Сломанная связь

Три дня Атея почти не вставала. Цахик Оматикайя — сухая, молчаливая женщина с седыми прядями в чёрных волосах — приходила дважды в день. Меняла повязки, поила горькими отварами, щупала рёбра и хмурилась. — Твоё тело восстанавливается быстрее, чем должно, — сказала она однажды. — Словно кто-то помогает ему изнутри. Атея промолчала. Она знала, кто помогает. Эйва. Но Цахик не спрашивала — и Атея не рассказывала. Остальное время она лежала на циновке, смотрела в лиственный потолок и слушала лес. Здесь, в стойбище Оматикайя, лес звучал иначе, чем у океана. Не влажно и солёно, а свежо, зелено, с лёгкой горчинкой древесной коры. Вместо крика чаек — переливы птиц. Вместо шума волн — шелест листвы. Атея почти привыкла. На четвёртый день, когда она дремала после обеда, в навес кто-то ворвался. Не вошёл — именно ворвался. Маленький ураган из синей кожи, чёрных косичек и звонкого смеха. — Ой! — сказал ураган и замер. Атея открыла глаза. Перед ней стояла девочка. Лет семи, наверное, не больше. Маленькая для На'ви — но уже с длинными руками и ногами, с хвостом, который радостно вилял из стороны в сторону. В её чёрных волосах были вплетены белые цветы, а на поясе висела детская праща. — Ты та самая, — сказала девочка, широко раскрыв золотые глаза. — Та, которую нашёл Нетейям. У которой кожа светлая. — Тук! — раздался голос из-за входа. В навес забежал мальчик. Постарше — может быть, четырнадцать- пятнадцать лет. Тоже синий, тоже с золотыми глазами, с пятью пальцами на руках, как у всех детей Салли. В его движениях чувствовалась неуверенность — словно он вечно ждал, что его сейчас одёрнут. — Прости, — сказал он, тяжело дыша. — Она вырвалась. Мы не хотели… — Я хотела! — перебила Тук. Она подбежала к циновке Атеи и уселась прямо на пятки, как будто они были знакомы сто лет. — Я хотела посмотреть на тебя. Мама сказала, что ты спишь, но ты не спишь, так что всё равно. — Тук! — Ло’ак (Атея узнала его по описанию Кири) схватил сестру за плечо. — Извинись. Нельзя врываться к больным. — Почему? — спросила Тук, честно хлопая глазами. — Потому что… — Потому что я рада познакомиться, — мягко сказала Атея. Она приподнялась на локтях, чтобы видеть девочку. Голова закружилась — но терпимо. — Ты Тук, да? Я слышала о тебе. Тук просияла. — Ага! А ты Атея. А почему у тебя кожа светлая? Как у папы в старом теле. Но папа теперь синий, как мы. А ты почему не синяя? Ло’ак закатил глаза. — Тук, нельзя просто так… — Можно, — отмахнулась Тук. — Она же не злится. Правда? Она посмотрела на Атею с такой уверенностью, что Атея невольно улыбнулась. — Правда, — сказала она. — Не злюсь. — Вот видишь! — Тук торжествующе посмотрела на брата. Потом снова повернулась к Атее. — Так почему? Атея задумалась. Девочке было лет семь — не объяснишь же ей про гены, эксперименты и полукровок. — Моя мама была человеком, — сказала она. — А люди выглядят иначе. У них кожа светлая, и они ниже ростом. — А они злые? — спросила Тук. Атея помолчала. — Не все, — сказала она. — Моя мама была добрая. — А где она сейчас? — Тук! — снова одёрнул Ло’ак, но в его голосе уже не было строгости — скорее, беспокойство. — Ничего страшного, — сказала Атея. — Её больше нет. Она умерла, когда я была маленькой. Тук нахмурилась. Её лицо стало серьёзным — по-детски, но искренне. — Мне жаль, — сказала она. — Моя бабушка тоже умерла. Но папа говорит, что она теперь в Эйве. Твоя мама тоже в Эйве? Атея не знала. Она не верила в Эйву так, как верили На'ви — не до конца. Но девочке не хотелось говорить правду. — Наверное, — ответила она. Тук кивнула, удовлетворённая. Потом перевела взгляд на руки Атеи. — У тебя пять пальцев, — сказала она. Атея с трудом сдержала улыбку. — У каждого клана свои особенности, — сказала она. — Водные лучше плавают, а лесные лучше лазают по деревьям. Пальцы здесь ни при чём. — А ты умеешь лазать? — спросила Тук. — Пока нет. Я ещё не научилась. — А я научу! — Тук подпрыгнула на месте. — Когда ты поправишься, я покажу тебе самые высокие деревья. Выше всех! Только Нетейям умеет туда забираться, а я почти умею. — Ты один раз упала, — напомнил Ло’ак. — Но не разбилась же! — парировала Тук. Атея посмотрела на Ло’ака. Он стоял чуть в стороне, засунув руки за спину, и выглядел так, будто хотел то ли убежать, то ли остаться. — Ты Ло’ак? — спросила Атея. — Правильно? Он кивнул, чуть нахмурившись. — Да. Я младший сын. — Кири рассказывала о тебе. Ло’ак напрягся. — Что рассказывала? — Что ты добрый, — сказала Атея. — И что ты любишь животных. Ло’ак удивлённо моргнул. Потом чуть заметно улыбнулся — так, будто не привык к комплиментам. — Я… да, люблю, — сказал он. — А ты? — Я почти не видела животных, — призналась Атея. — Но здесь, в лесу, они мне нравятся. Они не боятся меня. — Потому что ты их не боишься, — сказал Ло’ак. — Они чувствуют. Тук тем временем забралась на циновку с ногами и теперь сидела вплотную к Атее, разглядывая шрамы на её руках. — А это что? — спросила она, проведя пальцем по тонкой белой линии на предплечье. Атея внутренне сжалась. Шрамы от игл. От уколов. От экспериментов. — Старая травма, — сказала она. — Я упала, когда была маленькой. — Больно было? — спросила Тук. — Немного. Тук задумалась. Потом наклонилась и поцеловала шрам — прямо детским, серьёзным поцелуем. — Теперь не будет болеть, — сказала она. — Мама говорит, что когда целуешь больное место, Эйва забирает боль. У Атеи защипало в глазах. — Спасибо, — прошептала она. — Пожалуйста! — Тук спрыгнула с циновки. — Ло’ак, пойдём, у неё ещё много шрамов, мне нужно все поцеловать, а ты говори, где какие. — Тук, нет, — Ло’ак схватил сестру за руку, но уже не пытаясь её остановить — скорее, чтобы не наделала глупостей. — Ей нужно отдыхать. — Она и так отдыхает, — возразила Тук. — Выйдем, — твёрдо сказал Ло’ак. — Потом вернёмся. Тук тяжело вздохнула — как взрослая, которой приходится подчиняться несправедливым правилам. — Ладно, — сказала она. — Но я вернусь завтра. И принесу тебе ягод. Самых сладких. — Я буду ждать, — ответила Атея. Тук выбежала из навеса, чуть не сбив полог. Ло’ак задержался. — Извини за неё, — сказал он тихо. — Она любопытная. — В этом нет ничего плохого, — ответила Атея. Ло’ак помолчал, глядя в пол. — Ты… правда ничего не помнишь? — спросил он. — Правда, — сказала Атея. — Частично. — Кири сказала, что это не потому, что ты врёшь. А потому, что тебе больно вспоминать. Атея посмотрела на него. Он был младше Нетейяма, мягче, ранимее. В его глазах — не только любопытство, но и своя, скрытая боль. Боль того, кто вечно в тени старшего брата. — Твоя сестра очень умная, — сказала Атея. — Да, — кивнул Ло’ак. — Поэтому я ей верю. — Он чуть помялся. — Если тебе что-то нужно — скажи. Я могу принести воды или еды. Или… просто поговорить. — Спасибо, — сказала Атея. — Я запомню. Ло’ак кивнул и вышел. Атея откинулась на циновку и закрыла глаза. Перед глазами всё ещё стояла маленькая Тук, которая целовала её шрамы и верила, что это лечит. Может быть, так и было. Может быть, детская вера сильнее любой магии.