Котёнок

Кто бы мог подумать, что жизнь приведёт Микки именно туда, где он был сейчас. Сложно было поверить, что из того самого парня, который когда-то жил в грязном, шумном, вечно душном хаосе юга, упрямо таская за собой злость, привычку огрызаться и вечное ощущение, будто весь мир заранее настроен против него, он вообще сумеет выбраться хоть куда-то. Но вот он выбрался. Не красиво, не легко, не по щелчку пальцев — а медленно, тяжело, с тем самым мрачным упрямством, которое всегда жило в нём и не давало окончательно сдохнуть в болоте, где так и остались многие из тех, кого он знал раньше. Он с трудом закончил школу, едва-едва вытянув оценки на тройки, и, честно говоря, никто не ожидал от него чего-то большего. Микки и сам не ожидал. Учёба всегда была для него чем-то вроде нудной повинности, ещё одной скучной херни, которую надо было просто пережить, не сдохнув от скуки и не влетев в драку раньше времени. Но сестра, как это часто бывало, оказалась настойчивее, громче и, наверное, даже умнее в той части жизни, где речь шла о будущем. Она почти силой загнала его на курсы по созданию татуировок — не потому что видела в нём великого художника, не потому что верила в его талант до слёз и дрожи, а просто затем, чтобы он хоть чем-то занял руки, хоть как-то сдвинулся с места и перестал тухнуть в этом обветшалом доме, который за прошедшие пять лет стал только ветше, грязнее и безнадёжнее. — Твоя творческая жилка сгниёт вместе с этим дерьмовым домом, — вопила она ему тогда, и Микки, как обычно, только кривился, закатывал глаза и мысленно посылал её куда подальше. Но всё же пошёл. Не из благородства, не из желания стать лучше, не потому что ему вдруг открылся светлый путь. Просто в какой-то момент он устал слышать её ор. Устал от бесконечного шума старой жизни, от вечной вони, от отцовского присутствия, которое даже после всего не исчезало из памяти, будто въелось в стены, в потолок, в сам воздух. И, наверное, в глубине души Микки действительно хотел доказать хотя бы самому себе, что не обязан гнить там, откуда вышел. Пусть даже это желание приходило не как озарение, а как тяжёлое, раздражённое «ладно, блять, отстань». Жизнь, казалось, медленно тянулась, и Микки полз за ней, как человек, который не особенно верит в удачу, но всё равно не останавливается. Он цеплялся за дни, за смены, за работу, за новых клиентов, за ровный звук машинки, за запах чернил, за редкое чувство, что у него наконец-то есть что-то своё. И в конце концов оказался там, где был сейчас. Переехал в другой конец города. Подальше от отцовского дома, от его вечного гнетущего присутствия, от старых стен, которые будто всё ещё хранили в себе запах злости, алкоголя и дешёвой ярости. Подальше от дома Галлагеров — не потому что он чего-то боялся, даже несмотря на то, что Фиона давно оказалась на кладбище, когда врачи так и не сумели её выходить после того проклятого случая. Не из-за Йена, который, наверное, до сих пор гниёт за мягкими стенами больницы в тюремном блоке, где время, должно быть, растекается ещё медленнее и страшнее, чем в любом нормальном месте. Нет, не из-за этого. А потому что что-то в словах Менди тогда задело его. Не глубоко, не до слёз, не до красивого осознания и внезапного взросления. Скорее так, как задевает старый, давно забытый шрам — не больно, но достаточно, чтобы человек вдруг остановился и вспомнил, что у него вообще есть кожа, а под ней что-то живое. Что-то в нём, в этой его остаточной детской тупости, в том самом упрямом куске себя, который всегда отмахивался, огрызался и делал вид, что ему насрать, — что-то там наконец-то получило пинок под зад и вылезло из болота. Просто чтобы вдохнуть. Просто чтобы попробовать жить не по инерции, а хотя бы на полшага честнее. Микки снял небольшое жильё — однокомнатную квартиру подальше от центра, потому что даже при хорошем доходе от работы тату-мастером он всё равно оставался забитым, диковатым жителем Юга, которому было неуютно среди слишком чистых улиц, слишком ровных фасадов и слишком спокойных людей. Его квартира была маленькой, но своей. Там не было роскоши, не было изящества, не было ничего такого, что можно было бы показать как успех. Зато там была тишина. И это само по себе уже было почти роскошью. Тишина, в которой никто не орал. Тишина, в которой не хлопали двери. Тишина, в которой не нужно было ждать, что кто-то пьяный или злой ввалится в комнату и испортит тебе вечер одним своим существованием. Возможно, знакомство с новыми людьми, чистые улицы или горячая еда, которую он теперь покупал себе сам, сделали своё дело. Микки сам не сразу заметил, как стал... мягче. Не таким, чтобы начать улыбаться первому встречному или вдруг пить латте на кокосовом молоке, как какой-нибудь идиот из рекламы. Нет, ничего такого. Он по-прежнему оставался Микки — резким, колючим, не слишком разговорчивым, с лицом, на котором даже спокойствие выглядело подозрительно. Но существование здесь, вдали от прежнего ада, было другим. Спокойным. Ровным. Монотонным так, что иногда это даже пугало. Будто жизнь, которую он раньше всё время отталкивал и презирал, вдруг стала не врагом, а просто серым, устойчивым фоном. И на этом фоне Микки начал замечать в себе странные вещи. Он стал реже вспыхивать по пустякам. Реже смотреть на людей так, будто любой из них готов в следующую секунду воткнуть ему нож в спину. Реже чувствовать, что внутри всё сжимается от одной только мысли о доме, о прошлом, о той старой грязи, из которой он когда-то вылез. И это было не то мягкое, слащавое преображение, которое любят расписывать в тупых историях. Не было никакого чудесного исцеления, никакой сияющей новой версии себя. Просто он как будто стал тише внутри. Не слабее — тише. И, может быть, именно это и было самым странным. Порой Микки ловил себя на том, что сидит у себя на кухне, ест что-то горячее, купленное по дороге домой, и не чувствует привычного напряжения, которое раньше жило в нём постоянно, как вшивый сосед, от которого не избавиться. Он смотрел в окно на незнакомый район, на чужие огни, на аккуратные машины во дворе и думал, что всё это по-прежнему не делает его кем-то другим. Он не стал хорошим человеком. Не стал примерным. Не стал удобным. Но он стал человеком, который хотя бы перестал тонуть каждую минуту. И это уже казалось чем-то огромным. Иногда он вспоминал старый дом. Вспоминал грязь на полу, дешёвый шум, вечный дурдом, лица, которые давно должны были исчезнуть из памяти, но всё ещё иногда всплывали где-то на краю сознания. И каждый раз, вспоминая всё это, Микки чувствовал что-то очень странное. Не тоску, не сожаление, не ностальгию в привычном смысле. Скорее ту тяжёлую, мутную ясность, с которой человек понимает: прежняя жизнь действительно закончилась. Не потому что он захотел этого. Не потому что всё стало лучше. А потому что однажды он всё-таки ушёл достаточно далеко, чтобы обернуться и увидеть, где остались его старые тени. И всё же, даже живя здесь, в этой маленькой квартире, с новым ритмом, с новой работой, с чужими улицами за окном, Микки не чувствовал себя до конца чужим самому себе. Скорее наоборот — впервые за долгое время он начал понемногу узнавать себя. Не того, кем его пытались сделать другие. Не того, кого он сам когда-то считал неизбежным уродом с юга. А себя настоящего. Но… не могло ведь всё быть так уж хорошо слишком долго, верно? Микки сидел в своём рабочем кресле и медленно раскачивался из стороны в сторону, пока его уже не начинало подташнивать от этого тупого, упрямого движения. Он делал так неосознанно — когда нервничал, когда злился, когда в голове начинало тесно от слишком назойливых мыслей. До записи следующего клиента оставалось ещё около двадцати минут, и, по-хорошему, он должен был бы подготовить место, протереть инструменты, проверить всё ещё раз, сделать хоть что-нибудь полезное. Но вместо этого Микки снова и снова смотрел на предмет у себя в руках, будто пытался взглядом прожечь в нём дыру и понять, какого чёрта он вообще существует. Чёртова записка. Она была уже не первой. И даже не второй. Кто-то практически каждую его смену оставлял здесь эти бумажки в ящике, словно заранее знал, что именно сегодня Микки будет работать, и словно специально выбирал момент, когда он точно не сможет притвориться, будто ничего не заметил. Сначала он думал, что это тупая шутка. Потом — что кто-то решил поиграть с ним в идиотскую игру. Потом начал замечать, что в этих записках не было ничего по-настоящему опасного. Никаких угроз, никаких грязных намёков, никакой мерзкой ерунды, от которой хотелось бы сразу швырнуть всё в мусор. Наоборот. Они были слишком мягкими. Слишком аккуратными. Слишком нежными для такого человека, как он. От них веяло какой-то робкой, почти болезненной осторожностью, будто кто-то писал их дрожащей рукой, долго подбирая слова и боясь даже лишний раз надавить на бумагу. И именно это бесило Микки больше всего. Потому что он не понимал, что с этим вообще делать. Нормальные люди либо пишут хрень с угрозами, либо стараются подкатить к тебе в лоб, либо в открытую лезут с тупыми фразами и самодовольными ухмылками. А тут были эти записки — тихие, почти стыдливые, как будто кто-то каждый раз подходил к самой границе его жизни и тут же отступал, не решаясь зайти дальше. Микки даже не общался ни с кем, кроме работы и клиентов. Он не замечал, чтобы кто-то из них мог оказаться настолько странным, настолько навязчивым, чтобы тайно подбрасывать ему эти клочки бумаги. И всё же записки появлялись снова. Слишком часто, чтобы это можно было списать на случайность. Слишком упорно, чтобы просто забыть. И это медленно, но верно въедалось ему под кожу, вызывало раздражение, любопытство и какое-то неприятное, липкое ожидание, от которого невозможно было нормально сосредоточиться. Микки взял телефон, чтобы в очередной раз позвонить Менди. Он делал это часто. Почти по привычке. Когда у него что-то шло через жопу, а это происходило, честно говоря, чаще, чем когда всё было нормально, он звонил сестре и начинал ворчать, бурчать, сбивчиво рассказывать всё подряд, иногда даже не дожидаясь её ответа. Менди была одной из немногих людей, с кем он мог говорить без особого притворства, без этой постоянной необходимости держать лицо и выглядеть сильнее, чем он чувствовал себя на самом деле. Она знала его слишком давно, чтобы всерьёз удивляться любым его загонам. И, наверное, именно поэтому Микки снова набрал её номер — почти автоматически, с тем раздражённым выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда мир начинал вести себя слишком странно. Гудки тянулись медленно. Микки постучал пальцами по подлокотнику кресла, уставившись в пол. В голове у него всё ещё крутилась записка. Чужой почерк. Чужие мягкие слова. Чужая настойчивость, от которой становилось не по себе. Он не хотел признавать, но что-то в этом его действительно цепляло. Не потому что ему было приятно — по крайней мере, не в том простом смысле, в каком это бывает у нормальных людей. А потому что кто-то, похоже, видел его иначе. Не как грубого придурка, не как вспыльчивого тату-мастера, не как парня, к которому лучше не лезть. А как кого-то, кому можно писать вот такие дурацкие, почти трепетные слова. И это было, блядь, подозрительно. Наконец Менди взяла трубку, и Микки сразу же, даже не поздоровавшись, выдохнул в раздражении: — Менди, у меня опять эта хрень в ящике появилась. Он замолчал на секунду, стиснув челюсть, потом посмотрел на записку ещё раз, будто та могла в ответ что-то объяснить. — И да, прежде чем ты начнёшь орать, я ничего не делаю. Просто говорю тебе, что это уже реально начинает бесить. Пауза на другом конце была почти такой же привычной, как и его звонок. Потом, конечно, последовало бы её ворчание, вопросы, подколы, может, даже совет не делать из мухи слона. Но Микки уже чувствовал, как внутри поднимается это знакомое, неприятное напряжение — не злость и не страх, а что-то посередине. Словно под гладкой, размеренной жизнью, к которой он только-только начал привыкать, уже снова шевелилось что-то кривое и не до конца понятное. И, как назло, именно в этот момент он снова посмотрел на записку. Аккуратная бумага, ровные строчки, слишком нежный тон, будто кто-то специально пытался дотронуться до него не руками, а словами. И Микки вдруг поймал себя на мысли, что хочет узнать, кто это. Не из вежливости. Не из любопытства даже. А потому что его начало по-настоящему раздражать то, как сильно эти короткие письма пробираются под кожу, не спрашивая разрешения. Он откинулся на спинку кресла и тяжело выдохнул. Нет, ну серьёзно. Только не это. Только не снова какая-то новая хрень, которая влезает в его жизнь в самый неудобный момент и отказывается вести себя нормально.