Сломанная связь

Совет закончился далеко за полночь. Атея сидела на корточках у входа в хижину вождя, скрестив руки на груди, и смотрела в одну точку. Внутри горел костёр, бросая оранжевые блики на лица. Тоновари — усталый, поседевший за этот месяц. Ронал — сжавшая губы так, что они побелели. Джейк — каменный, неподвижный. Нейтири — с глазами, полными ненависти, которую она даже не пыталась скрыть. — Зачем ты вернулась? — спросила Нейтири. Голос её был тихим, но в этой тишине он звучал как пощёчина. Атея не пошевелилась. — Я уже отвечала. — Отвечай ещё раз. — Нет. Ронал шагнула вперёд, заслоняя собой свет костра. — Ты убила сына Нейтири. Сына Джейка. Брата Ло’ака. Воина, которого мы все знали и любили. — Её голос дрожал — от гнева, от боли, от чего-то ещё, чего Атея не могла разобрать. — Ты вонзила нож в его сердце. На глазах у матери. — Я знаю, что я сделала, — ответила Атея. — Тогда объясни. Почему? Атея подняла глаза. Встретила взгляд Ронал — зелёно-голубой, как океан в шторм. Внутри всё кричало: скажи правду, скажи, что ты спасла его, скажи, что он жив, скажи, что Эйва велела. Она вспомнила сон. Прошлой ночью. Как Король сжигал стойбище Меткайина. Как Нейтири падала, пронзённая пулей, прикрывая собой Тук. Как Джейк кричал, но никто не слышал. Как Кири стояла на коленях перед Варанг, а та смеялась. Как Ло’ак умирал медленно — с ножом в животе, глядя на Цирею, которая не могла до него доплыть. «Это ты виновата, — сказал Король во сне. — Они поверили тебе. Они приняли тебя. И погибли. Все. Из-за тебя». — Потому что он должен был умереть, — сказала Атея вслух. Тишина стала тяжёлой, как вода на глубине. — Что? — прошептала Нейтири. — Он должен был умереть, — повторила Атея. — Кварич застрелил бы его. Медленно. Больно. Он мучился бы несколько часов, а потом умер бы в судорогах, захлёбываясь собственной кровью. Я сделала это быстро. — Она пожала плечами. — Подумаешь. Нейтири бросилась на неё. Джейк перехватил жену за секунду до того, как её когти вонзились бы в лицо Атеи. — Пусти! — закричала Нейтири. — Пусти, я убью её! — Не сейчас, — сказал Джейк. — Она сменилась! Ты слышал? Она смеётся над смертью нашего сына! — Я не смеюсь, — сказала Атея. — Я констатирую факты. Тоновари встал между ними. — Хватит, — сказал он. — Хватит. Все замолчали. Атея поднялась. — Я не буду вам ничего доказывать, — сказала она. — Я здесь, потому что так надо. Не потому, что хочу вашего прощения. Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Она вышла из хижины, не оглядываясь. Берег был пуст. Луна отражалась в воде, разбиваясь на тысячи осколков. Песок холодил ступни. Атея села на то самое место — где Нетейям когда-то учил её стрелять из лука. «Лук — это продолжение руки», — сказал он тогда. Она закрыла глаза. Ветер шевелил волосы. Где-то вдалеке кричала ночная птица. — Я скучаю по тебе, — прошептала Атея. Никто не ответил. Она не слышала шагов — но почувствовала присутствие. Ло’ак. Он стоял в нескольких метрах, сжимая кулаки. Его лицо было мокрым — от слёз или от морской воды, Атея не разобрала. — Ло’ак, — сказала она. — Не называй меня по имени, — ответил он. — Ты не имеешь права. — Хорошо. Мальчик. — Я не мальчик. — Тогда веди себя как мужчина. Он шагнул ближе. — Зачем ты убила его? Атея не ответила. — Он не сделал тебе ничего плохого. Он защищал тебя. Он учил тебя стрелять. Он… он любил тебя. А ты… — голос Ло’ака дрогнул. — Ты воткнула нож в его сердце. — Ло’ак… — Я ненавидел его, — выкрикнул Ло’ак. — Ты знаешь? Я ненавидел его. За то, что он был лучше меня. Сильнее. Умнее. За то, что отец всегда смотрел на него, а не на меня. За то, что мать говорила: «Бери пример с брата». За то, что он был идеальным, а я — вечно проблемным. Вечно виноватым. Вечно не таким. Он упал на колени. Плечи затряслись. — А теперь его нет. И я ненавижу себя за эту ненависть. Потому что теперь я не могу сказать ему, что люблю его. Не могу обнять. Не могу попросить прощения за то, что был плохим братом. Ло’ак закрыл лицо руками. Атея смотрела на него. Внутри всё разрывалось — от жалости, от вины, от желания обнять его, сказать правду. «Он жив, — хотела крикнуть она. — Он жив! Я спрятала его. Эйва хранит его. Он вернётся!» Но она вспомнила сон. Лица погибших. Глаза, полные укора. Она сжала зубы. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросила Атея. Ло’ак поднял голову. Его глаза — красные, опухшие — смотрели на неё с надеждой и болью. — Скажи, что это была не ты. Скажи, что тебя заставили. Скажи, что ты не хотела. Атея помолчала. — А если я хотела? Ло’ак замер. — Что? — Что, если я хотела его убить? Что, если он надоел мне? Что, если его идеальность бесила и меня? — Ты лжёшь, — прошептал Ло’ак. — Лгу? — Атея усмехнулась. — С чего ты взял? Ты меня совсем не знаешь. — Я знал тебя! Ты была другой! — Была. Но война меняет людей. Твой брат изменился бы, если бы выжил. Я изменилась. И ты изменишься. Ло’ак встал. — Я ненавижу тебя, — сказал он. — Я знаю. — Ты сломала нашу семью. — Возможно. — Ты должна умереть. — Возможно. — Атея посмотрела на воду. — Но не сейчас. Сейчас я нужна вам живой. Как бы тебе ни хотелось обратного. Ло’ак хотел что-то сказать — но не нашёл слов. Он развернулся и ушёл в темноту, оставив Атею одну. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как по щеке течёт слеза. — Прости меня, — прошептала она. Никто не услышал. Кири вышла из тени, когда Ло’ак скрылся за поворотом. — Ты была жестока с ним, — сказала она. — Я должна была. — Не должна. Атея повернулась к ней. — Если я скажу правду, они погибнут. Все. Я видела. Король придёт и убьёт их. Из-за меня. — Откуда ты знаешь? — Эйва показала мне. Кири подошла ближе. — Атея, ты не злодейка. Ты просто запуталась. — Нет, — Атея покачала головой. — Я знаю, что делаю. Я знаю, какой будет цена. И я готова её заплатить. — Даже если эта цена — твоя жизнь? — Особенно если эта цена — моя жизнь. Кири долго смотрела на неё. Потом обняла — крепко, по-сестрински. — Когда ты перестанешь врать, я буду здесь, — сказала она. — Я подожду. Атея не ответила. Они стояли на берегу, обнявшись, пока луна не скрылась за облаками. Война продолжалась. Но в этот момент, здесь и сейчас, две девочки держались друг за друга, потому что больше не за кого было держаться.