Майк, очнись!

29 мая 1988 года

Воздух в комнате Джонатана был горьковатым и сухим: застоявшаяся пыль, картон и химическая кислота проявителя — вперемешку с ночной прохладой, которая просачивалась сквозь неплотно закрытые рамы. Повсюду громоздились стопки потрепанных пластинок, книги с загнутыми страницами и глянцевые прямоугольники фотоснимков, на которых тусклый свет настольной лампы выхватывал блеклые силуэты Хоукинса. Уилл стоял в дверях уже минуты две, боясь нарушить эту сосредоточенную тишину, и просто смотрел на брата, нависшего над столом. — Ты сейчас дыру во мне прожжешь, — негромко сказал Джонатан. Он не повернулся, но его голос, хриплый от долгого молчания, мгновенно разрушил оцепенение. Уилл вздрогнул, сжав пальцами деревянный косяк. — Я не… — Заходи. Джонатан наконец обернулся. Его лицо как всегда было бледным, под глазами залегли темные круги, но взгляд — этот особенный, старший, всевидящий и бесконечно терпеливый братский взгляд — оставался абсолютно спокойным. Уилл прошел вглубь комнаты и сел на его кровать, поджав колени ближе к себе. Железные пружины под матрасом издали короткий, жалобный скрип и затихли. Несколько секунд они оба молчали. Джонатан снова повернулся к столу, и Уилл почувствовал мимолетную благодарность: говорить в спину, не сталкиваясь взглядами, гораздо проще. Это было что-то похожее на негласную систему безопасности. — Ты ко мне по делу или… так? Решил вспомнить своего любимого брата? Давно не заходил. — По кое-какому делу… — У тебя все нормально? Голос какой-то… — Джонатан держал пленку за края, рассматривая кадр на просвет против окна. — Не знаю, — Уилл потянул застрявшую нитку из шерстяного края одеяла. — Я тут подумал… Можно задать тупой вопрос? — Задавай. — А если тебе нравится кто-то… — он не поднимал глаз от своих пальцев, внезапно показавшихся ему чужими и слишком белыми. — …кто не должен? Что с этим делать? Слова, которые он так долго носил в себе, вслух прозвучали жалко, стыдливо, точно тайный сор, который он зачем-то вывалил на чистый пол комнаты. Джонатан даже не обернулся. Он лишь задумчиво повел широким плечом под плотной рубашкой, словно Уилл спросил его о погоде или о домашнем задании. — Это в первую очередь зависит от того, насколько этот человек мудак. Ты же понимаешь, о чем я? Уилл издал короткий, нервный смешок и сразу попытался его скрыть в глухой тишине комнаты. Джонатан после этого звука медленно повернулся на стуле, лицом к нему. Он посмотрел в упор, с тем въедливым, глубоким вниманием, с каким обычно изучал едва заметные детали в своих негативах. В его лице не было ни тени брезгливости, ни секунды замешательства — только зрелая печаль человека, который слишком быстро научился читать между строк. — Это парень? — Да. Без промедления выдохнул Уилл. Он заставил себя поднять глаза и встретиться с братом взглядом, не готовый ни к чему, ожидая, что стены дома сейчас рухнут или случится что похуже. Ничего не произошло. Удивительно, но дом остался стоять на месте. Только бабочка продолжала монотонно биться о стекло лампы. Джонатан смотрел на него совершенно спокойно. Он просто кивнул — так, словно Уилл только что подтвердил факт, который он сам тайно знал уже много месяцев, если не лет. — Ты… не удивлен? — Уилл, я твой брат. Именно после этих простых слов Уилл почувствовал, как глаза начинает невыносимо, горячо жечь. — И я замечал… — добавил Джонатан, переводя взгляд на свои ладони, чтобы дать брату возможность украдкой смахнуть первую, самую горькую слезу. — Так… заметно? — почти шепотом спросил Уилл, не узнавая собственный голос. Джонатан коротко, понимающе улыбнулся. — Только если смотреть на тебя рядом с ним дольше пяти минут. — С ним? — Если тебя это хоть немного утешит, — Джонатан откинулся на спинку стула. — Видимо, всех Байерсов почему-то тянет к Уилерам. Семейное… Уилл фыркнул так неожиданно, что сам удивился этому звуку. Смех вырвался нервный, короткий, почти болезненный. Но в груди впервые за долгое время стало легче. Немного. Джонатан мягко, ободряюще толкнул его в плечо. — Все нормально, Уилл. — Ты не думаешь, что это… неправильно? Или… — Что именно? — Ну… — Уилл запнулся, так и не найдя в себе смелости произнести вслух то страшное, клеймящее слово, которым его не раз награждали в школе. Гадость крепко держалась за зубы. Джонатан просидел так еще пару секунд, глядя на брата, с бесконечной нежностью и заботой, на которую способны только люди, сами прошедшие через ад. А потом тихо, с непреклонной уверенностью повторил: — Уилл, с тобой все нормально. Понимаешь? — Я не знаю, что делать. — Тебе обязательно сейчас что-то делать? — Я устал молчать, — это вырвалось само, наперекор всем внутренним запретам. — Ты собираешься ему сказать? — это прозвучало спокойно, без тени давления или любопытства. Но Уилл знал, что этот вопрос просто так не исчезнет. — Не знаю, — обреченно ответил он. — Я боюсь, что он не поймет. А если и хоть как-то поймет… То я меньше всего хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым. Или чтобы подумал, будто я все это время… ну, знаешь, притворялся его другом. — А ты притворялся? — Конечно нет! Я всегда старался быть хорошим… другом. И я люблю нашу дружбу. Но… я все время будто обманываю его, что меня все устраивает. И это все… портит. — А молчать, выворачивая себя наизнанку — разве это ничего не портит? И тут Уилл почувствовал, как что-то внутри трескается. Потому что это многолетнее молчание, которое он считал единственным способом спасти их связь, уже давно разрушало его изнутри, превращая каждый счастливый момент в пытку. — Наверно, портит, — отозвался Уилл, и слова хлынули из него неконтролируемым потоком. — Это просто… невыносимо тяжело, Джонатан, все это. Я чувствую, что уже потерял кучу времени… Я смотрю на нас… на него, и вместо того, чтобы радоваться концу учебного года… я будто каждую секунду жду, когда это кончится. Я не конкретно про лето, а про… Про то, что я так боюсь, что наступит день, когда мы повзрослеем, и в его жизни для меня совсем не останется места. Тем более для такого… меня. Уилл перевел дыхание. Джонатан медленно кивнул, не перебивая и позволяя ему сказать все, что он хочет. — А еще… — прошептал Уилл. — А что, если я все-таки скажу ему, что если он… отвернется? Что если это разрушит то, что у нас есть сейчас? Я боюсь потерять его как друга… Что тогда у меня останется? Джонатан долго молчал, вглядываясь в дрожащий профиль. Затем медленно поднялся со стула, подошел к кровати и сел рядом. — Ты не обязан рассказывать ему, если боишься, — сказал он тихо. — Но ты и не обязан всю жизнь делать вид, что ничего не происходит. Как будто если всю жизнь притворяться кем-то другим — это уже не будет твоей жизнью. Он положил тяжелую, теплую ладонь на плечо Уилла и сжал его. — Что бы ты ни решил, и как был он не ответил… я буду рядом. Ты понял?

5 июня 1988 года

Дома было темно и пахло застоявшимся зноем, который за день намертво въелся в деревянные стены. Уилл проскользнул в свою комнату, не зажигая света, и рухнул на кровать прямо в одежде, даже не сняв обувь. Он уткнулся лицом в подушку, пропитывая слезами наволочку насквозь, его трясло мелкой изнуряющей дрожью. Это было глухое, абсолютное отчаяние. Все вещи вокруг него — стопки альбомов на столе, старые комиксы, баночки с засохшей гуашью, ДнД фигурки, плакаты, касетный магнитофон — внезапно потеряли свой привычный смысл, превратившись в груду бесполезного хлама. Уилл представлял, что после признания либо сразу произойдет что-то ужасное, либо… а впрочем, второй вариант не важен, он не случился. Но… и первый тоже. Все оказалось куда спокойнее. Тише. Майк не разозлился, не кричал, не сказал ничего грубого или грязного. Не сбежал, оставив его одного на тропинке. Он просто… не смог ответить тем же. Но неожиданно (ожидаемо) и этого хватило, чтобы Уилл почувствовал, как его заживо хоронят в том лесу под обломками собственных чувств. Он медленно провел ладонью по лицу, стирая остатки лесной пыли. Внутри ворочалась липкая смесь из боли, стыда, облегчения и пустоты — точь-в-точь как физическое ощущение слабости после долгой, изнурительной болезни. В ушах все еще стоял растерянный голос Майка: «Я думал, мы друзья». И то, как его длинная фигура отступила назад, к дереву, будто Майк испугался. Он действительно испугался… От этого воспоминания снова защипало глаза. Уилл зажал рот ладонью, впиваясь пальцами в щеку и отчаянно пытаясь не разреветься слишком громко в спящем доме. Это было ужасно глупо, ведь он знал. Знал все это время, с самого начала. Майк никогда не смотрел на него так, как смотрят на любимых. Никогда. И все равно какая-то маленькая, отвратительно живучая часть внутри Уилла до последнего надеялась. Потому что иногда, как казалось, Майк все же проявлял к нему эти свои особенные знаки внимания. Но этого оказалось мало. И, очевидно, для любви этого всегда было недостаточно. Он пролежал без движения час или два, слушая, как в углу монотонно и зло тикают дешевые пластиковые часы. И именно тогда, на самом дне этой ночи, сквозь гул в ушах до него донеслись те слова Джонатана, сказанные неделю назад. Уилл медленно открыл глаза, уставившись в серый от лунного света потолок. «Если всю жизнь притворяться кем-то другим — это уже не будет твоей жизнью». Слова брата не убрали боль, не сделали ее меньше, но будто перевернули ее. Уилл вдруг понял, что плачет не только из-за Майка, а из-за того, что долго врал. Себе. Ему. Всем вокруг. И сейчас дороги назад, в ту удушливую клетку «фальшивой» дружбы, где он обманывал Майка, больше не существовало. Да, ему не ответили взаимностью. Да, не обняли в ответ. Но он больше не лгал. Ему больше не надо было прятаться. Не надо было просчитывать каждый свой взгляд, прятать рисунки в коробку под кроватью и бояться, что тайна вырвется наружу помимо его воли. Да, сейчас было невыносимо, дико больно, но теперь Майк знал все. И он не исчез, мир не развалился. Даже если сердце немного да — разлетелось в труху. Уилл знал, что не сможет разлюбить Майка завтра. И через неделю — тоже. На это может уйти все лето, а может — долгие, бесконечные годы. Возможно, любить кого-то — это не всегда про ждать, что тебя полюбят в ответ. Иногда это про мужество научиться жить дальше, не разрушая чужую жизнь. Уилл сел на кровати, опустив ноги на прохладный пол. Он аккуратно, стараясь не шуметь развязал шнурки и скинул грязные кеды. Впереди у них было целое лето. Огромное, жаркое, полное неловких пауз, встреч и новых взглядов Майка, который наверняка попытается сделать вид, что все можно исправить. Уилл знал, что будет ужасно тяжело. И ему точно хотелось перетерпеть и научиться жить иначе. И по крайней мере, это будет его настоящая, честная жизнь, а не ее блеклый, трусливый черновик. Он почти поверил в это. Он так думал…