари исполнилось три года. И за эти десять лет их жизнь изменилась полностью — но любовь осталась той же.

***

Наши дни. — А потом ты прикрепил мне хвост на брюки, — закончил Минхо, возвращаясь из воспоминаний в настоящее. Ари всё ещё спала на диване, прижимая к себе кота Хвостика. Солнце за окном сместилось, и теперь золотые полосы на полу стали длиннее. В квартире пахло ужином (Минхо поставил тушить овощи перед тем, как сесть с ноутбуком) и детской присыпкой (Ари рассыпала её вчера, и они до сих пор находили белые следы в самых неожиданных местах). — Это была месть, — Джисон улыбнулся. — Ты ушёл на работу, а я остался один с токсикозом. Ты заслужил хвост. — Я заслужил хвост, — согласился Минхо. — И старушку в метро, которая спросила, не косплеер ли я. — Ты был отличным косплеером. Самым красивым косплеером в метро. — Я был единственным косплеером в метро. — Тем более. Ари пошевелилась, открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, будто пытаясь понять, где она находится. Потом она повернула голову, увидела папу-омегу и папу-альфу, сидящих рядом, и её лицо расплылось в улыбке. — Папа! — она протянула руки к Джисону. — Папа-омега! — Я здесь, Горошинка, — Джисон подхватил её на руки и прижал к себе. — Выспалась? — Мне приснился кот, — Ари потёрла глаза кулачками. — Он летал. Как птица. — Это был Хвостик? — Нет, другой. Рыжий. Он сказал, что я хорошая девочка. — Рыжий кот сказал тебе, что ты хорошая девочка? — Да. А ещё он сказал, что хочет есть. Джисон засмеялся и поцеловал дочь в макушку. Ари пахла детским шампунем и теплом — тем самым запахом, который он мечтал нюхать, когда был беременным, и который теперь был с ним каждый день. — Папа-альфа, — Ари повернулась к Минхо, — а мы пойдём в парк? — Уже поздно, солнышко. Завтра. — Обещаешь? — Обещаю. — И мороженое? — И мороженое. Если съешь ужин. — Я всегда ем ужин! — возмутилась Ари. — Я хорошая девочка! Рыжий кот сказал! — Рыжий кот не пробовал твою брокколи, — заметил Минхо. — Брокколи невкусная. — Брокколи полезная. — Полезная — это невкусная. — Это неправда. — Правда! — Ари надулась и скрестила руки на груди — точь-в-точь как Джисон, когда обижался. Минхо посмотрел на Джисона, Джисон посмотрел на Минхо, и они оба рассмеялись. — Она твоя копия, — сказал Минхо. — Нет, твоя. Она спорит так же, как ты. — Она спорит так же, как ты! — Мы оба спорим одинаково. Поэтому она спорит, как мы оба. Это генетика. — Генетика так не работает. — Работает! Я читал статью! — Ты читал статью о том, как генетически передаётся упрямство? — Да! Она называется «Почему твой ребёнок спорит: взгляд на генетику». Очень познавательная статья. — Джисон, ты выдумал это прямо сейчас. — Не выдумал! Я... — Папа-омега! — Ари дёрнула Джисона за рукав. — Папа-омега, а расскажи, как вы встретились! Джисон замер. Он посмотрел на Минхо, Минхо посмотрел на него. Ари смотрела на них обоих с тем требовательным выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда она хотела историю. — Ты слышала эту историю сто раз, — сказал Джисон. — Сто один! — возразила Ари. — Я хочу сто один раз! — Почему сто один? — Потому что сто раз я уже слышала. Теперь хочу новый раз. С новыми деталями. — С новыми деталями? — Минхо поднял бровь. — Какие тебе нужны детали? — Про дядю Феликса и кота! — Ари аж подпрыгнула на коленях у Джисона. — Про дядю Феликса? — Джисон удивлённо посмотрел на дочь. — При чём здесь дядя Феликс? — Ну, он же ваш друг! — Ари нахмурилась, будто объясняла очевидную вещь. — Он был на вашей свадьбе! И он стал моим крёстным! Расскажите, как вы решили, что он будет крёстным! Джисон переглянулся с Минхо. Минхо улыбнулся уголком губ. — Ну, — начал Джисон, — на самом деле это не мы решили. Это дядя Феликс решил за нас. — Как это? — Ари подалась вперёд. — Он пришёл к нам, когда ты была ещё вот такой, — Джисон показал на свой живот, — и сказал: «Я буду крёстным. Это не обсуждается. Я уже купил подарок и записался на курсы по уходу за младенцами». А мы даже не успели ничего сказать. — Он записался на курсы? — Ари хихикнула. — Да. И провалил экзамен по пеленанию. Но всё равно стал твоим крёстным. Потому что он тебя очень любит. — И потому что он был рядом с твоим папой-омегой всю беременность, — добавил Минхо. — Приезжал, когда папе было плохо. Привозил еду. Успокаивал, когда папа плакал. И пообещал, что всегда будет рядом с тобой. — И он сдержал обещание, — закончил Джисон. — Дядя Феликс — твой крёстный. И он очень, очень тебя любит. Даже если иногда слишком громкий. — Дядя Феликс — лучший крёстный в мире! — заявила Ари. — Он вообще-то единственный крёстный в мире, — заметил Минхо. — Значит, он и лучший, и единственный! Это ещё круче! А теперь про кота! — Мы рассказывали про кота. — Расскажите ещё! Он был рыжий? Как в моём сне? — Он был рыжий, — подтвердил Джисон. — Очень рыжий. И очень быстрый. — И он бежал под машину? — Нет, он не бежал под машину. Он просто перебегал дорогу. — А папа-омега думал, что он бежит под машину, и побежал его спасать! — И врезался в дверь кофейни, — закончил Минхо. Ари захихикала. Она смеялась точно так же, как Минхо — запрокидывая голову и зажмуриваясь. Джисон смотрел на неё и чувствовал, как сердце разбухает в груди, становясь слишком большим для рёбер. — А потом папа-альфа сказал, что папа-омега пахнет печеньем! — продолжала Ари, явно наслаждаясь историей. — И папа-омега смутился! — Я не смутился, — возразил Джисон. — Смутился! Папа-альфа говорил! У тебя были красные щёки! — Папа-альфа преувеличивает. — Ничего я не преувеличиваю, — Минхо усмехнулся. — У тебя были щёки цвета спелого помидора. Я думал, ты сейчас взорвёшься. — Я не взорвался! — Ты чуть не убежал. — Я не... — Убежал! — подтвердила Ари, радостно хлопая в ладоши. — Ты хотел убежать, а папа-альфа тебя поймал! Джисон вздохнул и обречённо посмотрел на мужа. — Ты рассказываешь ей это каждый раз с новыми преувеличениями. Скоро она будет думать, что я пытался сбежать через окно. — Через окно было бы эффектнее, — заметил Минхо. — Через окно! — Ари была в восторге. — Папа-омега хотел убежать через окно, как супергерой! — Я не супергерой. — Ты супергерой! Ты боевой пингвин! Джисон замер. Он перевёл взгляд на Минхо. — Ты научил её этому слову? — Я, — Минхо даже не пытался отрицать. — Она спросила, почему на старой фотографии у тебя такой большой живот, и я сказал, что ты был боевым пингвином. — Я был беременным. Не пингвином. — Ты сам себя так называл. — Я называл себя так в шутку! — А я запомнил. — И рассказал дочери! — Теперь это семейная легенда. Прими это. Джисон застонал и уткнулся лицом в волосы Ари. Девочка пахла шампунем, теплом и детством — лучший запах в мире, даже лучше, чем топлёное молоко. Она хихикала, явно довольная произведённым эффектом. — Папа-омега — боевой пингвин, — заявила она. — А папа-альфа — поддержка боевого пингвина. — Это я её тоже научил, — признался Минхо. — Я догадался. — А я кто? — Ари подняла голову и посмотрела на них по очереди. — Я тоже пингвин? — Ты Горошинка, — Джисон чмокнул её в нос. — Самая лучшая Горошинка в мире. — Я не хочу быть Горошинкой! Я хочу быть пингвином! — Будешь пингвином, когда вырастешь. — Когда я вырасту? — Когда станешь большой и сильной. Как папа-омега. — Папа-омега не сильный, — Ари нахмурилась. — Папа-омега устаёт и просит папу-альфу носить его на руках. Минхо заржал. Джисон посмотрел на него с выражением «ты предатель», но Минхо только развёл руками. — Она наблюдает, — сказал он. — Дети всё видят. — Я не прошу носить меня на руках! — возмутился Джисон. — Я прошу... иногда... помочь дойти до спальни. Когда у меня болит спина. — Ты просил донести тебя до ванной вчера, — напомнил Минхо. — Потому что я споткнулся об игрушку! — Ты не споткнулся, ты запнулся. — Это одно и то же! — Папа-омега запнулся об игрушку! — закричала Ари радостно. — Как улитка! — Я не улитка! — Улитка-пингвин! — Минхо, забери у неё это слово! — Какое? Улитка или пингвин? — Оба! — Поздно, — Минхо развёл руками. — Словарный запас уже сформирован. Джисон застонал и снова уткнулся в волосы дочери. Ари смеялась, и её смех — звонкий, заливистый, на полквартиры — заполнял комнату, как солнечный свет. Через полчаса, когда Ари наконец убежала в свою комнату играть с котом Хвостиком и новым набором пластиковых зверей (подарок Феликса на день рождения, который тот выбирал три недели и в итоге купил самый большой набор, «потому что Горошинка достойна лучшего»), Джисон и Минхо остались в гостиной вдвоём. — Знаешь, — сказал Джисон, глядя на дверь детской, — я помню, как думал, что не справлюсь. Во время беременности. Когда была депрессия. Я думал, что я плохой родитель. Что я не смогу. — Ты справился, — Минхо взял его за руку. — Мы справились. Вместе. Ты и я. — И все наши друзья. И родители. И даже охранник Кан Донвон, который до сих пор, наверное, вздрагивает при слове «пингвин». — Он прислал нам открытку на день рождения Ари, — напомнил Джисон. — С извинениями. — Я помню. «Поздравляю с днём рождения вашу дочь. Простите, что не пускал вас в здание три года назад. Кан Донвон». Самая странная открытка в нашей коллекции. — Она висит на холодильнике. — Я знаю. Ты повесил. — Это исторический документ! Он свидетельствует о моей победе! — Ты поскользнулся и случайно ударил его локтём. — Это была стратегическая случайность! Минхо засмеялся и притянул Джисона к себе. Они сидели на диване, обнявшись, и смотрели, как за окном темнеет апрельское небо. В детской Ари разговаривала с игрушками — она рассказывала им историю о том, как её папа-омега и папа-альфа встретились в кофейне много лет назад. — ...а потом папа-омега захотел убежать через окно, но папа-альфа его поймал, и они поженились, и родилась я! — донеслось из детской. — Я не пытался убежать через окно, — прошептал Джисон. — Теперь это часть легенды, — так же шёпотом ответил Минхо. — Смирись. Джисон вздохнул и прижался крепче. — Знаешь, что я хочу? — спросил он. — Что? — Я хочу ещё одного. Минхо замер. Он отстранился и посмотрел на Джисона — внимательно, серьёзно, будто пытаясь понять, шутит он или нет. — Ещё одного ребёнка? — Да. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я говорил тебе об этом три года назад, в первую ночь после роддома. И я не передумал. Минхо молчал. Потом взял лицо Джисона в ладони и поцеловал — нежно, медленно, с привкусом вечернего чая и любви. — Ты помнишь, как тебе было тяжело? — спросил он, отстранившись. — Токсикоз, депрессия, отёки, боль? — Помню. — И ты всё равно хочешь. — Да. Потому что это того стоило. Каждая секунда. Каждая слезинка. Каждый матерный крик в роддоме. Оно того стоило, Минхо. Посмотри на неё. — Джисон кивнул в сторону детской, откуда доносился голос Ари, которая теперь, кажется, учила игрушечного жирафа летать. — Она — лучшее, что с нами случилось. И я хочу ещё. Минхо смотрел на него несколько секунд. А потом улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Ладно? — Ладно. Давай попробуем. Ещё одного. Может быть, на этот раз будет мальчик. — Или ещё одна девочка. — Или двойня. — Двойня? — Джисон побледнел. — Я не готов к двойне. — Шучу, — Минхо чмокнул его в нос. — Но если будет двойня — мы справимся. Мы всегда справляемся. — Мы всегда справляемся, — эхом повторил Джисон. Из детской донёсся грохот, а затем — возмущённый крик Ари: «Жираф не хочет летать! Папа-омега! Жираф боится высоты!» Джисон вздохнул и начал подниматься с дивана. — Иди, — Минхо легонько подтолкнул его. — Тебя зовёт жираф. — Это ты научил её, что жирафы могут летать! — Это была твоя идея! Ты сказал: «Давай расскажем ей, что жирафы — это такие лошади с крыльями»! — Я пошутил! А ты рассказал ей это как научный факт! — Она спросила! Я не мог ей врать! — Ты рассказал ей, что жирафы летают! Это и есть враньё! — Это творческая интерпретация фактов! — ПАПА-ОМЕГА! — снова закричала Ари из детской. — ЖИРАФ СОГЛАСИЛСЯ ЛЕТАТЬ, НО ЕМУ НУЖЕН ШЛЕМ! ГДЕ ШЛЕМ?! — У нас нет шлема для жирафа! — крикнул Джисон в ответ. — Тогда он не полетит! Он ответственный жираф! Минхо заржал в голос. Джисон посмотрел на него с выражением бесконечной усталости. — Это твоя дочь, — сказал он. — Наша дочь, — поправил Минхо. — Ответственный жираф. В три года. Кто её этому научил? — Наверное, Чонин. Он всегда говорит про ответственность. — Чонин учит ответственности на танцах. При чём здесь жирафы? — Не знаю. Но это работает. Из детской снова донёсся голос Ари, которая теперь, кажется, инструктировала жирафа по технике безопасности. Джисон вздохнул и направился к двери. — Я пойду к ней, — сказал он. — А ты доставай ужин. И не забудь... — Брокколи? — Минхо улыбнулся. — Брокколи, — подтвердил Джисон. — И скажи жирафу, что шлем мы купим завтра. — У нас нет шлема для жирафа. — Значит, купим. Или Хёнджин нарисует. Он рисовал открытки с аистом и фруктами — пусть теперь рисует шлем для жирафа. У него талант. — Хёнджин сейчас в Токио. У него выставка. — Тогда позвоню Сынмину. Он что-нибудь придумает. — Сынмин скажет, что жирафам не нужны шлемы, потому что у них длинная шея и центр тяжести... — Я не буду спорить с Сынмином о физике жирафов! — перебил Джисон. — Просто... просто найди шлем. Для игрушечного жирафа. Чтобы наша дочь была счастлива. Минхо отдал честь. — Будет сделано. — Ты издеваешься. — Ничуть. Джисон покачал головой и скрылся в детской. Оттуда тут же донеслись радостный визг Ари и её сбивчивый рассказ о том, как жираф учился летать, как он боялся высоты, но папа-омега пришёл и всё исправил. Минхо остался в гостиной. Он смотрел на закрытую дверь детской, слушал голоса мужа и дочери и чувствовал, как внутри разливается тепло. Десять лет назад он стоял под дождём у кофейни и думал, что опоздал на важную встречу. Он не знал, что настоящая важная встреча ждала его прямо там — в дверях, куда через минуту врежется растрёпанный омега с глазами, полными паники из-за какого-то рыжего кота. Десять лет. Целая жизнь. И всё только начиналось. Он встал с дивана и пошёл на кухню — доставать ужин, искать шлем для игрушечного жирафа и думать о том, как сильно он любит свою семью. Конец.