Голод

Марина считала время по дыханию Юдиты. Это было единственное, что было стабильным и единственное, чему Марина доверяла – не часы, которые показывали что-то несогласованное с тем, как ощущалось время здесь, не логика, которая всё чаще давала сбои, не схемы в блокноте Инки, переставшие совпадать с реальностью. Просто дыхание рядом: вдох, короткая пауза, выдох. Она лежала на спине в центре камеры, куда они все перебрались от стен после того, что случилось с Ларой. Теперь они все спали здесь плотным кругом, плечо к плечу, как люди, которые инстинктивно чувствуют, что поодиночке хуже. Марина слушала дыхание рядом и думала о том, что пока оно есть, она тоже есть и это единственное, что работает для неё в этом месте. Юдита спала на боку, лицом к ней. Марина не видела этого, но чувствовала, не глядя. Расстояние между ними было меньше ладони. Кажется, ещё пару дней назад это расстояние было бы для них неловким, странным, но теперь оно казалось совершенно обычным, таким, как нужно, будто что-то, что давно было не так наконец нашло своё место. Где-то в третьем часу дежурства (Марина не знала точно, время здесь текло неправильно, слишком медленно в одних местах и слишком быстро в других) Юдита проснулась. Просто открыла глаза, не резко, не из-за чего-то постороннего, что могло бы разбудить её. Просто проснулась по своей воле. Марина не видела этого, но поняла это по тому, как дыхание Юдиты стало чуть более сознательным, чуть более контролируемым. – Я не сплю, я всё ещё дежурю. Тебе не о чем волноваться, – тихо сказала Марина. – Я вижу. – Пауза. – Давно? – Часа три, наверное. Ложись спать, я ещё посижу – Нет Юдита осторожно, почти беззвучно, чтобы не потревожить Инку, которая лежала рядом и наконец впервые за эти дни заснула по-настоящему, приподнялась и села рядом с Мариной, вплотную, так что Марина чувствовала жар её тела сквозь тонкую ткань. В центре камеры, где не было стен и не было теней, они сидели ближе, чем позволяло бы любое другое место и это уже не казалось странным. Это казалось единственным правильным. – Я буду с тобой, – сказала Юдита. – Ты не обязана – Я знаю. Но я хочу Марина больше не возражала. Они сидели молча несколько минут. Единственный фонарь стоял перед ними включенный на минимальной яркости, чтобы экономить заряд. Его свет был слабым белым кругом, достаточным, чтобы видеть лица, но недостаточным, чтобы видеть стены, которые оставались в тёплой, живой, чуть пульсирующей темноте, темноте, которую Марина, буквально, чувствовала на коже, как дыхание чего-то огромного за тонкой перегородкой. Вокруг них были ещё три спящих человека: Инка наконец затихла, Корина лежала с закрытыми глазами, Лара глубоко спала, слишком глубоко для места, где нельзя расслабляться, с приоткрытым ртом и едва заметной улыбкой на губах. Марина задержала взгляд именно на ней. Лара лежала на боку, лицом к дальней стене, той, к которой они старались не поворачиваться. Во сне её улыбка была лёгкой, расслабленной, но при этом не просто случайным выражением на лице, а словно намеренной. Она улыбалась осознанно, как улыбаются во сне люди, которым снится что-то приятное, тёплое и манящее. – Ты наблюдаешь за ней, – сказала Юдита тихо. – Да — Я тоже. Весь день – И что думаешь? Юдита помолчала. Обычно, она легко находила, что сказать, но теперь в такой напряжённой атмосфере она думала перед тем, как говорить. Здесь слова имели совершенно большее значение, чем снаружи и Юдита уже успела понять это – Думаю, что она уходит, – сказала она наконец. – Не физически, а мыслями, эмоциями. И мы медленно теряем её по кусочкам. И мы не знаем, как её удержать – Да...мы не знаем Молчание. За стеной ничего. Тишина, которую Марина называла присутствующей. Но пока – только слушающей, с лёгким влажным присвистом где-то в глубине. – Покажи мне руку, – сказала Марина. – Марина... – Юдита. Покажи Пауза была чуть дольше, чем должна была быть, Юдита колебалась, но потом всё же медленно, без лишних движений закатала рукав правой руки. Марина поднесла фонарь ближе. В неярком свете линии были отчётливее, чем утром, намного отчётливее. Было заметно, что они продвинулись: вчера заканчивались чуть ниже локтя, сегодня перешли локтевой сгиб и уходили на несколько сантиметров выше. Тонкие, синевато-серые, идеально параллельные, и эта идеальная параллельность была самой пугающей их чертой. В природе нет идеально прямых линий, нет ничего настолько намеренного. В двух местах, там, где линии пересекались под тупым углом, кожа темнела, её цвет был почти лиловым, синим, а сама кожа слегка припухшей, как будто под ней что-то шевелилось и пульсировало. Марина смотрела на это и чувствовала что-то холодное в области груди. Не страх, а что-то похожее на осознание того, что эта проблема не решается привычными методами. Что здесь не помогут слова «это пройдёт» или «ничего страшного». – Они стали длиннее, – сказала она. – Я знаю, – ответила Юдита. – Я чувствую, когда они двигаются. Как будто внутри что-то ползёт – Что именно чувствуешь? – Как будто что-то просто осознанно продвигается по моей руке, зная куда оно должно двигаться – Она смотрела на свою руку без испуга, но, скорее с удивлением человека, наблюдающего за чем-то, в чём он не понимает механизма, но не может не признать, что механизм работает. – Это не больно. Иногда просто чувствую, как рука нагревается будто изнутри. И иногда тянет. Сильно тянет – К стене? – Да. Глубже даже Марина убрала фонарь. Взяла руку Юдиты и очень осторожно, кончиками пальцев, провела по коже рядом с одной из линий. Кожа была заметно теплее, почти горячей, и под ней чувствовалось лёгкое, едва уловимое движение, как будто внутри что-то переливается. Юдита тихо, почти неслышно вдохнула, прикрыв глаза – Больно? – Нет. – Короткая пауза. – Наоборот. Приятно. Марина убрала руку. – Так не должно быть, – сказала она. – Я понимаю – Юдита. – Марина подождала, пока та посмотрит на неё. — Если станет хуже, то ты скажешь мне. Не утром, не когда удобно. Немедленно. Даже если это будет звучать безумно – Скажу – Обещай. По-настоящему Юдита долго смотрела на неё в слабом свете фонаря тем взглядом, который Марина знала уже полтора года и никогда не могла описать точно. Что-то между вниманием и нежностью. – Обещаю, – сказала она. Марина кивнула. Потом просто аккуратно положила голову ей на плечо. Юдита не пошевелилась. Только подняла левую здоровую руку и очень медленно, очень осторожно провела ладонью по волосам Марины от затылка к плечу. Потом ещё раз. И ещё. Они сидели так до конца дежурства. Где-то за стенами дышало что-то тёмное и терпеливое, облизываясь, но им не было до него дела. Пока не было. На следующий день всё стало ощущаться более резко, более остро. Голод теперь не просто скручивал живот, он думал вместе с ними, встраивался в мысли, усиливал восприятие, заставлял слюну течь при любом воспоминании о еде. Марина поймала себя на том, что смотрит на рюкзак Корины и думает о том, нет ли там ещё чего-то, какой-нибудь случайной конфеты, завалившейся в дальний карман, и представляет, как разрывает её зубами. Она думала об этом с такой сосредоточенностью, что несколько секунд не слышала, что говорит Инка. Голод делал мир уже. Сужал его до нескольких базовых вещей: вода, тепло, присутствие живых людей рядом, их плоть, их кровь. Воды стало чуть больше, чем вчера, трещина в своде расширилась или вода начала течь быстрее. Это было единственным, что улучшилось. Девушки подставляли ладони и ждали, пока накопится несколько глотков. Каждый глоток был жизненно важным и ощущался не как глоток воды, а как что-то большее, почти запретное. Марина думала об этом каждый раз, когда подходила к трещине. Думала почему именно сейчас вода стала доступнее. Что это значит. Для чего это нужно. Ответ, который приходил в голову, не был утешительным. Хищник поит добычу перед тем, как есть. Не из доброты, а из расчёта. Голодная добыча не та, что нужна. Слишком слабая. Слишком безвкусная. Место хотело их в определённом состоянии, ослабленными, но живыми. Истощёнными, но осознающими. Именно такими, чтобы вкус был правильным. Она не говорила этого вслух. Но по тому, как долго, без выражения, с едва заметным дрожанием губ Инка смотрела на трещину Марина понимала, что она думает о том же. Корина разговаривала. Это было её единственным способом держаться и не сходить с ума. Она говорила почти непрерывно, ни к кому особенно не обращаясь. Рассказывала истории из университета, из детства, из поездок, из тусовок с друзьями. Она рассказывала с невероятной конкретностью: упоминала цвет скатерти в ресторане, имя официанта, которое неизвестно как, но помнила, температуру воды в море в конкретный день конкретного года. Иногда её голос срывался, когда воспоминания слишком ярко контрастировали с гниющей реальностью. Марина слушала и понимала, что Корина цеплялась за конкретность реального мира. Пока есть детали – есть реальность. Пока есть реальность – есть шанс вернуться обратно. Это была не болтовня. Это был способ выжить. Инка вела схему. Она знала, что схема не работает, было слишком заметно то, что она сама не доверяет тому, что пишет. Но она продолжала. Добавляла линии, пометки, стрелки. Иногда зачёркивала и чертила заново. Инке нужна была система, даже сломанная, даже фиктивная. Система означала, что мир поддаётся описанию, если поддаётся описанию, значит, поддаётся и пониманию, а если понимать, то можно найти выход. Или хотя бы отсрочить неизбежное. Юдита рисовала. Марина заметила это не сразу, Юдита делала это тихо, не привлекая внимания. Она рисовала в маленьком блокноте, который нашёлся в рюкзаке карандашом с тупым концом. Она не рисовала барельефы и не копировала надписи. Она рисовала их – Инку, Корину, Лару, Марину. Это были быстрые наброски, несколько линий, но точные, по одному жесту, по одному характерному повороту головы. Инка с блокнотом, Корина, жестикулирующая в своём рассказе, Лара, смотрящая в стену с пустой улыбкой. Однажды Марина обернулась и поняла, что Юдита рисует её. Не спрашивая, не предупреждая, просто рисовала, пока та смотрела в другую сторону. – Зачем ты это делаешь? – тихо спросила Марина. Юдита не смутилась. – Чтобы помнить, как вы выглядите, – сказала она. – По-настоящему. Не вот так – Её взгляд был направлен в сторону стен, куда они старались не смотреть. – По-настоящему, пока это ещё можно видеть Марина не ответила, но что-то в горле у неё сжалось от чего-то другого, что было неудобнее страха, потому что было ощутимее и острее. Лара молчала. Это было самым тревожным. Тревожнее линий на руке Юдиты, тревожнее звука в коридоре прошлой ночью, потому что изменение Лары было самым медленным и самым глубоким, оно происходило не снаружи, а изнутри, и именно поэтому было сложнее всего остановить. Лара – та Лара, которую Марина знала, – не умела молчать. Сейчас она сидела тихо и смотрела в стены. Не на барельефы, а просто в стены, как смотрят в огонь: рассеянно, с ощущением, что там что-то движется, что-то шепчет, что если смотреть достаточно долго, то растворишься в нём. Марина видела это и чувствовала что-то похожее на медленную, рациональную панику. Спустя некоторое время, пока Инка и Корина разбирали остатки рюкзаков в поисках чего-нибудь, что они могли упустить или не заметить, Марина села рядом с Ларой. Девушка не отреагировала и продолжала смотреть в стену. – Лара – Да. – она ответила тихо, но немедленно. Она слышала – это было важно. – О чём думаешь? Долгая пауза. Потом: – О том, что здесь красиво, если не бояться. Камень... он живой. Он смотрит – Что именно красиво? – Всё. – Лара чуть повернула голову к стене, к изображениям. – Барельефы. Свет. То, как камень... дышит. Ты чувствовала? Он дышит. Если приложить ладонь и подождать, то он тёплый, пульсирует и двигается. Совсем чуть-чуть, но двигается. Как будто зовёт – Ты прикладывала ладонь к стене? – Сегодня ночью. – Совершенно спокойно. – Я не спала, и я подошла к стене, и приложила руку. Это было... приятно. Она тёплая. Как живая. Как будто обнимает Марина посмотрела на обе её руки. Правая, перевязанная, держалась ровно. Левая чистая, но с лёгкими красными полосами от ногтей, будто Лара сама себя царапала. – Ты не должна трогать стены, – сказала Марина. – Мы же договорились – Я знаю. – Лара наконец повернулась к ней. Глаза были ясными, не туманными, не расфокусированными. – Я не делаю это специально. Просто это тянет. Как будто... как будто там что-то знакомое. Как будто я уже была там раньше. – Пауза. – Я знаю, что это странно звучит – Да, – согласилась Марина. – Звучит странно. И жутко – Ты не думала, что, может быть, не нужно бороться? – Лара говорила очень тихо, почти нежно. – Что если просто принять, то будет легче? Она не злая. Я это чувствую. Она просто голодная. Мы все голодные. Мы похожи. И она... обещает покой Марина смотрела на неё долго. – Нет, – сказала она. – Я не думала об этом – Может стоило бы?, – повторила Лара и снова посмотрела на стену с той же мягкой, тихой, почти умиротворённой улыбкой. – Мне кажется, если бы ты подошла и прикоснулась, ты бы поняла. И перестала бояться – Лара. – Марина осторожно, но крепко взяла её за подбородок и повернула к себе. – Смотри на меня. Не на стену. Только на меня, на моё лицо Лара моргнула. Фокус в её глазах сместился, стал чуть более чётким, чуть более присутствующим. Как будто что-то, что тихо тянуло её в другую сторону, на секунду ослабило хватку. – Да, – сказала она. – Я вижу тебя – Хорошо. Продолжай смотреть на меня – Хорошо. – Маленькая пауза. – Марина, я в порядке, я не ухожу никуда. Я просто... думаю. Слушаю. Я знаю, как это может выглядеть, но ... – Думай обо мне. Думай об Инке, о Корине, о Юдите. Думай о том, что снаружи. О солнце. О чём угодно, но не о стенах. Договорились? – Договорились, – сказала Лара. Но когда Марина отпустила её подбородок, Лара через несколько секунд снова повернулась к стене. Инстинктивно, необходимо, как поворачивается цветок к свету. Как что-то, что уже давно знает, куда хочет. Марина встала и отошла к Юдите. Юдита посмотрела на неё. Потом на Лару. – Я видела, – сказала она тихо. – Я знаю – Что мы делаем? – Не отпускаем её из поля зрения. – Пауза. – И молимся, чтобы этого было достаточно Они снова шли через коридор с царапинами, уже в третий раз. Маршрут был другой, но они снова вышли к тому же коридору. Это уже не удивляло. Это просто было фактом, который Инка записывала в блокнот с той же аккуратностью, с которой записывала всё остальное, и Марина начала понимать, что эта аккуратность уже не столько для поиска выхода, сколько для того, чтобы не потерять себя в пространстве, которое не было заинтересовано в том, чтобы они себя сохранили. На этот раз царапины изменились. Марина поняла это ещё до того, как поднесла фонарь ближе по тому, как что-то в общем изображении стены стало другим, более свежим и агрессивным. Она остановилась, посветила. Новых свежих царапин, на которых ещё не осела известняковая пыль было очень много. Пыль поднималась облачком, когда Марина просто провела рукой рядом, не касаясь. Они шли поверх старых царапин, в том же хаотичном, лихорадочном стиле, но их было намного больше. Они покрывали теперь не только нижнюю треть стен, а шли выше, до уровня плеч, в некоторых местах до уровня лица. И ещё: некоторые из них были не хаотичными. В нескольких местах эти царапины были расположены таким образом, что складывались в подобие слов – знаки, символы, которые могли быть буквами или могли быть просто многократно повторёнными движениями в агонии, и граница между одним и другим была неразличимой. В некоторых бороздах виднелись тёмные следы засохшей крови ли чего-то ещё гуще. – Это было здесь вчера? – спросила Корина. – Нет, – сказала Инка. – Значит, кто-то это сделал ночью, пока мы были в камере – Скорее всего. Или же это вообще что-то совершенно другое Корина долго смотрела на царапины. Потом сказала то, что, казалось, и так знали все, но признавать всё ещё не хотели: – Кто-то живой это сделал. Это сделали ногтями, значит, это человек. Значит, здесь есть кто-то ещё От неё это звучало, как хорошая новость. Марина слышала, как она пытается сделать из этого хорошую новость – другой человек означает, что они не одни, что кто-то выжил дольше, что может быть, этот кто-то знает что-то, что не знают они. Но в голове Марины крутились другие образы: сломанный, обезумевший от голода человек, царапающий стены в бреду. – Идём дальше, – сказала она Юдита шла рядом с ней. Их руки, которые иногда касались, были единственным постоянным якорем в этом коридоре. Марина думала о линиях на правой руке Юдиты, о том, насколько они продвинулись сегодня, успела ли проверить утром.... нет, не успела. Решила, что проверит при первой возможности. В середине коридора Лара остановилась. Сначала просто замедлилась, потом встала. Она смотрела на стену справа, на один конкретный участок, где старые царапины складывались в нечто похожее на рисунок. – Лара, – позвала Инка. – Идём – Секунду, – сказала Лара. Она подняла правую руку, ту, которая была перевязанной, и потянулась к стене. – Лара. – Марина оказалась рядом быстрее, чем успела подумать и аккуратно взяла её за запястье. – Не надо Лара легко опустила руку, без сопротивления, как будто её только что разбудили. – Извини, – сказала она. – Я хотела... – Она посмотрела на стену ещё раз. – Там что-то написано. Я вижу. Ты разве не видишь? Там моё имя Марина посмотрела на стену. Царапины. Хаотичные, случайные, но в одном месте действительно проступало что-то похожее на буквы. – Нет, – сказала она. – Я не вижу – Странно. – Лара чуть наклонила голову. – Мне кажется, там написано моё имя. И оно зовёт Тишина. Потом Юдита спокойно взяла Лару за руку и просто пошла вперёд. Лара легко, без сопротивления пошла за ней, как будто ей просто показали нужное направление и теперь она двигается по нему. Марина шла сзади и смотрела на них. На то, как Лара идёт, как она один раз обернулась назад, к стене с царапинами и снова повернулась вперёд с лёгкой улыбкой. Спустя некоторое время новую находку сделала Корина в боковой нише, мимо которой они проходили несколько раз и которая всё это время была пустой, по крайней мере так казалось, лежали две вещи. Сложенная тёмная ткань, рассыпавшаяся по краям от времени, с тёмными пятнами, а под ней книга, точнее, то, что когда-то было книгой. Обложка из выделанной кожи, потемневшей до цвета дёгтя, стянутая кожаным ремешком, который распался при первом прикосновении. Инка надела единственную нитриловую перчатку, которую взяла для съёмок и осторожно открыла книгу. Внутри были пергаментные страницы, мелкий, плотный рукописный текст на нескольких языках, сменяющих друг друга. Инка перелистывала медленно, почти не дыша, как листают что-то, что может рассыпаться. – Это дневник, – сказала она. – Или журнал чьих-то записей. Тут несколько авторов, почерки разные. Временной диапазон непонятен, но большой. – Она остановилась. – Есть записи на хорватском, можно прочитать –Тогда читай, – сказала Корина. Инка читала медленно, переводя с архаичного на ходу: – Третий день. Матея не отвечает, когда мы зовём её по имени. Она сидит у северной стены и улыбается. Мы пытались отвести её от стены, но она плакала и царапалась. Мы оставили её. Ночью Матея пела. Не слова, просто мелодия. Та же, что мы слышали раньше сквозь камень. Она была счастливой, когда пела. Утром четвёртого дня Матеи не было. Стена за ней была тёплой и влажной Никто ничего не сказал. Марина смотрела на Лару. Лара смотрела в пол. – Что там дальше? – сказала Юдита. – Мы уже не ищем Матею. Мы знаем, что не найдём. Нас теперь четверо. Ночью я слышала её голос, она пела за стеной. Она звучала счастливой. Я не знаю, хуже это или лучше, но чувствую, что завидую. Я хочу быть такой же счастливой – Счастливой, – тихим голосом повторила Лара. Не с ужасом, а с чем-то, что было опаснее ужаса. С тоской. – Лара, – немедленно сказала Марина. – Я здесь. – Лара посмотрела на неё. – Я здесь, Марина – Оставайся здесь – Я стараюсь Инка перелистнула страницы. – Здесь другой почерк. Уже на латыни – Она переводила медленнее, латынь давалась труднее. – Место берёт, ту, что готова. Не самую слабую, а ту, которая согласна. Тех, кто борется, держит дольше. Тех, кто принимает – берёт быстро и жадно. Мы научились бояться спокойствия в друг друге. Мы кричим, если кто-то перестаёт бояться. Кричим громко Все снова посмотрели на Лару. Девушка подняла голову и встретила взгляды всех четырёх. Она спокойно смотрела на них по очереди и это спокойствие было самым страшным. – Я знаю, о чём вы думаете, – сказала она. – Но я в порядке, со мной не будет того, что было с одной из них. Я не одна из них – Нет, – согласилась Инка. – Ты не одна из них – Но ты думаешь, что я могу стать такой Инка помолчала секунду. – Я думаю, что мы больше не будем отпускать тебя одну. Никогда. – Она прямо смотрела на Лару. – Это не подозрение и не контроль. Это просто ради твоей безопасности, потому что ты важна и мы не хотим однажды услышать, как ты поёшь за стеной Что-то на лице Лары дрогнуло. Что-то, что напомнило Марине ту Лару, которую она знала до всего этого. – Хорошо, – тихо сказала Лара. – Хорошо. Я согласна Следующая ночь началась со звука, который нельзя было объяснить ничем. В это время дежурила Инка, она настояла на том, чтобы первое дежурство было её. Остальные спали, или по крайней мере пытались. Марина лежала рядом с Юдитой, что уже было привычно, уже без осознания этого как выбора, просто рядом, потому что так было правильно. Она засыпала медленно. Голод мешал именно той суженностью восприятия, когда мысли становятся конкретными и бессмысленными одновременно. Она думала о хлебе. О кофе. О запахе кофе в кафе, где работала Юдита, о запахе корицы, который там почему-то всегда стоял. Она думала об этих вещах подробно, с деталями, как Корина думала о всех историях, которые рассказывала, и понимала, что делает то же самое – цепляется за конкретность реального мира, которого здесь не было. Потом вдруг Инка тихо, но чётко, сказала: – Все. Подъём. Марина вскочила, не успев проснуться полностью. Юдита встала почти одновременно с ней. Инка стояла у входного проёма, спиной к ним, смотрела в коридор. – Что случилось? – шёпотом. – Тихо Они затихли. Звук шёл из коридора. Уже не шаги, а что-то другое. Влажное, тяжёлое, равномерное. Как будто что-то большое и мягкое, покрытое слизью, медленно тянули по камню, оставляя мокрый след. Оно приближался неторопливо, без спешки, без попытки скрыться. Оно не пряталось. Оно просто шло. Марина стояла и слушала, и её тело реагировало отдельно от мысли. Что-то холодное и острое прошло по позвоночнику снизу вверх. Живот сжался и опустился. Это был настоящий страх – не тревога, не беспокойство, не напряжение ожидания. Страх, который уже не контролируется. Страх, которому миллионы лет и который помнит о вещах, о которых думающий мозг давно забыл. Звук дошёл до входного проёма. Остановился прямо там. За стеной или в стене, или в полуметре от них, было что-то невидимое, неизвестное по форме и размеру, но присутствующее с такой отчётливостью, что Марина почувствовала это как физическое давление. Как будто воздух стал плотнее, пропитанный сладковатой гнилью. Как будто что-то очень большое заняло пространство снаружи и изменило качество пространства внутри, заставив кожу покрыться мурашками. Никто не двигался. Корина стояла рядом с Мариной и держала её за руку. Марина не помнила, когда именно Корина взяла её за руку, просто в какой-то момент это произошло. Лара стояла чуть позади всех, Марина обернулась проверить её и заметила, как Лара смотрела на проём не с ужасом, а с любопытством. С тем выражением, которое Марина уже научилась узнавать и которого боялась. – Лара, – прошептала Марина. Лара не отреагировала. – Лара – на этот раз громче. Лара вздрогнула. Моргнула. Повернулась. – Да, – сказала она. Марина сделала едва заметное движение, говоря «отойди от проёма». Лара поняла и сделала шаг назад. Звук за стеной медленно, с той же влажной тяжестью сдвинулся снова. Уходил медленнее, чем хотелось бы. Намного медленнее, словно нехотя. Когда затих совсем, прошло ещё несколько минут, прежде чем кто-то пошевелился. – Что это было? – спросила Корина. – Не знаю, – ответила Инка. – Что-то большое, – сказала Марина. – Тяжёлое. И оно знало, что мы здесь. И хотело, чтобы мы знали о нём – Оно остановилось именно у нас, – сказала Юдита. Пауза. – Но оно не зашло, – сказал кто-то, кажется, Лара. – Нет, – согласилась Инка. – Не зашло – Почему? Никто не ответил, потому что ответов было несколько, и ни один не был утешительным. Либо оно не могло по каким-то причинам, связанным с камерой или со светом или с чем-то ещё. Либо оно не хотело, потому что пришло не за этим, пришло просто проверить, послушать, убедиться. Либо, и это было хуже всего, оно ждало. Оно знало, что торопиться незачем. Что они никуда не денутся. Что скоро сами придут. Инка посветила в коридор. В пыли были следы. Широкие полосы, как если бы что-то широкое и плоское, покрытое слизью, скользило по полу. Либо как будто что-то, что оставляло влажный след тащили по полу. Лара смотрела на эти полосы. Потом подняла взгляд в темноту коридора, откуда они пришли и не сразу опустила. – Лара, – твёрдо сказала Марина. – Да. – Лара наконец отвела взгляд. – Да, я здесь – Смотри на меня – Смотрю Но Марина видела, что это стоило ей усилий. Для Лары смотреть на Марину, оставаться здесь, не идти взглядом вслед за тем, что ушло в темноту давалось слишком тяжело. После случившегося они не спали до рассвета, которого не было, но они условились называть рассветом момент, когда истекало условленное время, в которое они обычно спали. Девушки сидели в центре камеры, все пятеро, вплотную и тихо говорили. Корина снова рассказывала какие-то истории, Инка слушала и иногда добавляла что-то своё. Юдита сидела рядом с Мариной так, что их плечи соприкасались, и иногда Юдита говорила что-то тихое, только для неё, не важное, просто слова, просто голос. Лара молчала. Она сидела в кругу, с ними, физически с ними, рядом, но её внимание иногда уплывало. Марина замечала это по взгляду, который становился чуть более рассеянным, чуть более направленным куда-то за стены. Тогда Марина тихо, без привлечения внимания других брала её за руку или произносила её имя и тогда Лара возвращалась. Но каждый раз это занимало чуть больше времени, а улыбка после возвращения становилась чуть шире. Утром они нашли зал с изображением множества лиц. Это случилось, когда Инка, Юдита и Марина только втроём решили осмотреться. Корина не пошла с ними потому, что в это утро она не смогла встать. Буквально. Ноги не держали её. – Они онемели – сказала Корина Инка осмотрела её ноги. Никаких видимых повреждений не было. Кожа нормального цвета, пульс на щиколотках прощупывался. Они просто не могли стоять. Корина могла двигать ими, могла сгибать в коленях, но когда пыталась встать, они подгибались. – Это пройдёт, – сказала Корина. Уверенно. Слишком уверенно. – Да, – согласилась Инка. Марина смотрела на неё и думала о руке Юдиты. О линиях, которые продвигались вверх. О порезе на ладони Лары. О том, что место делало что-то с ними. Они с Инкой переглянулись. Инка отвела взгляд первой, что значило, что она думала то же самое. – Корина остаётся в камере, – сказала Инка. – Лара с ней. Мы с Мариной и Юдитой идём искать выход. Снова. – Снова, – повторила Корина просто констатируя факт – Да, снова – Хорошо. – Она устроилась удобнее на полу. – Надеюсь узнаете что-нибудь интересное Трое девушек исследовали узкий коридор, уходящий под резким углом вниз. Ступени, сглаженные от времени и того, как часто за это время по ним ходили. Запах металла, сладости, и теперь чего-то тёплого, почти органического, с ноткой разложения становился гуще с каждым шагом. Проход внизу был низким, горизонтальным. Они пригнулись и вошли. Когдални прошли на другую сторону, Инка остановилась так резко, что Юдита едва не столкнулась с ней. Зал был огромным. Свод высокий, уходящий в темноту. Стены широкие. И биолюминесцентный голубовато-зелёный свет здесь был ярче, чем у водоёма, намного ярче, почти красивый, если не думать о том, где находишься. По всем стенам, от пола до свода были лица, сотни лиц, Марина не стала считать, это было невозможно, их было слишком много. Каждое находилось отдельно и каждое было размером с настоящее человеческое лицо, каждое с открытым ртом в немом крике или стоне и каждое было детальным. У каждого были свои черты, своя форма носа, своя линия скул, свой разрез глаз. Это были настоящие лица. Реальные люди, которых кто-то здесь видел и знал достаточно хорошо, чтобы вырезать их в камне с такой точностью, что казалось, они вот-вот заговорят или закричат. Все они смотрели внутрь зала и все они молчали, застыв в леденящем душу уже никому не слышном крике. В некоторых ртах виднелись следы, будто камень пытались прогрызть. Марина медленно поворачивалась, водя взглядом по стенам. Нижние ряды были старые, с меньшей детализацией, более схематичные, но чем выше находились изображения, тем детальнее они были. Ещё выше – более поздние, более узнаваемые по стилю. И у самого свода были самые новые, на которые ещё даже не села пыль. Марина подняла фонарь и в его свете увидела пять лиц, вырезанных последними. Пять женских лиц с открытыми ртами и в каждом было достаточно черт, чтобы она поняла, почувствовала, всем телом, что значит видеть своё лицо стене с открытым ртом на этой стене. Первое было с прямыми волосами, чуть не доходящими до линии локтя, серьезным, умным взглядом и уверенными чертами. Инка. Второе с волосами до линии плеч, чёлкой и холодными глазами. Юдита. Третье с более тёмными прямыми волосами длиннее линии плеч, и тёмными глазами. Сама Марина Четвёртое с яркими, симпатичными чертами, открытым выражением. Корина. Пятое – самое молодое, самое мягкое и, что странно в выражении, самое счастливое. Лара. Что Марина заметила сразу это то, что у пятого лица – у лица Лары – рот был открыт шире, чем у остальных. Намного шире. Неестественно. И в уголках рта виднелись тонкие линии, похожие на следы слюны. Или крови – Инка, – сказала Марина. – Лучше не смотри вверх Инка посмотрела вверх. Повисла долгая тишина. – Это не мы, – сказала она – Нет – Но похожи – Очень похожи – Это Лара, – сказала Юдита тихо. – Посмотрите на пятое – Юдита, не надо, – сказала Марина. – Надо. Она должна знать. – Юдита говорила ровно, жёстко. Слишком жёстко – Она должна понимать, насколько она близко к неизбежному. И как это выглядит Марина молчала секунду. Потом кивнула. Они вернутся к Ларе и покажут ей это не чтобы просто напугать её, а чтобы она знала к чему она близка и что её ждёт. Матею никто не напугал достаточно. Матея успокоилась раньше, чем было нужно. То же могло случиться и с Ларой – Уходим, – сказала Инка. Они уходили быстро, почти не разговаривая. Марина шла последней и чувствовала на спине взгляды, сотни взглядов лиц с открытыми ртами, устремлённых ей вслед, будто они следили, провожали её. Уже в коридоре на относительно безопасном расстоянии от зала, Юдита взяла её за руку. Марина сжала её пальцы. За стеной слева медленно, почти лениво, почти довольно что-то провело ногтями изнутри от одного конца стены до другого, как будто поглаживало. Как будто проверяло спелость. Марина не остановилась. Она шла вперёд, Юдита шла рядом, и вместе они чувствовали, что несли с собой в камеру то, что узнали. Информацию о том, насколько близко то, чего они пока и сами полностью не осознавали, но уже знали, что этого всеми способами нужно избежать. И о том, что Лару нужно удержать. Любой ценой