Даск Шайн в поисках счастья \ Dusk Shine in pursuit of Happiness

Глава 52 — Смелость После того как Пинки Пай убежала, Даск крепко зажмурился и схватился за голову. Он так испугался и разволновался, пока Пинки с ним говорила, что охватившая его растерянность не позволила ему обратить внимание на истинное состояние души подруги, которая, по-видимому, нуждалась в нём в тот момент. Вместо того чтобы поддержать её, он заставил её бежать прочь. И хотя Даск осознал свою серьёзную ошибку и попытался думать о подруге, часть его сознания продолжала терзать его тем, что он узнал о себе… тем, что сказала ему Зекора и от чего у него до сих пор скручивало живот. — Может быть, зебры и не боятся… *этого*! Но это всё равно не значит, что не боюсь я, — пробормотал Даск, пытаясь успокоиться. — И будто этого мало, чтобы чувствовать себя отвратительно, теперь мне куда хуже из-за того, что я сказал Пинки Пай! — добавил он, в отчаянии закрывая глаза. Всего несколько мгновений назад Даск достиг предела стресса и накричал на Пинки, чтобы она перестала волноваться из-за того, что друзья что-то от неё скрывают и не зовут на вечеринку. Пинки не знала, но за поведением её друзей стояла причина. Но он был так одурманен собственными страданиями, что лишь накричал на самую счастливую пони в мире, чтобы она перестала вести себя как сумасшедшая. Пока Даск продолжал ненавидеть себя за только что содеянное, в его памяти всплыл другой разговор, состоявшийся днём ранее с Эпплджек… — Когда Трикси назвала нас сумасшедшими, помню, Пинки закричала очень гневно… — сказала Эпплджек на вечеринке, вспоминая единственный раз, когда она видела, как Пинки Пай накричала на кого-то. — Пинки… что же я наделал?! — прошептал Даск в сильном беспокойстве, думая о том ущербе, который он мог нанести своей дорогой подруге одним лишь словом. — Я должен это исправить! Пока Даск бежал обратно на лесную тропинку, чтобы попытаться отыскать след Пинки Пай, розовая пони оказалась в месте, где никому из знакомых пони и в голову не пришло бы её искать, — в полуразрушенном замке посреди Вечнодикого леса, широко известном как «Старый замок Двух Сестёр». Впрочем, весь этот бег прочь от лавандового жеребца почти не унял боль, которую она испытывала. Эта боль исходила из самого сердца, заставляя её плакать не переставая. Как только Пинки добралась до руин главного зала замка, она в изнеможении рухнула на пол и закрыла лицо, вытирая слёзы копытом. От жизнерадостной праздничной кобылки, что была улыбкой Понивилля, мало что осталось. Её глаза превратились в море слёз, а грива и хвост утратили всю свою пушистость, отчего она выглядела куда печальнее и безутешнее. Она вытерпела печаль от того, что чувствовала себя исключённой из круга друзей, затем боль от осознания, что они ей лгали, и боль от ощущения предательства. Однако ничто из этого не сравнилось с той великой болью, которую она ощутила, когда Даск прокричал ей, что она сумасшедшая. Это ранило её до глубины души — слово, которое она ненавидела больше всего на свете, произнёс жеребец, которого она любила больше всех, тот, кто клялся, что будет рядом, когда ей понадобится поплакать. Но теперь она была одна, покинутая со своим горем и болью, пока мрачное эхо древнего замка разносило её рыдания повсюду вокруг. Слыша эхо собственного плача, Пинки Пай на секунду почувствовала себя так, будто её окружают другие пони, которые плачут вместе с ней, но она знала, что это не так, что она здесь совершенно одна. И ощущая себя в окружении незримых голосов, Пинки закрыла уши, так как её величайший страх начал овладевать ею. — Пожалуйста… я не хочу быть одной… — прошептала Пинки Пай, сидя на полу, плача и закрывая уши, а затем стиснула зубы, осознав, что делает то, что ненавидит больше всего: говорит сама с собой. — Ты не одна, — внезапно произнёс Даск, который был рядом с Пинки и смотрел на неё печальным и горестным взглядом. Жеребец смотрел на то, чего боялся больше всего: его счастливая подруга плакала из-за него, и от этого Даск чувствовал себя мусором из-за того, что стал причиной этого. — Даск?! — пискнула Пинки Пай от неожиданности, повернув шею, чтобы увидеть жеребца, который появился у неё за спиной. — Ч-что ты здесь делаешь? — добавила она, всё ещё удивлённая тем, что Даск нашёл её в столь пустынном месте. — Когда ты убежала, я вышел на главную дорогу. Оттуда было всего два пути: в город или к старому замку. А я знаю, ты не хочешь, чтобы кто-нибудь видел, как ты плачешь, так что я решил, что ты придёшь сюда, — тихо сказал Даск, медленно делая шаг вперёд, чтобы оказаться лицом к лицу с подругой, и протянул к ней копыто. — Пинки… мне жаль, что я заставил тебя плакать. Ты нуждалась во мне, ты хотела мне что-то рассказать! Но я… был так отвлечён, что не понял этого. Мне действительно очень жаль. Услышав слова Даска, Пинки опустила голову с растерянным видом. Она всё ещё слышала, как Даск прокричал ей это отвратительное слово, когда она была неимоверно хрупкой. Он заставил её уйти, когда она искала лишь его утешения, так что Пинки хотела бы заставить Даска объяснить, почему он так с ней поступил. Но эмоции внутри Пинки пребывали в хаосе, и впервые за многие годы она плакала не так, как всегда, прячась в своей комнате. Пинки лишь медленно опустила голову на копыто Даска, чтобы ощутить нежное тепло его кожи, и начала плакать, наконец изливая всё накопившееся за день горе, страх и неуверенность. Когда Пинки устроилась на его копыте и заплакала, Даск придвинулся ближе к подруге и обнял её, не говоря ни слова, только нежно поглаживал гриву Пинки, чтобы она могла излить своё горе. Внутренне Даск чувствовал себя самым последним отребьем среди пони за то, что заставил такую милую и нежную кобылку плакать. Спустя несколько минут Пинки наконец успокоила свой плач и медленно отстранилась от объятий Даска. — Ты… ты обещал, что будешь рядом, когда мне нужно будет поплакать… — всхлипнула Пинки Пай, медленно глядя на Даска всё ещё заплаканными глазами. — Я знаю… я был дураком, — ответил Даск с болью в сердце из-за того, что предал нечто столь священное, как доверие друга. — Ты искала утешения, а я накричал на тебя. Мне так жаль. Я обещаю никогда больше не причинять тебе такую боль, как сейчас! — добавил Даск, склоняясь и крепко зажмуриваясь, поклявшись себе, что больше никогда не заставит Пинки плакать. Глядя на Даска, Пинки видела, как жеребец искренне страдает, видя её слёзы. Видя его столь сожалеющим, сердце Пинки говорило ей, что она должна его простить, но разум всё ещё слышал, как он прокричал ей «сумасшедшая» — то слово, что ранило и пугало её так сильно. Затем Пинки закрыла глаза и осознала, что Даск знает, что причинил ей боль, но он всё ещё не знает об этой детали, и она не может винить за это Даска, потому что именно она сама скрывала от него и от других своих друзей эту часть своего прошлого и… своего будущего. Так что, поразмыслив, Пинки решила, что Даск должен узнать правду. — Даск… Мне нужно тебе кое-что рассказать, — испуганно произнесла Пинки Пай, пока её прямая грива скрывала часть её печального лица. — Я убежала, потому что ты накричал на меня, это правда. Но… что действительно ранило меня… так это то, что ты назвал меня сумасшедшей… — Мне правда очень жаль. Я не считаю тебя сумасшедшей. Это… просто я был расстроен и сбит с толку, и… — начал Даск, снова извиняясь, но Пинки прервала его, не давая продолжить. — Я знаю, что ты так обо мне не думаешь, — сказала Пинки с печальным видом. — Но есть причина, почему я ненавижу это слово… *** *Воспоминание Пинки Пай.* Юная розовая кобылка была в комнате, которую делила со своими сёстрами, играя в новую игру, которую она сама изобрела. Сама игра имела такие странные и запутанные правила, что ни сёстры Пинки, ни даже сама создательница игры не были уверены, что понимают все правила. Но это было меньшим из забот, в конце концов, главное было — веселиться. Это время дня было одним из немногих, когда сёстры были совершенно одни в доме, и тогда они могли быть собой, не следуя ни одному из строгих правил, навязанных им родителями и остальными пони, живущими в их «Общине». Семья Пинки Пай жила в старом и очень консервативном поселении земных пони, которое существовало по строгим правилам совместной жизни, следуя обычаям, которыми земные пони пользовались тысячи лет. Магия единорогов и современная наука отвергались и крайне не поощрялись жителями, которые весьма настаивали на соблюдении традиций. Всепони в этой закрытой общине жили только тем, что давала им земля, как это всегда делали их предки, носили старинную одежду и подчинялись законам и жизненным привычкам, которые для большинства пони в Эквестрии были упразднены сотни лет назад. В тот день Пинки смеялась со своей старшей сестрой Лаймстоун Пай и своей младшей сестрой Марбл Пай. Три сестры были очень похожи друг на друга физически, все примерно одного роста и с гладкими, хорошо причёсанными гривами — благодаря стараниям их матери. Однако, в отличие от её сестёр, чья шерсть и гривы были разных оттенков серого, у Пинки был яркий розовый оттенок шерсти и гривы. Кроме того, в отличие от Пинки, у её сестёр уже были собственные кьютимарки. У Лаймстоун была кьютимарка в виде одного лайма с двумя камнями, а у Марбл — три каменных шарика. Третьей же старшей сестры Пинки, Мод Пай, в тот день дома не было; на самом деле, её уже несколько дней не было дома по какой-то причине, неизвестной маленькой Пинки Пай. — Эй! Это жульничество! — сказала Марбл, хлопая и подпрыгивая, как раз когда увидела, что Лаймстоун прячет камень во рту, балансируя стоя на одном копыте. — Это не жульничество…! По крайней мере, я так думаю, — проворчала Лаймстоун, но затем с замешательством, поскольку с сумасшедшими правилами игры Пинки она уже не была уверена, цель игры — набрать больше камней или избавиться от камней. — Хм-м. Ага! Это жульничество! — ответила Пинки с весёлой улыбкой. — Если только ты не обошла вокруг дважды перед этим и не проговорила скороговорку. В таком случае это значит, что это не жульничество, и у всех нас есть десять секунд, чтобы схватить столько камней, сколько захочется. Услышав это, Лаймстоун приняла задумчивый вид, а затем прыгнула на кучу камней посреди комнаты, пытаясь схватить как можно больше. — Ты снова сжульничала! Ты не сделала ничего из того, что сказала Пинки! — сердито сказала Марбл, но, видя, что сестра её игнорирует, тоже прыгнула на кучу камней, и обе начали отнимать камни друг у друга, после чего и Пинки Пай присоединилась к битве за контроль над камнями. В этот момент дверь комнаты открылась, и за ней появилась мать трёх кобылок, Клауди Кварц, которая поставила рядом с собой дорожную седельную сумку и сузила глаза от отвращения, увидев, как три её дочери дерутся на полу, играя в глупую игру. Как только три кобылки увидели, что в комнате появилась их мать, все трое замерли и быстро вскочили на копыта, встав по стойке «смирно» плечом к плечу. — Это что такое?! Вы пользуетесь тем, что ни вашего отца, ни меня нет дома, чтобы устроить беспорядок? — раздражённо сказала Клауди Кварц на своих дочерей за устроенный ими кавардак. — Вы знаете, как я измотана после возвращения с моего духовного уединения, и я возвращаюсь и застаю вас всех в борьбе на полу! Слыша, как мать отчитывает их, три кобылки закрыли рты и молча смотрели на неё, зная, что их мать всегда легко раздражается. Затем, пока царила тишина, Пинки Пай открыла рот, чтобы выплюнуть камень, который она тоже спрятала во рту. Как только она это сделала, её две сестры не сдержались и начали смеяться над тем, что только что сделала их сестра. — ДОВОЛЬНО! — закричала старшая кобыла, увидев, как её дочери смеются. — Едва секунду назад вы дрались, а теперь вы смеётесь?! Я… Я не желаю видеть, чтобы вы меняли своё настроение так легко! Это меня ужасно раздражает! Уважающая себя пони должна быть постоянной, не меняя эмоций каждую секунду. — Ты имеешь в виду, как Мод со своим тупым-как-грязь отношением? — спросила Лаймстоун, глядя на мать с раздражением. Услышав имя своей другой отсутствующей дочери, Клауди Кварц свирепо глянула на Лаймстоун, которая тоже свирепо глянула в ответ. Затем старшая кобыла развернулась и вылетела из комнаты. После ухода матери три сестры вернулись к тому поведению, которого они всегда придерживались, когда родители были дома: контролировали собственные эмоции, чтобы не быть «переменчивыми» пони, поскольку это было то, что их мать, похоже, сильно раздражало. Лаймстоун вернулась к своей обычной угрюмости, а Марбл — к своему робкому взгляду. Для Клауди Кварц её дочь Мод была примером для подражания для других сестёр, по крайней мере, когда она ещё была дома. Старшая дочь всегда была спокойна и не проявляла никаких эмоций на своём лице, и это было то, что кобыла всегда прививала своим дочерям. Однако для трёх других её дочерей быть безразличными было своего рода вызовом. Поэтому, чтобы избежать этой ненавистной ей «переменчивости», каждая из её дочерей старалась всегда сохранять одно и то же настроение, что в конечном счёте привело к тому, что каждая обострила одну доминирующую эмоцию. Несмотря на это, Лаймстоун была раздражительной, а Марбл — застенчивой; у Пинки Пай же, казалось, найти чувство, которое бы определяло её и делало её настроение постоянным, было невозможным. Несмотря на присутствие родителей, Пинки продолжала смеяться, если ей было весело, грустить, если она чувствовала подавленность, и, похоже, её не запугивали предупреждения матери. Таким образом, Клауди Кварц постоянно раздражалась на меняющуюся натуру своей дочери. Пока Клауди Кварц болтала со своим мужем, Игниосом Роком, о своём последнем путешествии, она упаковывала кое-что в свою седельную сумку, готовясь к последнему визиту к одному пони, прежде чем она сможет полноценно отдохнуть дома. — Я иду навестить дядю Фаззи, кто-нибудь желает меня сопровождать? — спросила Клауди Кварц от входной двери дома. — Я хочу! — немедленно сказала Пинки Пай, которая высовывала голову из своей комнаты, ожидая, когда мать задаст этот вопрос, так как она всегда ходила навещать своего брата после духовного уединения. На мгновение Клауди Кварц пристально посмотрела на свою дочь. Казалось, Пинки Пай была единственной, кто проявлял интерес к тому, чтобы сопровождать её при визите к брату Клауди Кварц. Если бы это зависело от неё, она предпочла бы, чтобы вместо Пинки Пай пошла любая другая её дочь. Однако ей пришлось согласиться позволить Пинки пойти, так как она не могла заставить других дочерей навещать их необычного дядю, если они не хотели. К тому же, для её брата всегда было лучше видеть, что не только она одна интересуется им и что хотя бы одна из его племянниц им интересуется. Пинки и её мать отправились в долгую прогулку через весь маленький городок их общины. Все дома были похожи друг на друга, все жители носили схожую старомодную одежду. Затем они достигли маленького домика, стоявшего довольно далеко от остальной общины. Как только они прибыли в дом дяди Фаззи, их встретила очень сварливая кобыла, которая проводила их в его комнату. Затем мать Пинки Пай велела Пинки подождать снаружи, пока сама она вытащила ключ и вошла в комнату одна. «Надеюсь, это один из тех дней, когда я могу увидеть дядю Фаззи», — с надеждой подумала юная кобылка, зная, что иногда мать не разрешала ей видеться с дядей. «Не знаю, почему дядю Фаззи запирают, если он такой весёлый…» Через несколько секунд Клауди Кварц снова открыла дверь комнаты и подала знак Пинки войти, что розовая кобылка и сделала с большим энтузиазмом. Войдя в комнату, Пинки увидела, что комната её дяди была всё такой же, какой она её запомнила: очень маленькая комната, в которой почти ничего не было, только кровать, полная маленьких плюшевых игрушек, и маленький столик рядом с кроватью. Но больше всего Пинки удивляло окно комнаты, на котором почему-то были решётки. — Привет-привет! Неужто это моя любимая племянница?! — внезапно раздался голос жеребца с серовато-пурпурной шерстью и очень пушистой оранжевой гривой. Это был Фаззи Кварц, старший брат Клауди и дядя Пинки Пай, который прыгнул прямо перед Пинки с огромной улыбкой на лице, схватил её в свои копыта и крепко, с любовью обнял. — Привет, дядя Фаззи! — поприветствовала Пинки, улыбаясь крепким объятиям дяди. — Я пришла, потому что хочу, чтобы ты закончил рассказывать мне историю с прошлого раза. — Историю с прошлого раза? Хм-м… Что же это было… — дядя Фаззи принял задумчивый вид. — Это была история о том, как я встретил тех странных морских пони? Или, может, история о том, как я был в далёких прериях и танцевал с теми зебрами? — Нет… Ты уже рассказывал мне эти истории, — сказала Пинки с улыбкой. — Это была история о том, как ты увидел радугу и прошёлся по ней! — Ах… да, эта, — улыбнулся Фаззи, прекрасно зная, что это была любимая история его племянницы, так как маленькая Пинки никогда раньше не видела радуги. — Ну что ж, начнём. Был прекрасный день, когда я начал своё приключение, чтобы путешествовать по миру… Пока Фаззи рассказывал свою историю в мельчайших деталях и с нелепыми жестами, чтобы сильнее позабавить свою юную племянницу, Пинки улыбалась с широко раскрытыми глазами, используя всю силу своего воображения, чтобы представить, какой прекрасной, должно быть, была радуга. Тем временем Клауди Кварц просто сидела в другом конце комнаты, не сводя глаз с брата, пока он говорил, и время от времени печально опускала взгляд с тоской. Так три пони и провели вместе остаток дня, пока в маленькое окошко комнаты не проник вечерний свет. Тогда сварливая кобыла, которая впустила их в дом, сказала, что им пора уходить. При этом предупреждении Клауди Кварц встала и взяла свою маленькую дочь, чтобы уйти и отправиться домой. — Пока не забыла, — сказала Клауди Кварц, когда уже почти вышла, доставая небольшой мешочек из своей седельной сумки. — Я принесла те «сладости», которые тебе так нравятся. Но помни, ты должен съедать только одну в день, иначе они закончатся, а их непросто достать, — добавила Клауди, глядя серьёзным взглядом на брата. — Да, я знаю. Не волнуйся, — ответил Фаззи, улыбаясь, а затем попрощался с сестрой и своей любимой племянницей. После того дня прошло несколько дней, в течение которых Клауди Кварц не навещала брата. Был сезон сбора урожая камней, самое загруженное время года, так что они с мужем весь день таскали камни, чтобы те пропитались ценными минералами, которые их укрепляли. Спрос был настолько велик в это время года, что даже их дочери помогали с урожаем, что было причиной печали для маленькой Пинки Пай. Каждый раз, когда ей приходилось таскать камни головой, она впадала в сильное уныние, чувствуя, что хочет от жизни гораздо большего, например, отправиться в кругосветное путешествие и увидеть радуги, как это делал её любимый дядя Фаззи. Несмотря на печаль, которую Пинки Пай ощущала в то время, этот конкретный день должен был всё изменить. Пока она работала, она впервые увидела радугу и почувствовала взрыв радости, который взъерошил и её гриву, и её сердце совершенно особенным образом; это побудило её захотеть разделить это чувство со своей семьёй и устроить вечеринку в честь этого. — Сюрприз! — закричала Пинки Пай от волнения, увидев, как её родители и сёстры входят в амбар, где она устроила вечеринку-сюрприз. В то мгновение на лицах всех отразилось полнейшее удивление и замешательство, главным образом у её матери, которая, казалось, на секунду ужаснулась. Затем её муж мягко коснулся её плеча, чтобы успокоить, и указал на бок Пинки Пай, где сияла её новая кьютимарка. Обычно сдержанные пони оба улыбнулись, увидев прекрасную вечеринку, которую устроила их дочь, и что она наконец открыла свой особый талант; и, как и их родители, Лаймстоун и Марбл тоже улыбнулись, видя, что родители одобряют увиденное. Это был один из самых счастливых моментов Пинки Пай, когда почти вся её семья держалась вместе и смеялась на её маленькой вечеринке-сюрпризе. И только когда её сёстры подошли поздравить её с кьютимаркой, Пинки осознала, что она у неё есть, что сделало её ещё счастливее, чем она уже была. Кобылка даже не заметила обеспокоенного взгляда, который мать бросала на неё каждый раз, когда маленькая дочь этого не видела… На следующий день после вечеринки Пинки настаивала, чтобы мать пошла навестить дядю и показать ему её новую кьютимарку. После долгих уговоров Клауди Кварц наконец сдалась, и, после того как Клауди тщетно попыталась пригладить сумасшедшую гриву дочери, которая оставалась очень пушистой и не поддавалась выпрямлению с тех пор, как дочь получила кьютимарку, они обе снова отправились к далёкому дому на окраине этой деревенской и изолированной общины. — Жаль, что дядя Фаззи не смог прийти на вечеринку, — сказала Пинки Пай, идя с матерью, как раз когда они проходили через центр города. — Потише, Пинкамина, — сказала Клауди Кварц, слегка обеспокоенно глядя по сторонам. — Слушай хорошо, дочь. Вчера был особый случай. Твой отец и я были счастливы видеть, что ты получила свою кьютимарку. Однако вечеринки в нашей общине — редкое дело. Мы празднуем только определённые события и… сдержанность — это знак, характеризующий нашу общину, как и наших предков, которые наслаждались жизнью лишь простыми вещами. — Но… я хочу, чтобы всепони веселились так же сильно, как мы вчера, — сказала Пинки Пай с робкой улыбкой. — Если твоя кьютимарка появилась, чтобы сделать нас всех счастливыми, то ты можешь сделать нас счастливыми по-своему, — сказала Клауди с улыбкой. — Вчерашняя вечеринка была… признаю́, приятной, но её лучше держать в тайне. А в следующий раз ты можешь праздновать так, как это делаем все мы здесь, в Общине. — Но… вечеринки здесь таки-и-ие скучные, — сказала Пинки Пай, поджав губы. — Здесь все очень скучные! Им следовало бы быть больше похожими на дядю Фаззи. Он единственный, с кем весело, а его держат взаперти. Услышав это, Клауди Кварц остановилась и свирепо посмотрела на дочь. — Ты должна вести себя так, как я наставляю, Пинкамина! И выбрось мысли о дяде Фаззи как о примере для подражания! — проговорила Клауди Кварц, глядя на Пинки, которая лишь съёжилась от страха, видя свою мать такой расстроенной. После этого разговора ни одна из них не произнесла ни слова, пока они продолжали путь, но в голове Пинки начала расти обида на строгую мать. Она не просто говорила ей не наслаждаться вечеринками, а, похоже, и вовсе не хотела, чтобы кто-то веселился на вечеринках! И эта обида на дядю Фаззи… Почему она держит единственного пони, который по-настоящему улыбается в городе, взаперти…?! Этот вопрос Пинки задавала себе много раз, но теперь, с обидой, которую она чувствовала, в её сознании образ матери превращался в образ сварливой кобылы, которая не хотела, чтобы кто-то был счастлив. Наконец обе пони подошли к дому на окраине деревни и снова повторили тот же ритуал: озлобленная кобыла проводила их в комнату, а Клауди Кварц вынула ключ и вошла первая в комнату, чтобы увидеть Фаззи. Однако, в отличие от предыдущего раза, в этот раз Клауди Кварц не выходила из комнаты очень долго, поэтому Пинки приложила ухо к двери и с удивлением услышала, как её дядя плачет. В тот самый момент Клауди Кварц открыла дверь и быстро закрыла её за собой. — Мне жаль, но ты не сможешь увидеть своего дядю сегодня, — сказала Клауди Кварц с серьёзным видом. Пинки Пай посмотрела на мать с разочарованием и открыла было рот, чтобы ответить, однако мать не дала ей такой возможности и лишь крепко взяла её за копыто, чтобы они обе быстро покинули здание. Когда они возвращались домой, обе шли, не говоря друг другу ни слова. Клауди Кварц была погружена в своё собственное горе, а Пинки Пай чувствовала себя ещё более расстроенной на мать, которая каким-то образом только что заставила плакать её любимого дядю. По возвращении домой Клауди Кварц быстро присоединилась к мужу, чтобы продолжать помогать со сбором камней, но, в отличие от других дней, Клауди велела дочери оставаться в доме, словно по какой-то причине она даже видеть её не могла в тот момент. Оставшись одна в доме, Пинки с обидой посмотрела на мать из окна, затем повернула голову и увидела седельную сумку, которую мать оставила на столе. Тут у Пинки возникла отличная идея. Сбегав в свою комнату и воспользовавшись тем, что сёстры работали с родителями, она открыла свой тайник, где хранила мешочек, полный конфет, затем вернулась к тому месту, где была седельная сумка матери, и достала ключ от комнаты дяди Фаззи. Выскользнув через чёрный ход, Пинки побежала навестить своего любимого дядю. «Может быть, дядя Фаззи грустит, потому что у него закончились конфеты, а сварливая мама не хочет давать ему ещё», — думала наивная розовая кобылка, пока бежала, представляя, как будет счастлив её дядя, когда увидит её с большим мешком конфет. Добравшись до отдалённого дома, Пинки улыбнулась своей удаче, увидев, что дверь приоткрыта, а значит, ей не придётся сталкиваться с той сварливой кобылой. Затем Пинки тихо прошла в комнату дяди, воспользовалась материнским ключом и вошла. — Ура! Приветик, Пинки! Как же я рад тебя видеть сегодня! — сказал дядя Фаззи с широкой улыбкой, подпрыгивая, как он всегда делал, приветствуя свою любимую племянницу. Это немного удивило Пинки, так как прошло не так много времени с тех пор, как она слышала, как он плакал с её матерью, но теперь дядя был счастлив, без малейшего намёка на то, что всего минутами ранее он был печален. — Я знала, что ты будешь рад меня видеть! — сказала Пинки с широкой улыбкой и показав дяде мешок конфет, который принесла с собой. — Я принесла эти конфеты, чтобы ты больше не плакал. — Плакать? С чего бы мне плакать? Я самый счастливый пони в мире! — ответил Фаззи с замешательством, но, тем не менее, смеясь. — Но… я слышала, как ты плакал, — растерянно сказала Пинки Пай. — Может быть… Это из-за чего-то плохого, что мама тебе сказала? — Клауди — глупышка, но она бы никогда не заставила меня плакать, — сказал Фаззи, улыбаясь, оставляя Пинки Пай в ещё большем недоумении. — Скажи, хочешь, я расскажу тебе ещё одну историю? — добавил Фаззи, заметив, что его племянница почему-то сбита с толку. — Нет… Я знаю! Давай во что-нибудь поиграем! — взволнованно сказала Пинки Пай, решив не придавать значения тому, что она, как ей казалось, слышала ранее. — Отличная идея! — возбуждённо сказал Фаззи, беря несколько своих плюшевых игрушек, что были у него на кровати, и рассаживая их вокруг маленького столика. — Мы могли бы устроить небольшое чаепитие. Смотри! Это могла бы быть твоя сестра-близнец! — весело произнёс Фаззи, взяв розовую плюшевую игрушку, которая и впрямь немного походила на маленькую Пинки Пай. — Это хорошая идея, но… — сказала Пинки с озорной улыбкой, снова используя ключ, чтобы открыть дверь комнаты. — …было бы веселее поиграть снаружи. Увидев открытую дверь, улыбка Фаззи застыла на мгновение, а затем его рот открылся от удивления. — П-поиграть снаружи? — нервно произнёс Фаззи со странным лицом, словно пытаясь улыбнуться, несмотря на то, как он нервничал и боялся. — Да! Будет весело. Мы никогда не играем снаружи, — сказала Пинки с огромной улыбкой, подпрыгивая от волнения так же, как её дядя делал каждый раз, когда она его навещала. Пока дверь оставалась открытой, Фаззи просто стоял неподвижно, как будто множество мыслей проносилось в его голове всего за секунду, борясь с собственным страхом и неуверенностью. — Л-ладно… Мы можем поиграть снаружи в этот раз, — наконец произнёс Фаззи с нервной улыбкой. После того как дядя согласился, они с Пинки медленно вышли из комнаты, причём Пинки Пай шла впереди, чтобы убедиться, что сварливой кобылы у ворот нет поблизости и она не испортит их тайную вылазку. Тем временем Фаззи шёл очень медленно, так как неуверенность в том, правильно ли он поступает или нет, не покидала его разум. Пинки и Фаззи наконец вышли из дома незамеченными, и спустя много лет Фаззи наконец смог снова оказаться на земле и почувствовать ветер, развевающий его гриву. Этот эксцентричный жеребец видел и чувствовал всё это много лет назад, путешествуя по миру, но несколько лет назад он лишил себя этого и заперся в своей комнате… ради своей собственной безопасности и безопасности всех окружающих. Оказавшись снаружи, Пинки дотронулась до дяди и побежала, чтобы он её поймал, затем Фаззи начал бежать трусцой, ощущая, как грязь и трава касаются его копыт, а затем он начал громко смеяться и быстро бежать, в то время как радость, которую он считал забытой, вернулась к нему. Так Фаззи поймал свою племянницу, и они оба продолжали смеяться и играть в салочки, катаясь по траве и глядя в прекрасное голубое небо. — Это… это по-настоящему, да? — внезапно спросил Фаззи, на секунду испугавшись, что всё это — иллюзия, как многие другие, что у него бывали. — Конечно, по-настоящему! — сказала Пинки, не понимая, почему её дядя задаёт такой странный вопрос. Тогда Фаззи быстро повернулся, чтобы посмотреть на Пинки, и прикоснулся к ней, словно желая что-то проверить. — Спасибо, — сказал Фаззи с нежной улыбкой, но быстро отвернулся и посмотрел в сторону. — Я просто поблагодарил её, тебе не нужно повторять! Посмотрев туда, куда смотрел дядя Фаззи, Пинки Пай с недоумением обнаружила, что там никого нет. — Не говори мне, я знаю, что должен вернуться, — сказал Фаззи, на этот раз глядя в другую сторону, где Пинки снова проверила, что там никого нет. — Дядя? — растерянно спросила Пинки. — Нет! Я не мог уйти, нет, нет! Это было бы неправильно. Клауди и так уже столько сделала для нас… МЕНЯ! Я имею в виду меня! — сердито добавил Фаззи, глядя в очередное пустое место. — А ты заткнись! — Дядя! С кем ты разговариваешь?! — закричала Пинки, чувствуя небольшой испуг от того, что её дядя ведёт себя странно. На крик Пинки Фаззи повернулся посмотреть на неё и увидел, что его любимая маленькая племянница напугана… из-за него. — Я… Прости, — сказал Фаззи, крепко зажмуриваясь. — Уже поздно… Нам пора возвращаться, — добавил Фаззи с болезненным выражением, медленно шагая обратно к месту, которое его приютило. После этого они оба в молчании вернулись к дому, из которого вышли. Сварливая кобыла появилась вновь и с ужасом увидела, что Фаззи находится вне своей комнаты. Она отругала Пинки Пай, взяла Фаззи за копыто и препроводила обратно в его комнату. Всё это время Фаззи лишь позволял вести себя, с потерянным и печальным видом, так как не мог забыть испуганное лицо своей любимой племянницы. Мало что понимая из того, что произошло, Пинки Пай пришлось отдать ключ матери кобыле, отвечающей за это место, а затем она вернулась домой, счастливая, что приятно провела время со своим любимым дядей. Хотя в глубине души у неё росло чувство страха из-за того, что случилось с её дядей ближе к концу. Наступил следующий день, и Фаззи был один в своей комнате, как обычно. Однако, в отличие от предыдущего дня, теперь он смотрел в пустоту, закрывая уши и дрожа, раскачиваясь из стороны в сторону. — Голоса… почему они не замолкают?! Оставьте меня в покое! — кричал Фаззи в ужасе, чувствуя, как снова теряет контроль над собой. — Я так долго не мог их слышать… почему я снова слышу их сейчас?! — снова закричал испуганный жеребец. — Привет, дядя, — внезапно произнёс голос, который Фаззи узнал. Подняв глаза, Фаззи увидел, что перед ним его племянница Пинки Пай, которая каким-то образом проникла в его комнату, несмотря на то что дверь всё ещё была заперта. — Пинки?! К-как ты вошла? — спросил Фаззи, дрожа, в то время как голоса продолжали кричать в его голове, и он чувствовал, что эмоции захлёстывают его, да так, что он едва мог их контролировать. — Слушай голоса… — внезапно прошептал образ Пинки Пай с тревожной улыбкой. — Они просто хотят того, что для тебя лучше. Сделаешь это ради меня-я-я-я? — Заткнисьзаткнисьзаткнись ЗАТКНИСЬ! Это твоя вина, глупая кобылка! У нас всё было хорошо, пока ты не вытащила нас отсюда! — гневно закричал Фаззи, чувствуя, как его собственная личность раскалывается и уступает неведомой силе, живущей в нём. Затем взгляд Фаззи изменился, и от блеска в его глазах ничего не осталось, только взгляд, полный ярости, когда кто-то другой взял верх над его действиями. — Да… Это твоя вина… ЭТО ТВОЯ ПРОКЛЯТАЯ ВИНА! — заорал Фаззи, прыгая на Пинки и крепко сжимая копыта на её шее. Когда Фаззи всем телом сжимал Пинки, к жеребцу вернулось сознание, и он в ужасе увидел, что делает. — НЕТ! — вскричал Фаззи в испуге и отпрянул от розовой плюшевой игрушки, которую душил. В какой-то момент яростной борьбы голова игрушки оторвалась от туловища, оставив игрушку на полу в двух частях. Однако расстроенный разум жеребца заставил его увидеть нечто гораздо худшее. Пушистая белая набивка на полу показалась красной и липкой жидкостью. Голова игрушки медленно превратилась в голову его любимой племянницы. И тогда Фаззи в полной мере осознал то, что, как ему казалось, он сделал. — Нет! Нет! Нет! Это не по-настоящему! — кричал Фаззи, пока голоса продолжали кричать в его голове, не зная, реально ли всё происходящее или нет. Тяжело дыша, Фаззи в ужасе закрыл глаза и уши от того, что он только что совершил. Затем он посмотрел на свои копыта и мог бы поклясться, что на краткий миг они были испачканы красным. Это лишь заставило жеребца ещё больше страдать от своих действий. То, что он сделал, было настолько ужасно, что ничего другого ему не оставалось. — Нет… Я не могу сбежать… Я не могу сбежать… — прошептал Фаззи, пока его взгляд снова угасал, и его расстроенный разум принял необратимое решение. — Есть только один способ сбежать от всего этого… Спасти вас всех от меня… Неподалёку оттуда настоящая Пинки Пай завтракала со своей семьёй. Ей пришлось рассказать матери, что она украла ключ от комнаты дяди, за что мать сурово её наказала. На следующую неделю Пинки должна была находиться под домашним арестом, запертой в своей комнате, за исключением семейных трапез и редких походов в ванную. Кроме того, кобылке было запрещено говорить, пока к ней не обратятся, или издавать какие-либо буйные звуки, например смеяться, если она не хотела продлить срок наказания. Последнее особенно удручало Пинки, так как она абсолютно ненавидела полную тишину. Однако в конце концов она приняла своё наказание, зная, что было бы гораздо хуже, если бы она рассказала матери, что, помимо кражи ключа, она ещё и вывела дядю из его комнаты. Внезапно Пинки перестала есть завтрак, когда её тело начало бесконтрольно трястись, а глаза начали быстро моргать. — Пинки! Что случилось? — немного испуганно спросила Марбл, сидевшая за столом рядом с Пинки. — Я-я не знаю, думаю, это один из моих странных сигналов, — ответила Пинки, слегка удивлённая, так как она знала, что её тело иногда загадочным образом реагирует, предупреждая её о каком-то событии. — Прекрати это дурачество немедленно, Пинкамина! — сказала Клауди Кварц, отчитывая дочь. — Помни, ты всё ещё наказана, и тебе запрещено говорить, пока к тебе не обратятся. — Хм… твой хвост тоже бешено дергается, — добавила Лаймстоун, не в силах сдержать любопытство при виде бесконтрольно виляющего хвоста Пинки. — Он крутится как сумасшедший вправо. — Вправо? Это что-то новенькое, — задумчиво произнесла Пинки Пай, всё ещё трясясь. При том огромном количестве сигналов, которые часто получала Пинки, она уже распознала некоторые из тех, что следовали определённому шаблону. Но этот текущий сигнал: трясущееся тело, быстрое моргание и безудержно крутящийся вправо хвост — был для неё новым. — Интересно, что это значит… — Я сказала, тишина! — вновь произнесла мать кобылок более властным тоном, который заставил всех замолчать. Закончив завтрак, Пинки направилась в свою комнату, но по пути снова начала трястись, и её хвост завилял вправо. Увидев это странное поведение, мать Пинки сильно разозлилась и быстро приблизилась к дочери, чтобы грубо схватить её. — Ради всего святого, перестань вести себя как сумасшедшая, Фа… э-э, Пинкамина! — воскликнула Клауди Кварц. В её голосе определённо всё ещё слышался гнев, но его быстро затмевал страх. — Я-я извиняюсь, я ничего не могу с этим поделать, — грустно сказала Пинки, не переставая дрожать. — Я не знаю, что это за знак… Может быть, это потому, что дяде Фаззи не понравились конфеты, которые я ему дала. — Подожди… Ты *вломилась* в комнату к дяде вчера?! — спросила Клауди Кварц, в то время как её страх быстро нарастал. — Э-э… да… я нанесла ему неожиданный визит, и мы пошли поиграть на улицу, — робко произнесла Пинки Пай, так как по своей неосторожности призналась, что использовала украденный ключ, чтобы увидеться с дядей. Услышав это, Клауди Кварц бросила обеспокоенный взгляд, затем со страхом посмотрела в сторону двери и выбежала. После того как Пинки увидела убегающую мать, она почувствовала, что её Пинки-чувство усиливается, словно говоря ей, что туда, куда направляется мать, и указывает её сигнал. Так что, воспользовавшись тем, что дома больше никого не было, Пинки тоже побежала, преследуя мать. Пока она бежала, Пинки внезапно громко вздрогнула, её дрожь прекратилась, хвост затих, и её Пинки-сигнал полностью исчез. Пинки улыбнулась с облегчением, увидев, что этот странный сигнал наконец исчез. Однако по какой-то причине она начала чувствовать сильную печаль, как будто её душа знала истинное значение этих сигналов, и теперь она плакала. После этого Пинки продолжала бежать, не зная, что когда она встретится с матерью, она узнает правду об этом таинственном знаке и поймёт, что она… не разгадала его истинное значение вовремя. Через два дня состоялись похороны Фаззи Кварца. Хотя единственными пони, присутствовавшими на них, была семья Пай. Другие члены деревенской общины не желали присутствовать на похоронах безумца; некоторые из них бормотали о том, что его извращённая душа навлечёт проклятье на их урожай. После того как похороны закончились, отец Пинки удалился в свой дом вместе с Лаймстоун и Марбл, в то время как Клауди Кварц осталась там, рядом с могилой, в печальном молчании. Пинки Пай также осталась с матерью в молчании, однако потеря дара речи у неё была вызвана полным смятением и печалью от того, что случилось с её любимым дядей. — Почему дядя Фаззи сделал что-то настолько ужасное…? — прошептала Пинки со смесью горя и растерянности. — Он был счастлив. Слыша такие печальные слова от дочери и видя её потерянный взгляд, Клауди воспользовалась тем, что они были одни, и нежно погладила дочь. — Пинкамина, я должна извиниться. Я надеялась, что тебе никогда не придётся узнать об этом… но я думаю, пришло время тебе узнать. Твой дядя был болен. Хотя он казался счастливым, на самом деле он очень страдал, — печально сказала Клауди. — Вот почему он был заперт в том доме, чтобы он не мог ничего сделать против других или… против себя. — Он был болен? Н-но он выглядел так хорошо! На нём не было никаких болячек или синяков, когда я его видела! — с беспокойством сказала Пинки. — Почему он не сказал мне? Я бы попыталась помочь ему почувствовать себя лучше! — Милая дочь, иногда есть раны, которые нельзя увидеть. И болезни, у которых нет лекарства… особенно в той деревне, где мы живём… — печально сказала Клауди, с ноткой обиды в голосе. — Я знала, что это неправильно, но мои периодические духовные уединения были ничем иным, как наглой ложью. На самом деле я ездила в большой город за лекарствами, которые запрещены в нашей общине. После этих слов матери Пинки вспомнила «конфеты», которые мать всегда давала её дяде, а затем она вспомнила, что дала ему настоящие конфеты, и тяжесть вины обрушилась на неё. — Это моя вина! Я дала ему настоящие конфеты! — заплакала Пинки. — Он съел их вместо своего лекарства, и… и… — Нет! Это не твоя вина, Пинкамина. У твоего дяди была очень серьёзная болезнь и… это был вопрос времени, лекарство помогало лишь до определённого момента, — сказала Клауди, обнимая дочь. — Он всегда был замечательным братом, но в один момент своей взрослой жизни он пострадал от судьбы, которая постигла и твоего дедушку. Он начал слышать голоса, которых не существовало, видел призраков, которых не было, и… совершал действия, которые были не его собственной волей. Но мы должны помнить его как того счастливого пони, который всегда был с нами и который всегда защищал нас от всего… Говоря это последнее, Клауди вспомнила письмо, которое нашла рядом с братом. О том, как он лишил себя жизни, чтобы защитить свою семью от самого себя. Затем Клауди вспомнила, когда они оба были молоды и как её брат всегда защищал её от хулиганов, которые ей досаждали. — Твой дядя очень любил тебя, Пинкамина, так же сильно, как я люблю тебя, — сказала Клауди Кварц, и слёзы покатились по её щекам. Она посмотрела прямо в глаза своей дочери и почувствовала, что уже видела эти милые глаза раньше. — Вот почему меня пугает мысль… о том, что может случиться… — плакала Клауди, в то время как она со страхом вспоминала каждый раз, когда видела Пинки такой счастливой, устраивающей вечеринки и говорящей безумные вещи, и видела своего дорогого брата, когда он был моложе. Пинки не нужно было читать мысли матери, чтобы понять, что она чувствует. Впервые мать обняла её со своими истинными чувствами. Это была та безусловная материнская любовь, которая заставляла её бояться за будущее своей любимой дочери. И Пинки поняла, каким ужасающим может быть будущее. «Эта болезнь уже отняла стольких из моей семьи, Пинкамина. Я не хочу потерять и тебя тоже». *Конец воспоминания.* *** — Через некоторое время, когда я покинула свою общину, я смогла узнать больше об этой болезни. Научный термин для неё — биполярное шизофреническое расстройство. Это психическое заболевание, которое может вызывать галлюцинации и изменения личности… — сказала Пинки Пай со смесью страха и печали после своего рассказа. — Это неизлечимое расстройство, которое обычно проявляется во взрослом возрасте и… передаётся по наследству, — произнесла Пинки почти шёпотом. Даск потерял дар речи. Один из вопросов, над которым Даск размышлял некоторое время назад, был о том, как Пинки распознала один из знаков своего Пинки-чувства как предвестие чьей-то смерти, и теперь этот вопрос наконец получил ответ. Но что удивило и испугало Даска больше всего, так это открытие, почему Пинки так много знала о психологии… Она изучала её, потому что боялась, что то, что случилось с её дядей, однажды случится и с ней! — Вот почему ты боишься оставаться одна… Ты думаешь, что разговоры с самой собой — это один из первых симптомов… — произнёс Даск дрожащим голосом, не в силах закончить предложение, чувствуя, что теперь он ощущает неведомый и ужасающий страх за будущее. — Этого… этого не случится с тобой. — Может, и никогда не случится… Но правда в том, что никто не может быть уверен, — грустно ответила Пинки. — Теперь ты знаешь, каков мой самый большой страх… Это будущее. Страх проснуться однажды в одиночестве, даже не в силах узнать своих друзей или понять, что реально, а что нет, — добавила Пинки с ужасом во взгляде. В ответ на слова Пинки Даск открыл было рот, чтобы ответить, но затем медленно закрыл его. Хотя его сердце кричало, что этой беды никогда не случится с его подругой, рациональный разум говорил ему, что он не может быть уверен, потому что есть вещи, которые ему неподвластны. И когда он осознал, что есть нечто, что может навредить его подруге, и что он ничего не может сделать, чтобы предотвратить это, Даск начал тяжело дышать, чувствуя бессилие, какого никогда раньше не испытывал. Внезапно глаза Даска расширились, когда он подумал о контроле и вспомнил, что Зекора говорила ему об иллюзии контроля. Как бы ему ни хотелось отрицать это, были вещи, которые он не мог контролировать, ни в отношении своих друзей, ни… в отношении себя самого. И хотя Зекора раскрыла определённую информацию, которую его разум отказывался принимать, теперь, с тем, что только что открыла Пинки, новая мысль начинала разрушать парадигму того, что, как он думал, он понимал об устройстве вещей. — Пинки, ты права… Есть вещи, которые я не могу контролировать, но… возможно, это не так уж и плохо, — сказал Даск, глядя в землю, а затем на подругу с несколько испуганным видом. — Я думаю, раз ты была искренна со мной, будет справедливо, если я тоже расскажу тебе, почему я был так расстроен и сбит с толку, когда ты пришла поговорить со мной. Это… потому что я… видел свою собственную смерть. Глаза Пинки расширились, и она побледнела от этих последних четырёх слов. — О чём ты говоришь? — испуганно произнесла Пинки Пай. В этот момент Даск снова почувствовал, как его желудок скручивает в узел из-за чувства, которое он испытывал с тех пор, как увидел тот «кошмар», который, как только сегодня Даск узнал, был не кошмаром, а видением. — Глаза кокатрикса не только превращают свою жертву в камень… они также могут заставить свою жертву увидеть собственную смерть, — испуганно произнёс Даск, в то время как Пинки вспомнила, что случилось на ночной вечеринке у Флаттершай, и в ужасе прикрыла рот. — Когда меня расколдовали, я плохо помнил, что случилось. Но по прошествии дней это воспоминание становилось немного более ярким… Образ, который я видел, всё ещё не совсем чёток, но я помню, что видел пару ужасающих и глубоких чёрных глаз, яркую вспышку и… пронзительный крик. Но важнее образа — то, что я чувствую, когда вспоминаю этот момент… Я чувствовал, как моя жизнь покидает тело, в то время как моё тело застывало, а боль уменьшалась, когда я выдыхал в последний раз… — добавил Даск, вспоминая то неприятное и ужасное чувство, которое мучило его в те дни, когда он просыпался, — чувство умирания. Чувство, которое отвергало его собственное смертное тело и вызывало у него тошноту каждый раз, когда он его вспоминал. — Этого… Этого не может быть. Может, это просто страшный сон! — сказала Пинки Пай, приближаясь к Даску и испуганно обнимая его. — Это не был сон, Зекора подтвердила мне… Для зебр это не такое уж разрушительное знание. На самом деле это ритуал, который проводят их шаманы, потому что для них смерть — лишь часть жизни. Но для меня это не так. Тяжело думать, что однажды, в не столь отдалённом будущем, я могу просто перестать существовать, — сказал Даск, чувствуя растерянность и муку, пока не осознал, что сказал то, чего не следовало, поскольку Пинки теперь смотрела на него с ещё большим испугом, услышав последнее. — Да… Я забыл упомянуть, но… в моём видении я… я не был старым пони… — добавил Даск с грустной улыбкой, зная, что это может напугать его друзей. Услышав это, Пинки крепче сжала объятия вокруг жеребца и начала плакать. — Это неправда. Я не позволю этому случиться! — сказала Пинки, плача и чувствуя страх сильнее, чем когда-либо. Видя свою подругу такой напуганной, Даск обнял её в ответ и ощутил странное чувство изумления. Впервые в жизни он, казалось, полностью сопереживал другой пони. Он с удивлением осознал, что можно бояться того, что может случиться с любимым человеком, больше, чем того, что случается с самим собой. Потому что и он, и Пинки теперь знали, что их будущее неопределённо. Однако, несмотря на страх, который каждый испытывал за свою собственную судьбу, по-настоящему ранило и пугало их бессилие что-либо сделать, чтобы помочь другому. — Я знаю, что судьба не высечена в камне… Видение может сбыться, а может и нет, покажет только время, — сказал Даск, нежно поглаживая подругу, чтобы успокоить её. — Так же, как и с тобой. Наше будущее неопределённо, но это не повод для… — добавил Даск, пока не остановился, уразумев нечто жизненно важное. Наконец Даск понял это полностью. Были ситуации, которые были вне его контроля, но он не мог прожить жизнь, страдая из-за того, что не может контролировать эти вещи, — он просто должен был принять, что они происходят или не происходят. — Мы просто должны использовать наши жизни… без страха перед завтрашним днём, просто жить сегодняшним, — сказал Даск, улыбаясь Пинки, чувствуя себя так, словно пробудился от долгого сна и наконец мог снова улыбаться, отбросив свои страхи перед неопределённостью будущего. — Жить без страха перед завтрашним днём… — робко повторила Пинки, глядя на улыбающееся лицо Даска, на ту улыбку, которая всегда утешала её в минуты слабости. — Именно так, просто наслаждаться настоящим, — сказал Даск, улыбаясь и оглядывая старый замок. — И если боишься, вспомни, что однажды сказала мне одна розовая пони прямо здесь… Что вместе мы сильнее, — добавил Даск, всё так же тепло улыбаясь, в то время как Пинки удивлённо раскрыла глаза, видя, что Даск всё ещё помнит то, что она сказала ему в ту ночь, когда они победили Найтмэр Мун. Затем глаза Пинки, казалось, вновь обрели немного жизни, и, несмотря на то что её грива и хвост всё ещё были прямыми, без следа её обычной пушистости, она почувствовала, как тяжесть внутри неё исчезает. Она крепко обняла Даска, чувствуя, что наконец-то ей больше не нужно бороться со своим самым большим страхом в одиночку. Теперь они оба хранили печальный и жестокий секрет. У обоих были веские причины бояться собственного будущего, и хотя это не изменилось, теперь они оба знали, что ни один из них не одинок, и они будут бороться за то, чтобы прожить свои жизни в полной мере, без страха. Простояв в объятиях несколько минут в полной тишине, просто ощущая тепло и нежность друг друга, Пинки подняла голову и увидела Даска, своего любимого Даска, который всегда спасал её от худших страхов и который теперь делил с ней обещание жизни… «Жить и наслаждаться жизнью, без страха перед завтрашним днём…» — подумала Пинки Пай, восхищаясь жеребцом. Эти слова впечатались в неё, и теперь она решилась. Она не хотела больше ждать, она хотела наслаждаться жизнью в полной мере, а это случится, только если ОН будет рядом с ней. — Даск… — произнесла Пинки Пай, и румянец разлился по её щекам, так как она знала, что приняла окончательное решение, самое важное решение в своей жизни: решение о том, какого жеребца она хочет видеть рядом с собой навсегда. — О нет! — внезапно сказал Даск, который как раз в этот момент поднял глаза к небу сквозь разрушенную крышу замка и увидел, что уже близится вечер. — Нам нужно идти! Я чуть не забыл! — добавил Даск немного испуганно, вспомнив, что его другие друзья дали ему очень важное задание. Хотя после всего, что случилось в тот день, он почти забыл о нём. Затем Даск высвободился из объятий и посмотрел в сторону двери старого замка, но затем принял задумчивый вид, снова взглянул на Пинки и протянул ей копыто, чтобы она его взяла. — Иди ко мне, думаю, я попробую кое-что новое, — сказал Даск с улыбкой. Видя, что упустила свой шанс признаться в любви, Пинки тихо вздохнула от разочарования, затем нацепила широкую улыбку, взяла копыто Даска и бросилась обнимать его так сильно, как только могла, отчего жеребец покраснел. Для заклинания, которое он планировал сотворить, им нужно было быть вместе, но не *настолько* близко друг к другу. Однако Даск прикусил губу и решил не разрывать объятий, так как, по правде говоря, он обожал, когда его обнимала его мягкая и нежная подруга. Затем Даск закрыл глаза и снова сосредоточился. «Магия контролирует ауру вокруг вещей, но чтобы пойти дальше, я должен понять, что на самом деле… контроля не существует», — думал Даск, сосредотачиваясь, вспоминая ментальные упражнения, которые он практиковал с Зекорой, и чувствуя, что наконец-то последний барьер ограничения — барьер его собственных предубеждений — освобождён, и он может наконец увидеть за пределами того, что могла достичь обычная магия единорога. «Нельзя подчинить себе реку силой; ты должен отдаться её течению и использовать её мощь, как свою собственную…» — думал Даск, вспоминая, что говорила ему Зекора. В этот момент рог Даска ярко вспыхнул, и два пони исчезли из старого замка посреди Вечнодикого леса, мгновенно появившись снаружи амбара на ферме «Сладкое Яблоко». — Вау…! Ты и правда телепортировал нас сюда с такого расстояния?! — изумлённо произнесла Пинки, увидев, где они оказались. — Д-да… — сказал Даск, чувствуя головокружение и истощение, настолько, что чуть не упал на землю, но вовремя был пойман Пинки Пай. — Прости… Это сработало, но, кажется, это истощило весь мой резерв магии… — добавил Даск, всё ещё испытывая головокружение, довольный, что преодолел свои собственные пределы, но также осознавая, что у этого были и свои недостатки. — Подожди здесь, я найду Эпплджек, чтобы она помогла нам добраться до города, — сказала Пинки, немного обеспокоенная тем, что Даск так одурманен. — Не волнуйся, мне просто нужно минутку отдохнуть, — быстро сказал Даск, пока не осознал, что может использовать это неудобство для достижения своего плана. — Подожди, на самом деле… думаю, мне и впрямь нужна небольшая помощь. Сходи за Эпплджек, думаю, она в амбаре, — добавил Даск, указывая Пинки именно туда, куда хотел, чтобы она пошла. Пинки быстро вбежала в амбар и открыла большую дверь, чтобы позвать свою подругу. — СЮРПРИЗ! Пинки Пай была застигнута совершенно врасплох, когда Эпплджек, Рэрити, Флаттершай и Рэйнбоу Дэш засияли широченными улыбками, бросая воздушные шары и конфетти в удивлённую розовую пони. — Ч-что происходит… — произнесла Пинки с широко раскрытыми глазами, настолько сбитая с толку, что не знала, что спросить в первую очередь. — Это вечеринка-сюрприз для тебя, на что это похоже? — радостно сказала Эпплджек. — Блин! Ты долго её вёл! Я уже собиралась идти искать вас, — добавила Рэйнбоу Дэш, глядя на Даска. — Да, извините. Была… кое-какая задержка, — сказал Даск со смущённой улыбкой, медленно заходя в амбар вслед за Пинки, так как всё ещё был немного одурманен магическим истощением. Когда Даск вошёл в амбар, Пинки всё ещё смотрела ошеломлёнными глазами, оглядывая помещение, где её друзья прекрасно украсили всё десятками воздушных шаров, полотнищами и лентами, а также несколькими столами, заполненными едой и пирожными. — Это… Это вечеринка… Для меня? — медленно проговорила Пинки Пай, её разум всё ещё пытался осмыслить сюрприз. — Да, вот почему мы не хотели, чтобы ты устраивала вечеринку сегодня, — сказала Флаттершай со смущённой улыбкой. — Нам даже пришлось придумывать эти глупые отговорки. — Совершенно верно! Ты чуть не испортила сюрприз, — добавила Рэрити, а затем повнимательнее взглянула на Пинки. — Кстати, это новый стиль? — спросила кобыла, имея в виду её прямую гриву. — Ты всегда устраиваешь вечеринки для нас, так что вчера мы решили устроить вечеринку-сюрприз для тебя, — прошептал Даск рядом с Пинки, видя, что его подруга всё ещё не произносит ни слова. — Мы просто хотели показать тебе, как мы ценим тебя и твоё желание дарить счастье всепони! Узнав правду обо всём и видя своих друзей такими счастливыми и заботящимися о ней, Пинки опустила голову и закрыла глаза. «Как я могла сомневаться в своих друзьях… — подумала Пинки, чувствуя вину, но в то же время огромное облегчение. — Они бы никогда не предали меня… Они… Они всё ещё хотят быть моими друзьями!» — Эм… Пинки, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Флаттершай, когда увидела, что её подруга прячет лицо и что на пол упало несколько слезинок. — Да! Я… Я счастливее, чем вы можете себе представить! Хе-хе! — сказала Пинки Пай, поднимая голову, чтобы увидеть друзей. Пони были удивлены, увидев, что её плач был не от горя, а на самом деле — слезами радости. У розовой кобылы была огромная улыбка и великая радость в сердце от осознания, что её друзья всё ещё любят её, и очень сильно. Пинки снова присела и начала трястись от возбуждения, затем её грива и хвост внезапно взорвались прежней пышностью, и Пинки подпрыгнула с самой широкой улыбкой, которая когда-либо была у неё в жизни. — А теперь давайте зажигать! — прокричала Пинки от счастья. Так вечеринка Пинки Пай началась по-настоящему, и все её лучшие друзья собрались там, как и на вечеринке днём ранее. Единственное отличие заключалось в том, что члены семьи Эппл также пришли вскоре после начала вечеринки, так как вечеринка была у них дома, а Эппл Блум также пригласила Свити Белль и Скуталу. Спайк и Биг Мак оживлённо беседовали друг с другом: похоже, Спайк узнал, что рыжий жеребец был фанатом одной настольной игры, которую он тоже обожал. В другом углу Искательницы Кьютимарок планировали что-то тайное между собой. В центре же всего был Даск, который беседовал со своими пятью подругами, болтая о пустяках, чтобы не пришлось признаваться, почему они с Пинки так долго добирались. Тем временем в ещё одном углу восседала Гренни Смит рядом с проигрывателем, чтобы хорошо слышать музыку; она сидела на стуле и смотрела на Даск Шайна, улыбаясь, видя, как лавандовый жеребец слегка краснеет всякий раз, когда одна из его подруг оказывалась слишком близко к нему. В один из моментов вечеринки Даск поднял голову, чтобы осмотреться, и улыбнулся, видя, как всепони улыбаются и смеются вместе, болтая, танцуя и играя друг с другом. И когда он это делал, его взгляд непреднамеренно встретился со взглядом Пинки, которая тоже невольно сделала то же самое. Розовая кобыла хотела сохранить этот счастливый момент в своей памяти как можно лучше, пока её глаза не встретились с глазами Даска. Когда их взгляды встретились, обе пони улыбнулись, чувствуя, что они думают об одном и том же: «Что бы ни случилось в будущем, важно ценить моменты, которые мы проводим вместе…» Вечеринка продолжалась, и кобылы снова настаивали на танцах с Даском, но на этот раз под звуки музыки. И так же, как на предыдущей вечеринке, каждая кобыла получила свой черёд потанцевать с Даском, хотя танцы были более неловкими, чем накануне. Каждый раз, когда Даск танцевал с одной из кобыл, «таинственным образом» он всегда натыкался на Скуталу, Свити Белль или Эппл Блум, из-за чего Даск приближался к своей партнёрше, и это заставляло его сильно краснеть. — Что-то не так, дорогуша? — сказала Рэрити, кобыла безумно краснела, но пыталась казаться спокойной, после того как одна из кобылок в пятый раз толкнула Даска, пока они танцевали, отчего лицо Даска оказалось опасно близко к лицу Рэрити. — Н-ничего, — сказал Даск, его лицо было совершенно красным от того, что подруга была так близко, и ещё больше ему было стыдно видеть, что всепони видят, как он танцует таким образом. Хотя чего он не видел, так это того, что другие его подруги смотрели на свою соперницу ревнивыми взглядами, несмотря на то что у каждой из них был свой момент танца с Даском. — Хе-хе-хе! Никакой разницы нет… — засмеялась Гренни Смит, вспоминая кое-что из своего прошлого при виде того, как бедный Даск краснеет каждый раз, когда кобыла оказывается слишком близко к нему. Внезапно музыка остановилась, и всепони посмотрели в сторону проигрывателя, где стоял, шатаясь, Спайк и указывал туда, где были остальные. — Стоять! Ик! — закричал Спайк, указывая на одну конкретную белую кобылу и медленно приближаясь, шатаясь. — Что происходит? Он снова думает, что опьянел от обычного пунша? — спросил Даск немного раздражённо. — Н-не-а, — ответил Биг Мак, стыдливо опуская голову и поднимая свой стакан пунша. — Он выпил из моего пунша. — Что?! Зачем ты дал Спайку выпить твоего пунша?! — раздражённо спросила Эпплджек, зная, что особый сидр, который пил Биг Мак, был слишком крепким даже для неё. — Он сказал, что обычно пьёт такой пунш, — грустно ответил Биг Мак. — К тому же он сделал всего один глоток. — ТЫ! — снова закричал Спайк, наконец приблизившись к своей цели, беря нежное белое копыто своей возлюбленной и глядя прямо в её прекрасные глаза. — Я… Я люблю тебя! — выкрикнул Спайк, прежде чем поцеловать свою возлюбленную и упасть без сознания от опьянения. В амбаре всепони были удивлены внезапным признанием Спайка, но никто не был удивлён больше, чем Свити Белль — кобыла, которой только что признались в любви и которую Спайк в своём опьянении перепутал со своей старшей сестрой. — Ох… Это так неловко… Проблемы от того, что ты такая красивая, — сказала Свити Белль, краснея и закрывая лицо от смущения. Затем она бросила взгляд на Даска и поняла, что её видение о том, как Спайк и Даск бьются за её любовь, сбудется. — Пожалуйста, Даск, не сердись на Спайка. Я… у меня есть любовь для вас обоих! — мелодраматично произнесла Свити Белль, пока Даск просто смотрел на неё в замешательстве. Видя, что Спайк снова потерял сознание, Даск решил закончить своё участие в вечеринке и удалиться со Спайком на спине. — Увидимся завтра! — попрощался Даск с улыбкой. — Не забудьте, завтра — очень особенная ночь, — добавил он улыбаясь, зная, что его подруги не забудут важную дату следующего дня, в конце концов, они ждали её месяцами. — Я больше никогда не буду пить пунш… Клянусь… — пробормотал Спайк на спине у Даска, пока они оба удалялись в сторону библиотеки. Тем временем Биг Мак печально удалился в свою комнату, так как чувствовал себя виноватым за то, что так сильно опьянил маленького дракона. Три кобылки удалились в дом, чтобы обсудить шокирующее откровение о любви Спайка к Свити Белль, которая продолжала тешить своё самолюбие тем, насколько скандальной была ситуация. Единственными, кто остался в амбаре, были пять кобыл и Гренни Смит; первые остались убирать всё внутри амбара, а Гренни Смит лишь смотрела на Даска с улыбкой, пока он уходил оттуда. — Почему ты так много улыбаешься, Гренни? — спросила Эпплджек, заметив, как много старая кобыла улыбалась на протяжении всей вечеринки. — Просто я не замечала раньше, как сильно юный Даск похож на Дедушку Эппла, — ответила Гренни Смит, с нежностью вспоминая своего дорогого мужа, которого больше не было с ними. — Правда? — с любопытством спросила Эпплджек, которая не успела узнать своего деда до того, как он ушёл. — Ага! Он был так же застенчив с кобылами, как Даск, хе-хе, — ответила Гренни Смит, посмеиваясь при воспоминании о своей молодости. — Твой дедушка мне очень нравился, но каждый раз, когда я приближалась к нему, он нервничал пуще кролика в грозу и убегал куда подальше, хе-хе… Хорошие времена. — Вау, это в точности похоже на Даска, он всегда совершенно не догадывается о моей потрясности, чтобы хоть что-то с этим сделать, — добавила Рэйнбоу Дэш со вздохом, которая, как и другие её подруги, подошла к Гренни Смит, чтобы послушать её историю. — Неважно, как много я с ним флиртовала, какие подарки дарила или какие комплименты говорила. Казалось, он никогда не понимал моих чувств, — добавила Гренни Смит, тоскливо улыбаясь. — Но тогда… как вы оказались вместе? — с любопытством спросила Рэрити, взволнованная этими разговорами о любви от Гренни Смит. — Ну… Однажды я просто остановила его, посмотрела на его красивое лицо и сказала, что он мне нравится, — ответила Гренни Смит, смеясь над воспоминанием. — Есть такие упрямые жеребцы, что не понимают, как кто-то к ним относится, пока им не прокричат об этом в лицо, хе-хе. — Ты правда так сделала?! — спросила Флаттершай с горячим румянцем. — И что случилось потом? — Потом? Ну, он весь покраснел и признался, что тоже сох по мне и тоже влюбился. Но бедняжка был так застенчив, что боялся сказать мне и разрушить нашу дружбу, — сказала Гренни Смит, глядя в небо с улыбкой. — Это было самое счастливое время в моей жизни… очень счастливое… — добавила Гренни Смит, тихо засыпая при воспоминании о таком счастливом воспоминании. Видя, что Гренни Смит заснула, Эпплджек показала подругам знак вести себя тихо, и все они продолжили приводить амбар в порядок, стараясь производить как можно меньше шума. Наконец пять кобыл закончили уборку, попрощались как положено, и каждая отправилась по своему маршруту домой: Рэйнбоу Дэш улетела к своему дому в облаках, Флаттершай пошла к своему коттеджу на лесной поляне, Рэрити медленно шла со своей маленькой сестрой в сторону города, а Пинки резво прыгала вперёд, чтобы поскорее добраться до дома. Эпплджек же направлялась к своему дому, что был рядом с амбаром, а Биг Мак взял на себя заботу уложить Гренни Смит в постель. И хотя пять кобыл шли в разных направлениях, сами того не зная, все пятеро имели общую цель — цель, которой, как они решили, они должны достигнуть раз и навсегда. «Завтра — важный день… возможно, самый важный день в году. Если не завтра, то когда? Я… Я не могу больше ждать… Я должна сказать ему!» — решительно подумала Рэрити. «Гренни Смит права… Я не могу больше сомневаться в себе! Я уже приняла решение; мне не хватало лишь подходящего момента… И завтра будет этим особенным моментом!» — решительно подумала Эпплджек. «Это твой шанс. Если я не буду твёрдой, я никогда ничего не добьюсь. Я… должна оставить свои страхи позади и… И набраться смелости! Завтра — тот самый день!» — подумала Флаттершай, вздыхая и тяжело вдыхая, чтобы набраться храбрости. «Это самая важная гонка в моей жизни, и я не собираюсь её проигрывать! Я ждала этого момента, наконец-то случай подходящий, и я готова!» — подумала Рэйнбоу Дэш с уверенным видом. «Я должна жить моментом! Я собиралась сделать это сегодня, когда он обнял меня, но если не сегодня, то это определённо будет завтра! На самой важной вечеринке!» — подумала Пинки Пай, улыбаясь с решительным видом. И, неведомо для них самих, все пять кобыл одновременно прокричали в своих мыслях одну и ту же фразу, полную решимости: «ЗАВТРА НА ГРАНДИОЗНОМ ГАЛА-ВЕЧЕРЕ Я ПРИЗНАЮСЬ В СВОИХ ЧУВСТВАХ ДАСК ШАЙНУ!»