Голод

Инка не спала. Она лежала на спине с закрытыми глазами и прислушивалась ко всем звукам в пространстве, теперь это была её новая работа. Она оставила схемы, блокнот, перестала продумывать следующий шаг, начала просто слушать. Она стала различать даже, казалось, незначительные звуки среди тишины: ровное, глубокое дыхание Лары, которая всё-таки заснула, поверхностное, прерывистое дыхание Корины – Инка поняла, что та не спит на самом деле, просто притворяется. Едва слышен был звук, с которым Юдита иногда меняла положение на жёстком полу и как её кожа царапалась о камень. От Марины не было ни звука, но это не удивляло, она лежала достаточно далеко и, обычно, по ночам даже её дыхание не было слышно. Но под всем этим было слышно и другое. Оно не было постоянным, приходило волнами раз в несколько минут, нерегулярно, как будто нарочно непредсказуемо. Это был едва слышный звук будто изнутри камня: не треск, не скрежет, больше похоже на медленное движение. Как когда кто-то медленно проводит ладонью по другой стороне стены, оставляя за собой липкий след свежей крови. Инка лежала и считала промежутки между звуками. Три минуты двадцать секунд. Четыре минуты пять секунд. Две минуты пятьдесят. Звук шёл в определённом диапазоне. Как неровное дыхание, как будто что-то огромное, что дышит медленно и глубоко, с влажным хрипом, и не знает, что его слышно. Или знает и наслаждается этим. В четвёртый раз она открыла глаза. Фонарь лежал в центре на минимальной яркости, оставляя тусклый белый круг, достаточный, чтобы видеть силуэты. Она медленно обвела взглядом стены камеры. У дальней стены, там, куда свет почти не доставал, было что-то, чего она раньше не видела. Что-то тёмное, но слегка отсвечивающее, будто свежее. Она поднялась бесшумно, взяла фонарь, поднесла к дальней стене. Там была надпись. Казалось, свежая, но не недавно нанесённая, а просто более чёткая, чем она видела раньше. Эта надпись была написана теми же буквами и тем же языком, что и другие, но по содержанию была другой. Она была короткой, всего одна строка, и располагалась она на высоте примерно метра от пола, там, где человек, возможно, написал бы её, сидя на корточках, в отчаянии царапая камень ногтями до крови. "Ona čuje kako dišete" Она слышит, как вы дышите. Инка стояла и смотрела на эти слова долго. Буквы казались чуть влажными, будто выведены чем-то густым и тёмным. Потом повернула фонарь и посмотрела на спящих. Лара. Корина. Юдита. Марина. Четыре лица в тусклом свете, расслабленные, открытые. Уязвимые так, как бывают уязвимы только спящие. Инка вернулась на место. Легла. Закрыла глаза. Она не стала будить остальных, просто лежала и думала о том, что надпись была написана на хорватском, а не на том нечитаемом языке, что был под пятью фигурами. Это значило, что кто-то, кто знал хорватский, и не древний, а относительно современный, был здесь. И написал именно это. Возможно, в последние минуты перед тем, как... произошло нечто, чего она знать не могла. "Она слышит, как вы дышите" Инка сделала то, чего ещё не делала в этом месте, она поддалась именно тёмной стороне своих мыслей, страху и тревоге, и намеренно задержала дыхание. Потом медленно, почти беззвучно выдохнула. Тишина. Потом через стену, изнутри камня снова было то медленное, ощупывающее движение, но теперь ещё ближе. Словно огромные пальцы пробуют камень на прочность, ища слабое место, чтобы проломиться и дотянуться. Инка так и не заснула, оставшись наедине с этими звуками. Утром, если это слово применимо к месту без света, Марина проснулась от запаха. Металлический, сладкий, тот же, что преследовал их с самого начала, но теперь сильнее. Намного сильнее, чем вчера, чем час назад. Он пропитал воздух, забивался в носоглотку, вызывая тошнотворный прилив слюны. Она открыла глаза и первые секунды просто лежала, пытаясь понять, не снится ли ей это, не снится ли ощущение, что запах идёт прямо из её собственных лёгких. Не снилось. Она села и огляделась. Юдита уже не спала, она сидела у стены, обхватив колени так крепко, что костяшки побелели. Инка сидела напротив, с открытым блокнотом на коленях, но не писала, просто держала его, уставившись в одну точку. – Ты чувствуешь? – спросила Марина. – Да, – ответила Инка. – Почти час уже. Он становится плотнее, гуще – Что это? – Не знаю Корина и Лара проснулись почти одновременно, но абсолютно по-разному. Корина встала резко, будто вынырнула из кошмара, Лара же, наоборот, медленно, с усилием, морщась от боли в пересохшем от обезвоживания горле. Лара первым делом потянулась к рюкзаку за водой, где нашла только пустую бутылку, которую секунду подержала в руках секунду, поставила обратно, сглотнув сухой ком. – Воды нет, – сказала она хриплым голосом, просто констатируя факт. – Я знаю, – сказала Инка. – Еды тоже. Теперь нам надо пытаться выбираться, учитывая и это Они думали об этом молча. Без воды человек может прожить трое суток – факт, который никто не произнёс вслух, но который присутствовал в комнате так же отчётливо, как запах металла и сладкой гнили, от которого уже кружилась голова. – Корина, – сказала Инка. – Посвети туда. – Она кивнула на дальнюю стену Корина встала, взяла единственный оставшийся фонарь и поднесла к той стене, на которой была новая надпись. – Это было здесь вчера? – спросила Корина. – Нет, – ответила Инка. Корина читала медленно, шевеля губами. Потом обернулась. Её лицо в свете фонаря было ровным и очень белым, с тёмными кругами под глазами. – Она слышит, как мы дышим – Да. – Это... кто написал это? – Кто-то, кто был здесь до нас, – сказала Инка. – И не слишком давно – И что с ним стало? Инка не ответила, что само по себе было и было страшным, окончательным. ответом. Они попытались есть последнее, что оставалось. В рюкзаке Корины нашлась одна мятная, липкая жевательная конфета, забытая в боковом кармане. Она разделила её на пять частей с такой точностью, что это было почти смешно...почти, потому что никто не засмеялся. Каждая получила кусочек размером с ноготь. Марина держала свой во рту долго, не жуя, пока вкус не исчез полностью, оставив после себя только пустоту. Это только усилило голод. Она не ожидала этого, не ожидала, что голод будет таким физически ощутимым уже сейчас, когда прошло всего меньше суток с нормальной еды. Это было слишком рано для такого голода, который скручивал живот в тугой узел, заставлял желудок болезненно сжиматься, а мысли становиться странно чёткими и одновременно странно направленными только на одно: на плоть, на кровь, на что угодно, что могло быть съедобным – Мне очень есть хочется, – сказала Лара тихо, почти шёпотом, с дрожью в голосе. – Я знаю, – сказала Юдита. – Мы все очень голодные. Намного сильнее, чем должно быть. Я не ела ничего только сутки, это не должно ощущаться так сильно... – Место, – сказала Марина. Все посмотрели на неё. – Место его усиливает. – Она говорила медленно, думая вслух. – Запах. Эта сладость. Мы дышим этим уже... сколько? Больше суток? Что если это не просто запах? Что если это действует, проникая в кровь, заставляя нас гнить изнутри? Молчание. – Как наркотик? – спросила Корина. – Как приманка, – сказала Марина. Она не знала, откуда взялось это слово, оно просто пришло и было слишком точным, правильным, неудобным. Инка записала что-то в блокнот. Потом сказала: – В некоторых хищных растениях, как венерина мухоловка или непентес есть вещества, которые привлекают добычу запахом. Некоторые имитируют запах еды. Некоторые вызывают оцепенение. – Пауза. – Я не говорю, что это то же самое. Я говорю, что механизм возможен. И что мы уже внутри него – Это не растение, – сказала Лара. – Нет, – согласилась Инка. – Не растение. Что-то хуже Больше они это не обсуждали, но Марина думала об этом, о том, что если место действительно усиливает голод намеренно, то зачем. Зачем делать пленников голоднее. Какая в этом функция? Чтобы мясо было нежнее? Чтобы отчаяние придало особый привкус? Она вспомнила надпись. "Она ест медленно, чтобы не потерять вкус" И поняла. Вкус меняется, когда существо голодает. Это была простая, жёсткая биология. Голодное животное иначе пахнет. Иначе реагирует. Иначе существует. И голодное существо примет любую пищу потому, что после голода, что угодно покажется существу самым вкусным, что оно только могло съесть и неважно, что это. Она не стала говорить этого вслух. Они снова двинулись, потому что сидеть на месте было хуже, движение давало иллюзию какого-то контроля: мы ищем, мы действуем, мы не сдаёмся. Инка выбрала коридор, в который ещё не заходила – тот, что уходил из дальнего угла камеры, почти незаметный, низкий, узкий. Она не замечала его раньше. Или раньше его просто не было, словно он открылся, почуяв их. Она выбрала не думать об этом и просто войти. Коридор был тесным, плечи почти касались стен. Пол шёл ровно, что было необычно в сравнении с другими комнатами, где все предыдущие либо поднимались, либо опускались. Стены здесь были гладкими, не обработанными, как в коридоре с фигурами, а именно гладкими, как будто отполированными, как будто здесь долго и часто ходили или ползали. Инка провела ладонью по стене и почувствовала, что под пальцами нащупывались царапины. Не барельефы. Не надписи. Хаотичные царапины разной глубины, идущие в разных направлениях. Некоторые были совсем недавними, с крошечными частичками засохшей крови в бороздах. Она поднесла фонарь вплотную, чтобы рассмотреть царапины ещё лучше и увидела в них обломанные, вросшие в камень ногти. Царапины были следами ногтей. Их было много, они накопились за... долгое время. Целые пласты отчаяния, буквально выцарапанного в камень голыми руками. – «Иди дальше, не думай. Иди» – сказала Инка сама себе и пошла дальше. Остальные молча шли за ней, видя то же, что видела она, понимали то же, что понимала она, и в этом понимании не было ничего, о чём стоило говорить вслух прямо сейчас. Коридор расширился и вывел их в пространство, которое поначалу казалось просто большой нишей. Потом глаза привыкли к тому, как фонарь распределял свет они увидели, что ниша оказалась вытянутым, невысоким, залом с покатым сводом, пропитанным тяжёлым запахом старой смерти. И в этом зале были кости. Они не были ритуально сложены, как можно было ожидать в церкви. Кости были разбросанны, лежали неаккуратно, как попало. Черепа были с оторванными челюстями, рёбра расколотые, будто что-то вырвало содержимое грудной клетки. Увидев всё это Лара вскрикнула и сразу прижала руку ко рту, подавляя рвотный позыв. – Не трогайте ничего, – сказала Инка. Она медленно шла между останками, освещая. Многие кости были старыми, очень старыми, покрытыми тонким слоем известкового налёта, будто лежали здесь уже столетия. Несколько столетий, возможно. Но не все. Затем она увидела у дальней стены, почти в углу, лежали уже совсем уже. Инка подошла чуть ближе и стала рассматривать их. На этих костях налёта почти не было, они были слишком светлыми, слишком чистыми, с остатками хрящей. Рядом лежали остатки тёмной, синтетической ткани, пропитанной чем-то тёмным. Марина, вошедшая за Инкой, посмотрела на ткань и по тому, как он выглядела сразу поняла, что лежащий здесь труп был не старым. Может лет десять, может пятнадцать. На ткани виднелись следы, похожие на засохшую кровь и ещё что-то слизистое. Рядом с костями лежал кнопочный телефон старой модели, разумеется, уже нерабочий. Марина наклонилась и, не касаясь телефона руками, прочитала то, что было выцарапано на задней крышке – уже не ногтем, а чем-то острым, и выцарапано глубоко, с рваными краями: "Она не выпускает. Она только дразнит. А потом делает свои желания вашими" Корина стояла в дверях зала и не заходила. Она смотрела на старые, разбросанные кости, потом на светлые у стены. На её лице было несколько выражений, которые менялись слишком быстро и ни одно не успевало закрепиться. В глазах застыл ужас. – Сколько их? – спросила она наконец. – Сколько старых не могу точно сказать. Минимум пятеро. Возможно, больше. Кости перемешаны, поэтому сказать сложно. – Инка выпрямилась, оглядываясь. – Новых только один – Один, – повторила Корина. – И те.. старые...тоже были одни? – Не знаем – Но мы...нас пятеро. – Корина смотрела прямо на Инку. – Может мы всё таки спасёмся... – Мы не знаем, – твёрдо сказала Инка. – Мы не знаем, что произошло с остальными. Мы не знаем, сколько их было. Мы не делаем выводов из того, чего не знаем Корина замолчала, но Марина заметила, что её глаза стали другими, будто она уже сделала для себя выводы и они были не слишком обнадёживающими. Юдита не заходила в зал с костями. Она стояла в коридоре и ждала, пока остальные выйдут. Когда все вышли, она, как обычно, пошла рядом с Мариной, но та увидела, что Юдита двигается иначе, чем раньше. Марина сначала решила, что это просто осторожность, но потом заметила, что Юдита держит правую руку странно, чуть согнутой, прижатой к телу. – Что с рукой? – тихо спросила Марина. – Ничего – Юдита Пауза. – Болит немного. Там, где зажало. Это нормально, ничего страшного – Покажи – Марина, давай не сейчас... – Покажи мне Юдита остановилась. Они отстали от остальных на несколько шагов, достаточно, чтобы говорить тихо и не быть услышанными. Юдита медленно разогнула руку и повернула её внутренней стороной вверх. Марина посветила на руку и стала осматривать её. Следов уже не было, кожа была чистой. Но по всей длине запястья, там, где ещё вчера были четыре бледные полосы, сегодня проступали тонкие тёмно-синие линии. Не синяки, а именно линии, слишком чёткие, слишком ровные для синяков. Они шли параллельно, от запястья вверх по руке, и там, где заканчивались, кожа была чуть другого оттенка, чуть темнее. А под линиями едва заметно что-то пульсировало, как будто что-то тянуло кровь к поверхности изнутри или, наоборот, от поверхности внутрь. Марина смотрела молча. Потом подняла взгляд. – Это было с утра? – Ночью появилось. – Юдита опустила рукав. – Это пройдёт, всё в порядке – Ты не знаешь, пройдёт или нет – Нет. – Пауза. – Но хочется верить Марина взяла её за другую, здоровую руку и легко сжала. – Если станет хуже, то ты сразу скажешь мне – Скажу, – согласилась Юдита. Они пошли догонять остальных. Марина думала о линиях, о том, как они шли вверх по руке, к локтю, к плечу. О том, как быстро они появились. О том, что прикосновение с той стороны щели длилось секунду, не больше. Мысли всё больше занимали её голову и, чем дольше она думала, тем страшнее эти мысли становились. Спустя время, когда они исследовали ответвление от коридора с царапинами Инка нашла второй зал с надписями. Этот был меньше предыдущих, стены покрыты текстом сплошь, от пола до потолка, в несколько слоёв, где более новые надписи шли поверх более старых. Все на разных языки и написаны разным почерком. Часть из них была нечитаемой, слишком старой, знаки незнакомые. Часть была на латыни, которую Инка читала с трудом, но достаточно, чтобы понимать суть. Часть на итальянском, на немецком, на том же хорватском. Некоторые строки были размазаны, будто написаны дрожащей рукой. Она стояла в центре и медленно вращалась, читая фрагменты. Одна из фраз на латыни: "Locus non dimittit" Место не отпускает Чуть выше были фразы на немецком, несколько строк про то, что выход всегда виден, но никогда не достигается. Что-то про воду, которая течёт обратно в глотку и возникает из плоти. Фразы на итальянском находились теми, что написаны на немецком, и были написаны более торопливым почерк. Чуть позже стало понятно, что это не фразы, а имена. Просто имена, пять или шесть, перечисленных столбиком. Последнее подчёркнуто дважды, с такой силой, что камень треснул. И фразы на хорватском, самый свежий по виду, написанный у входного проёма, чтобы видеть сразу: "Она питается страхом последней. Бойся не раньше, чем нужно" Инка прочитала это трижды. Слова будто впивались в мозг. – Что это значит? – спросила Лара из-за её плеча. – Это значит, что у неё есть предпочтения, – сказала Инка. – Она не берёт сразу. Она ждёт определённого состояния – Какого? Инка помолчала. – Наиболее острого Никто не сказал ничего несколько секунд. Потом Корина спросила, тихо, будто сама себя: – А мы уже боимся достаточно? На обратном пути в камеру Лара начала отставать. Сначала Марина думала, что, может что-то случилось с ногой, но потом заметила, что Лара идёт не хромая. Она просто шла медленнее, и взгляд у неё был направлен не вперёд, а в сторону. К стенам и барельефам. – Лара, – позвала Марина. – Да, – ответила Лара, не оборачиваясь. – Ты в порядке? – Смотрю на них – На кого? – На фигуры. – Лара остановилась у одного из барельефов в коридоре, где была изображена женская процессия, чаши, раскрытый рот земли. – Они не такие страшные, если смотреть на них долго. Они просто... они что-то дают. Они показывают что-то, и это... – Она замолчала, протянув руку к стене. Марина подошла и взяла её за руку, сразу почувствовав, что рука была холодной, как лёд. – Лара. Помотри на меня Лара обернулась. Её глаза были нормальными, не пустыми, не расфокусированными. Просто усталыми, очень усталыми. – Извини. Я задумалась – О чём? – О том, что они несут в чашах. – Она посмотрела на барельеф ещё раз. – Я думала, что это зерно или что-то ритуальное. Но это не зерно Марина внимательно посмотрела на барельеф, впервые по-настоящему. Содержимое чаш было обозначено штриховкой – плотными тёмными линиями. Это была жидкость. Тёмная жидкость – Лара, идём. – Да. Да, конечно Они догнали остальных, но Марина думала о взгляде, которым Лара смотрела на стену, о том, что в этом взгляде не было страха, а было что-то похожее на узнавание. На приятие. Это было хуже страха. Уже в камере Корина нашла воду. Она сообщила об этом так спокойно, что сначала никто не поверил. – В дальнем углу, – сказала она. – Капает со свода. Там маленькая лужица, но чистая кажется Все посмотрели в угол. Там действительно было небольшое влажное пятно на полу, которое просачивалось сквозь трещину в своде, медленно, по капле. Капли падали с тихим, вязким звуком. Инка первой подошла и посмотрела. – Мы не знаем, какой у неё химический состав. В карстовых водах могут быть растворённые минералы, иногда в опасных концентрациях. Или хуже – Мы умрём от жажды раньше, чем от минералов, – сказала Корина ровно. Инка помолчала. – Да, – согласилась она. – Тогда пробуем по капле. Понемногу. Проверим сначала на вкус, если сильно металлический, то не пьём Она набрала несколько капель на палец. Попробовала. Помолчала. – Нейтрально. Чуть кальциевый привкус, но пить можно Они собирали воду по очереди, подставляли ладони, долго ждали, пока накопится несколько глотков. Вода была холодной и пресной и казалась самым лучшим, что Марина пробовала в жизни и от одного этого ощущения стало неприятно, потому что она понимала, что это не нормально, что это место меняло восприятие, усиливало потребности, делало их острее, чем они должны были быть. Помогало им выживать, чтобы они дольше мучились. Эта мысль пришла и не исчезла. Этой ночью Марина дежурила одна. Юдита спала рядом, и Марина видела в слабом свете фонаря, как она дышит ровно и глубоко. Правую руку она держала поверх одеяла, и Марина иногда смотрела на неё, на рукав, под которым были линии. Она продолжала думать о том, что стало причиной такой травмы на руке Юдиты, пока тишина вокруг только больше заставляла её думать о плохом. Потом в коридоре, за входным проёмом камеры, вдруг раздались шаги. Марина замерла. Шаги были медленными. Ровными. Они шли по коридору, приближались, проходили мимо входа, удалялись. Шаги одного человека, идущего босиком, без звука, только с едва слышным мягким, почти беззвучным контактом ступней с камнем, и лёгким влажным чавканьем, будто он шёл по чему-то мокрому. Они прошли мимо. Затихли. Марина сидела не двигаясь ещё минуты три. Потом очень медленно встала, взяла фонарь и подошла к входному проёму. Выглянула в коридор. Он был пустой, с обеих стороны не было никого. Она опустила фонарь и посмотрела на пол коридора. Он был покрыт тонким слоем известковой пыли, которая накапливалась везде, где они не часто ходили. Но сейчас в этой пыли были видны следы. Отпечатки босых, узких ступней, уходящие в обе стороны коридора. Они шли из темноты и уходили в темноту, и проходили точно мимо входа в камеру. На некоторых следах, поверх них были тёмные густые капли, похожие на кровь или слизь. Марина стояла и смотрела на них. Потом вернулась в камеру. Легла рядом с Юдитой. Не сказала ничего, просто лежала с открытыми глазами и слушала, не послышатся ли шаги снова. Была только тишина, шагов больше не было. Но отпечатки следов остались. Она видела их каждый раз, когда поворачивала голову к выходу. Они были там, реальные и чёткие. Кто-то точно ходил здесь. Кто-то, кто знал, где они спят. Кто-то, кто прошёл мимо и не вошёл. Пока. Утро третьего дня началось с короткого, резкого, оборванного крика Лары от которого все мгновенно проснулись. Инка вскочила первой и сразу схватила фонарь, направляя его в сторону Лары. Девушка сидела у стены, там же, где и спала. Она смотрела на свои руки, где на правой ладони была кровь. Не много, порез был небольшой. Глубокий, но небольшой, по центру ладони, от большого пальца к мизинцу. Он кровил медленно, но явно. Кровь была тёмная, почти чёрная в тусклом свете. – Что случилось? – Инка уже была рядом. – Я не знаю. – Голос у Лары был тихим и очень удивлённым. Не испуганным, а именно удивлённым. – Я спала. Мне снилось что-то....я не помню что именно. А потом я почувствовала боль. И я проснулась Инка осмотрела ладонь. Взяла запасную футболку из рюкзака, оторвала полосу, перевязала. Ткань мгновенно пропиталась кровью. – Ты могла порезаться о камень, когда переворачивалась во сне, – сказала она. – Камень здесь гладкий, – сказала Юдита. Она стояла чуть поодаль и смотрела на стену рядом с тем местом, где Лара спала. Все посмотрели туда. На стене, прямо над тем местом, где Лара лежала ночью, был барельеф, которого там не было вчера вечером. Маленький, детальный, чёткий. Женская фигура в горизонтальной позе, спящая. А над ней тонкая линия, идущая от ладони фигуры вниз, к камню. К тому месту, где стена встречалась с полом. Линия, из которой в камень уходили маленькие капли. И крошечные фигурки, тянущиеся к ним языками. Инка смотрела на барельеф долго. Потом подняла глаза на Лару. – Что именно тебе снилось? – спросила она. – Постарайся вспомнить Лара думала несколько секунд. – Что-то звало, – сказала она наконец. – Голос, не слова. Просто звук. И я шла на него. Я хотела идти, понимаешь...это было приятно. Я хотела. – Она посмотрела на перевязанную руку. – А потом была боль, и я проснулась Тишина. Вдруг Корина сказала то, что думали все, но никто сказать не решался: – Оно пробует нас Никто не стал спорить. Не стал говорить про акустику, про совпадения, про рациональные объяснения. Они кончились, и не потому что их не было, а потому что они больше не работали как защита. Когда объяснение не защищает, оно уже перестаёт быть нужным. – Уходим подальше от стен, – сказала Инка. – Все спим в центре камеры и ничего не трогаем. – Она посмотрела на Лару. – Рука болит сильно? – Терпимо – Не так плохо, могло быть хуже Лара кивнула и прижала руку к груди. Марина смотрела на её лицо, на то, как оно выглядело после этих слов, как выглядит лицо человека, который принял что-то, что не хотел принимать и увидела не страх, а всю ту же усталость и слишком странное спокойствие. Как будто Лара уже где-то внутри себя немного согласилась с неизбежным, позволила себе принять, что выхода нет. Что её плоть уже выбрана. Марина не сказала ей ничего, но она продолжала смотреть за ней весь день, не отводя глаз надолго. Потому что согласие было именно тем, чего хотело это место. Именно это оно выращивало медленно, терпеливо, по капле воды и по капле крови, как выращивают что-то хрупкое и ценное. Наиболее острый страх это не первый страх, поняла Марина, это был последний. Тот, который наступает, когда заканчивается надежда. И до него теперь оставалось меньше, чем оставалось вчера.