Little Pea

***

Из роддома их выписали на четвертый день. Джисон стоял на крыльце, щурясь от яркого июньского солнца, и чувствовал себя так, будто провёл в больнице не четыре дня, а как минимум месяц. В одной руке он держал переноску с Горошинкой, в другой — кота Хвостика, которого Минхо все-таки привез в роддом на второй день после долгих препирательств («она спросила, где кот!» — «она не могла спросить, ей день от роду!» — «она посмотрела на меня так, будто спросила!»). Минхо тащил сумку с вещами и букет цветов от друзей. — Ну что, — сказал Джисон, вдыхая свежий воздух, — мы родители. Официально. С документами. — Мы родители, — Минхо остановился рядом и тоже посмотрел на небо, будто видел его впервые. — Как самочувствие? — Как будто меня переехал грузовик. Но грузовик был вежливый — извинился и подарил дочь. — Это был не грузовик. Это был я. — Ты был поддержкой грузовика. Разница небольшая. Минхо фыркнул и помог ему спуститься по ступенькам. Джисон всё ещё ходил медленно, держась за поясницу, но живот уже не мешал, и это было непривычно. Он то и дело опускал глаза вниз, проверяя, где его привычный арбуз, — и каждый раз удивлялся, что арбуза нет. Только мягкий, всё ещё не пришедший в форму живот, скрытый свободной футболкой. Такси ждало у ворот. Тот же пожилой бета, что вёз их в роддом, сидел за рулём и при виде Джисона расплылся в улыбке. — Родили? — спросил он, выходя из машины, чтобы помочь с вещами. — Родили. — Девочка? — Девочка. — Хорошая девочка. Не орала в моём салоне. Я боялся, что роды начнутся прямо там. — Я тоже боялся, — признался Джисон. — Но она подождала. — Вежливая девочка. Вся в папу. Джисон не стал уточнять, в какого именно папу. Он просто улыбнулся и забрался на заднее сиденье, придерживая переноску. Горошинка спала, причмокивая во сне губами, и выглядела такой безмятежной, будто не она три дня назад перевернула их жизнь с ног на голову. У подъезда их ждали. Джисон ожидал, что кто-то из друзей захочет встретить, но не ожидал, что этот кто-то превратится в целую делегацию. Феликс стоял на тротуаре с воздушными шарами в форме сердечек. Чонин держал плакат «Добро пожаловать домой, Горошинка!», нарисованный, судя по художественным изыскам, Хёнджином. Сам Хёнджин стоял рядом и нервно теребил край свитера, а Сынмин держал в руках термос и бумажные стаканчики. — СЮРПРИЗ! — заорал Феликс так громко, что Горошинка вздрогнула во сне, но, к счастью, не проснулась. — Тише! — зашипел Джисон. — Ты разбудишь ребёнка! Что за делегация? Вы тут с ночи стоите? — Мы приехали час назад, — Сынмин вручил ему стаканчик с травяным чаем. — Феликс сказал, что если мы опоздаем, он нам этого не простит. — Я сказал, что если вы опоздаете, я вас убью, — поправил Феликс. — Это разные вещи. — Это не разные вещи, это угроза, — заметил Чонин, всё ещё держа плакат. — Это мотивация. — Это угроза, замаскированная под мотивацию. — Работает же! Джисон засмеялся, и это движение отозвалось болью в швах — он всё ещё помнил о них, хотя врач сказал, что заживление идёт хорошо. Минхо, заметив его гримасу, тут же подхватил переноску, освобождая руки. — Давайте зайдём в дом, — сказал он. — Джисону нужно сесть. — Мне нужно лечь, — возразил Джисон. — И не вставать неделю. — Значит, ляжешь. Мы всё организуем. Они поднялись в квартиру — целая процессия: Джисон, опирающийся на Минхо, Феликс с шарами, которые били его по голове при каждом шаге, Чонин с плакатом, Хёнджин с пакетом подарков и Сынмин с термосом. Соседка с четвертого этажа выглянула в глазок и, кажется, решила, что началось какое-то шествие. Квартира встретила их тишиной и запахом дома. За четыре дня отсутствия здесь ничего не изменилось — только пыль на подоконнике и завядший цветок на кухне, который Минхо забыл полить. Джисон прошёл в спальню, рухнул в гнездо (которое Минхо, оказывается, перестроил перед их приездом — добавил новые подушки и почему-то еще один шарф) и закрыл глаза. — Я дома, — прошептал он. — Господи. Я дома. Горошинка, которую Минхо вынул из переноски и положил в детскую кроватку, стоявшую рядом с гнездом, тихо засопела. Она проспала всю дорогу, всю встречу с друзьями и теперь, кажется, не собиралась просыпаться ещё час. — Она вообще живая? — с сомнением спросил Феликс, заглядывая в кроватку. — Живая, — Минхо кивнул. — Просто спит. Она много спит. — Она младенец. Они все спят. — Когда не орут, — добавил Чонин. — Когда не орут, — согласился Минхо. Горошинка, будто услышав, что говорят о ней, нахмурилась во сне и сжала кулачок, но не проснулась. Друзья рассредоточились по квартире. Феликс вызвался готовить обед («я умею варить рамён!» — «Феликс, это не готовка» — «это готовка, просто быстрая!»). Чонин взялся разбирать сумку из роддома, аккуратно складывая вещи в стирку. Хёнджин достал альбом и начал рисовать — он сказал, что хочет запечатлеть первый день Горошинки дома. Сынмин заваривал чай и следил, чтобы у всех были полные кружки. Джисон смотрел на этот хаос из своего гнезда и чувствовал, как внутри разливается тепло. У него была семья. Не только Минхо и Горошинка. Все эти люди — шумные, безалаберные, любящие — тоже были его семьей. — Спасибо, — сказал он, когда Феликс принёс ему кружку с чаем. — За всё. За шары, за плакат, за то, что встретили. — Ты бы сделал для нас то же самое, — Феликс пожал плечами. — Ты наш друг. Ты родил человека. Это надо отметить. — Я родил человека, — повторил Джисон. — Звучит дико. — Выглядит тоже дико. Но в хорошем смысле. Через час приехали родители Минхо. Сонхун ворвался в квартиру с контейнерами домашней еды — суп из морской капусты, традиционное послеродовое блюдо, которое он готовил два дня. Ли Хёнсу держал в руках букет цветов и выглядел так, будто сам вот-вот расплачется. — Джисони! — Сонхун обнял его, осторожно, помня о швах. — Ты молодец. Ты такой молодец. Где моя внучка? — В кроватке. Спит. — Она прекрасна, — Сонхун уже стоял над кроваткой, прижав руки к груди. — Ли Хёнсу, иди сюда! Посмотри на неё! У неё твой нос! — У неё нет моего носа, — Хёнсу подошёл и склонился над кроваткой. — У неё нос Джисона. Маленький и аккуратный. — У неё твой нос в миниатюре. Присмотрись. — Это нос Джисона. — Это наш нос. Общий. Семейный. Джисон слушал их перепалку и улыбался. Он знал, что споры о том, на кого похожа Горошинка, будут продолжаться ещё долго. У него было чувство, что это только начало. Родители Джисона приехали через час. Они примчались из Пусана на скоростном поезде, как только узнали, что их выписали. Хан Сора, мама Джисона, вплыла в квартиру с пакетами детской одежды — она, кажется, скупила половину детского отдела. — Джисони! — она обняла его, и Джисон почувствовал, как её плечи дрожат. — Я так волновалась. Я не спала три ночи. Ты как? Всё прошло хорошо? — Всё прошло отлично, мам. Я матерился, как сапожник, но Горошинка родилась здоровой. — Ты матерился? — Сора отстранилась и посмотрела на него с притворным ужасом. — При ребёнке? — Она не поймёт. Она только что вышла. — Они всё понимают. У них душа чистая. — Мам, ей четыре дня. — Четыре дня — это уже личность. Джисон вздохнул и позволил матери обнять себя ещё раз. Он знал, что спорить бесполезно. У его мамы были свои представления о воспитании, и Горошинке предстояло стать объектом пристального внимания Соры и Сонхуна, которые уже сейчас спорили, чей нос она унаследовала. Первый вечер дома прошёл в суете. Друзья уехали ближе к восьми, оставив после себя гору подарков (Хёнджин нарисовал ещё одну открытку — «Горошинка дома», с крошечной девочкой в окружении подушек), родители — ближе к десяти, взяв обещание звонить каждый день и присылать фотографии. Когда за последним гостем закрылась дверь, в квартире наступила тишина. Джисон лежал в гнезде, прижимая к себе Горошинку — она только что проснулась для кормления и теперь снова засыпала, насытившись. Минхо сидел рядом, гладил его по волосам и смотрел на дочь. — Мы одни, — сказал Джисон. — Впервые за весь день. — Да. Одни. — Это странно. Я привык, что вокруг толпа. — Толпа будет завтра. И послезавтра. И через неделю. — Знаю. Но сейчас... просто мы. Ты, я и она. — Наша семья. — Наша семья, — повторил Джисон и улыбнулся. — У нас есть семья, Минхо. Настоящая. Со своим человеком. — С Горошинкой. — С Горошинкой. Кстати, нам всё-таки нужно выбрать имя. Ей четвёртый день, а мы всё ещё зовем её Горошинкой. Минхо лёг рядом, прижался к боку Джисона и посмотрел на спящую дочь. — Ари, — сказал он. — Мы хотели Ари. — Или Соён. Или Ханыль. — Ари-Соён? Двойное имя? — Звучит как название косметического бренда, — Джисон усмехнулся, вспомнив их старый спор. — Тогда просто Ари. Ари Ли. Красиво и просто. — Ари, — Джисон попробовал имя на вкус. — Ари. Да. Ей подходит. — Значит, Ари? — Ари. — Джисон наклонился и поцеловал дочь в лобик. — Слышишь, Горошинка? Теперь ты Ари. Ари Ли. Ли Ари. И мы тебя очень любим. Ари не ответила. Она спала, причмокивая во сне, и её крошечные пальчики сжимались и разжимались в такт дыханию.

***

Ночью Ари проснулась в три часа. Джисон, который спал чутко, как зверь, услышал её плач первым. Он открыл глаза, откинул плед и потянулся к кроватке, но Минхо уже встал. — Я сам, — сказал он. — Лежи. — Ей нужно кормление. — Я принесу её тебе. Он взял Ари на руки — неуклюже, но старательно, поддерживая головку, как учила акушерка, — и передал Джисону. Девочка тут же зачмокала, ища грудь, и Джисон, расстегнув рубашку для кормления, прижал её к себе. Минхо сел рядом и смотрел на них. Джисон кормил дочь и чувствовал, как усталость смешивается с нежностью. Это было странное ощущение — его тело всё ещё восстанавливалось после родов, швы болели, мышцы ныли, но в то же время он был наполнен до краев. Любовью. Спокойствием. Счастьем. — Знаешь, — сказал он, глядя на Ари, — я думал, что будет труднее. — Труднее? — Минхо поднял бровь. — Ты орал матом восемь часов. Ты плакал над рекламой шампуня. — Это было во время беременности. А я про сейчас. Про то, что после родов. Я думал, будет сложнее. — Ещё будет. Это только четвёртый день. — Знаю. Но пока... пока я справляюсь. — Ты справляешься, — Минхо поцеловал его в висок. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Ты говорил это на родах. — Потому что это правда. Ари закончила есть и заснула прямо на руках у Джисона. Он передал её Минхо, который уложил дочь обратно в кроватку, укрыл одеяльцем и поправил кота Хвостика, сидевшего на страже рядом. Потом вернулся в гнездо и обнял Джисона. — У нас дочь, — прошептал он в темноту. — У нас дочь, — эхом отозвался Джисон. — Ари Ли. — Ари Ли. Красивое имя. — Ты его придумал. — Мы придумали его вместе. Они лежали, обнявшись, и слушали тишину. За окном шумел ветер, где-то вдалеке гудела машина, и в квартире пахло детской присыпкой, молоком и счастьем. — Я хочу ещё одного, — вдруг сказал Джисон. Минхо замер. — Что? — Не сейчас. Через пару лет. Но я хочу. Несмотря на всё — на токсикоз, на депрессию, на отеки и изжогу. Несмотря на то, что я орал матом и плакал над тостом. Я хочу ещё одного ребёнка. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Минхо помолчал, а потом засмеялся — тихо, счастливо. — Ты невозможный. — Я знаю. Но ты всё равно меня любишь. — Люблю. Больше жизни. — И я тебя. Они заснули под утро — в гнезде из четырнадцати подушек, с котом Хвостиком на тумбочке и Ари в кроватке рядом. И этот момент был таким обычным и таким волшебным, что Джисон, засыпая, подумал: вот оно. Счастье. Не идеальное, не глянцевое. Настоящее. С пелёнками, подгузниками, ночными кормлениями, визитами друзей, спорами бабушки и дедушки о носе и усталостью, от которой подкашивались ноги. Но счастье. Абсолютное, безоговорочное, бесконечное счастье.