Котёнок

15 апреля 2010 года Микки проснулся, как обычно. Никакой драмы, никакого чуда, никакой особенно приятной причины открыть глаза — просто ещё один день, который в их доме ничем не отличался от предыдущего. Так было уже семнадцать лет подряд: одно и то же утро, одно и то же скрипучее, грязное существование, одна и та же липкая тишина, в которой всегда слышался чужой храп, чужое ворчание или чей-то пьяный стон из соседней комнаты. Микки вылез из кровати с таким видом, будто его кто-то пинком выгнал из сна, и вышел из комнаты, переступая через мусор и что-то липкое, разлитое по полу и уже успевшее высохнуть в неприятное пятно. Дом, как всегда, встречал его своим обычным свинством, запахом старья, дешёвого дерьма и вечной бедности, к которой они все давно привыкли так, будто это не жопа, а нормальная жизнь. Подняв глаза на часы, он увидел, что уже почти семь вечера. Ну да, конечно. Он снова продрых половину дня просто от скуки, от безделья, от этой тупой, вязкой пустоты, в которой даже время будто растягивалось и тухло. Наверное, Менди уже вернулась домой, пока он валялся в комнате и бессмысленно тратил часы, как обычно. Микки знал, что в их доме никто не живёт по нормальному расписанию, но всё равно каждый раз удивлялся, насколько это не похоже на жизнь нормальных людей. Здесь всё шло криво, косо, через задницу — и это уже давно никого не удивляло. Отец был в тюрьме. Опять. Его закрыли сразу после их последнего празднования Нового года, почти четыре с половиной месяца назад, и, честно говоря, Микки не видел в этом ни малейшей трагедии. Терри, как всегда, напился как свинья, полез грабить ближайший продуктовый ларёк, потому что у него, видите ли, закончилось пиво, и в очередной раз устроил из своей жизни жалкое, ублюдочное представление. Он уже ездил в тюрьму почти как к себе домой, и от этого факта становилось только тошнее. Микки почти не скучал по этому моральному уроду — не по нему, не по его рожe, не по его тяжёлому присутствию, от которого всегда хотелось сжать кулаки и разбить что-нибудь о стену. По крайней мере, Менди теперь будет в относительной безопасности без этого животного под одной крышей с ними. И это уже было хоть чем-то, пусть и маленькой, уродливой передышкой. Он лениво прошёлся по дому, оглядываясь внутри, как будто впервые замечал, в каком дерьме они живут. С каждым шагом становилось всё яснее: старые стены, грязный пол, вечный хаос, который здесь даже не пытались назвать порядком. В конце концов он оказался в гостиной и увидел Менди, которая с открытым ртом смотрела новости. Её лицо было ещё бледнее, чем обычно, особенно на фоне тёмных, грязных кудрей, которые свисали вокруг щёк почти как вороньи перья. Она сидела совершенно неподвижно, будто её кто-то втащил в этот момент насильно и теперь не давал нормально дышать. Микки фыркнул, не обратив почти никакого внимания на то, что там болтает корреспондент. Новости для него всегда были чем-то вроде фона — ещё одним голосом в мире, где и так хватает шума. Он даже не особенно вникал в экран, пока не решил просто пройти на современную для их дома кухню и достать из холодильника последнюю недопитую жестяную банку колы зеро. Холодный металл приятно лёг в ладонь, и Микки, даже не особо задумываясь, сделал несколько глотков, ощущая сухой, почти пустой вкус. Он стоял так пару секунд, когда услышал причитания сестры: она что-то нервно бубнила себе под нос, дёргаясь на диване, словно новость на экране пробила в ней дыру. Потом резко обернулась и громко, возможно даже слишком громко, крикнула: — Микки! Тот даже подавился.Ну нахера так орать, когда он стоит буквально в двух метрах от неё? Микки вытер рот рукой, чувствуя на губах липкие капли, и поднял на сестру возмущённое выражение лица — такое, которое обычно означало что-то вроде: «чё, блять, тебе надо?» Менди выглядела серьёзной. Даже слишком. Её бедность, как всегда, никуда не делась, но теперь она будто ещё и сопровождалась дрожью в руках, в голосе, во всём её теле. Она сама была похожа на натянутый провод, который вот-вот сорвётся. — Иди сюда, блять! Посмотри! Микки неохотно поплёлся к ней, внутренне уже заранее раздражённый. Ну и что такого нового могут показывать в новостях? Очередная хрень про кого-то, кого он не знает, или очередной бред про соседей, которым нечем заняться. Он подошёл ближе, а Менди тут же ткнула пальцем в экран, почти подпрыгивая на месте. — Смотри! Смотри! Это же наша соседняя улица! Я знаю этого парня, бляяя… Она охнула, прижав ладонь ко рту, пока на экране показывали небольшой домик Галлагеров, погром внутри и показания очевидцев. Картинка мелькала быстро: кривоватый ракурс, грязный коридор, сломанная мебель, лица репортёров, торопливые вставки, какие-то обрывки слов. Потом появилась старая женщина-соседка — сморщенная, как сушёный изюм, с выражением лица, будто она всю жизнь ждала момента, когда сможет вылить свою грязь на чужую беду. Она трясла головой и тараторила: — Я всё слышала, всё-всё! Они поссорились, и этот рыжий малец буквально начал рвать свою сестру! Да-да, так и было! Он, наверное, наркоман какой-то! Микки скривился. Ну конечно. Кто ещё, кроме старой сплетницы, мог бы так уверенно нести чушь про то, чего не понимает? Но прежде чем он успел что-то сказать, новостной ведущий уже начал объяснять ситуацию с таким важным видом, будто речь шла о каком-то национальном катаклизме: — Вчера, 14 апреля, примерно в три часа ночи соседи услышали странные звуки из дома обычно непримечательных соседей. Как оказалось, внутри происходило зверство, о котором и идёт речь в сегодняшнем выпуске новостей. Менди снова вдохнула так резко, будто ей не хватало воздуха, и потрясла Микки за плечи, почти впиваясь пальцами в его куртку. Её лицо стало ещё бледнее, глаза бегали по экрану, по его лицу, по всему вокруг, словно она никак не могла уложить услышанное в голове. — Ты понимаешь, Микк!? Я училась с этим уродом! Он… он свою сестру чуть не убил, понимаешь!? Больной хрен… А мне ведь его даже жалко было! Теперь понятно, что самые тихие — это самые опасные… Микки смотрел на экран уже внимательнее. Теперь ему было не до фырканья. На новостях показали дом изнутри: много крови, разбитую посуду, еду на полу, хаос, будто там действительно прошёлся кто-то, у кого внутри всё окончательно сорвалось с цепи. Ведущий продолжал говорить ровным, почти механическим голосом, а Микки стоял и слушал, и чем дальше, тем больше понимал, что это не просто какой-то городской слух. Это было серьёзно. Реально серьёзно. Потом на экране начали объяснять всю ситуацию. Молодой человек, шестнадцати лет, с тяжёлым психологическим заболеванием намеренно избегал своих препаратов, из-за чего всё привело к ссоре внутри семьи и последующему психозу. Фиона Галлагер находилась в критическом состоянии под присмотром врачей, а брат, виновник происшествия, в данный момент был уже отправлен под стражу. После этого его, как сообщили, должны были принудительно перевести в психиатрическую больницу особого строгого режима на неопределённый срок. Менди сидела, как вкопанная. Микки тоже. В комнате повисло вязкое, тяжёлое молчание, в котором даже шум телевизора вдруг стал казаться слишком громким. Всё, что только что произошло, внезапно перевернулось в голове так резко, что становилось трудно дышать. Это был тот самый странный момент, когда чужая беда врывается в твой дом через экран и уже не кажется чужой, потому что лицо, имя и улица оказываются знакомыми. И теперь вся эта история — кровь, крики, слухи, врачи, арест, психушка — переставала быть просто новостью. Она становилась реальностью. Грязной, мерзкой, настоящей. Микки медленно посмотрел на экран ещё раз, как будто надеясь, что сейчас всё объяснится по-другому, что это какая-то ошибка, что он просто не так понял. Но нет. Дом Галлагеров был именно тем самым домом. И имя тоже было тем самым. И мальчишка с рыжими волосами, о котором говорили на экране, был именно тем тихим, странным, жалким уродом, которого он знал по школе.