Год за годом
14 июня 2026 г., 08:47
Первый год был самым тяжёлым.
Нетейям не спал. Не потому, что не мог — он боялся закрыть глаза. В темноте приходили сны. Её лицо. Её голос. Её руки, которые таяли в его ладонях. Он просыпался с криком, весь в поту, и долго сидел, глядя в стену, пока сердце не успокаивалось.
— Ты должен отдохнуть, — сказала Нейтири, застав его на рассвете у Древа Душ.
— Я отдохну, когда смогу её забыть.
— Ты никогда её не забудешь.
— Тогда я никогда не отдохну.
Он уходил в лес на рассвете и возвращался только затемно. Работал до изнеможения — рубил деревья, строил хижины, тренировал воинов. Его тело болело, мышцы ныли, но это было лучше, чем думать.
— Ты убьёшь себя, — сказал Джейк, когда Нетейям свалился от истощения прямо на тренировке.
— Может быть, — ответил он, глядя в небо.
— Она не хотела бы этого.
— Она не хотела бы многого. Но её нет.
Джейк сел рядом.
— Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты хочешь исчезнуть. Но ты не можешь. У тебя есть семья. У тебя есть мы.
— Этого недостаточно.
— Придётся сделать так, чтобы стало достаточно.
Нетейям закрыл глаза.
— Я попробую.
— Попробуй.
Он вставал на следующий день и снова шёл в лес.
Второй год был не легче.
Но Нетейям научился прятать боль. Он улыбался — не так, как раньше, но достаточно, чтобы мать не плакала. Он шутил — редко, но метко. Он жил — механически, день за днём, не чувствуя вкуса еды, не замечая красоты леса.
— Ты стал другим, — сказал Ло’ак, сидя с ним у костра.
— Я стал старше.
— Нет. Ты стал пустым.
Нетейям посмотрел на брата.
— Я наполнен, — сказал он. — Болью. Тоской. Воспоминаниями.
— Этого недостаточно для жизни.
— Этого достаточно для существования.
Ло’ак взял его за руку.
— Она не хотела бы, чтобы ты существовал. Она хотела бы, чтобы ты жил.
— Ты слишком много говоришь о том, что она хотела бы.
— Потому что я помню её. Как и ты.
Нетейям вырвал руку.
— Не надо, — сказал он. — Не надо напоминать.
— Ты должен помнить.
— Я помню. И это убивает меня.
Он ушёл в темноту, оставив Ло’ака одного у костра.
Третий год принёс облегчение.
Не потому, что боль ушла — она осталась, но научилась тишине. Нетейям больше не просыпался с криком. Он спал — мало, но без снов. Он ел — не чувствуя вкуса, но достаточно, чтобы не умереть. Он жил — не так, как хотел, но так, как мог.
— Ты справляешься, — сказала Кири, встретив его у ручья.
— Я существую.
— Это уже прогресс.
Он усмехнулся.
— Ты стала циничной.
— Это от Паука. Он плохо на меня влияет.
— Он любит тебя.
— Я знаю. Это его единственное оправдание.
Они замолчали.
— Кири, — позвал Нетейям.
— Мм?
— Ты веришь, что она там? В Эйве?
— Верю.
— Ты говорила с ней?
— Не словами. Чувствами.
— Что она сказала?
Кири посмотрела на него долгим взглядом.
— Что скучает по тебе.
Нетейям закрыл глаза.
— Я тоже скучаю, — прошептал он.
— Она знает.
За три дня до коронации Нетейям сломался.
Не на людях — в лесу, в том самом месте, где когда-то Атея училась стрелять. Он сидел на поваленном стволе, сжимая в руке амулет, который остался после неё, и плакал.
— Зачем ты ушла? — спросил он. — Зачем оставила меня?
Тишина.
— Я не хотел быть вождём. Я хотел быть с тобой.
Тишина.
— Я люблю тебя, Атея. Я никогда не перестану любить.
Ветер шевелил листву. Нетейяму показалось, что кто-то коснулся его плеча.
— Я справлюсь, — сказал он. — Ради тебя. Ради них. Ради всех.
Он вытер слёзы и пошёл обратно в стойбище.
Пустота встретила Атею привычным светом.
За три года она привыкла к этому месту — к его тишине, к его бесконечности, к его покою. Эзра сидел рядом на камне, глядя в серую даль.
— Ты скучаешь? — спросил он.
— Постоянно.
— По ком?
— По Нетейяму. По семье. По лесу. По ветру.
— И по еде, — усмехнулся он.
— И по еде, — согласилась Атея.
Она улыбнулась.
— А ты? Ты скучаешь?
Эзра помолчал.
— По Айле. По её смеху. По тому, как она поправляла волосы, когда злилась.
— Ты говорил, что она была учёным.
— Лучшим учёным на базе. И самой неудобной. Вечно спорила с начальством, лезла в запретные зоны, таскала образцы без разрешения.
— Ты любил её за это.
— Я любил её за всё.
Атея положила голову ему на плечо.
— Ты считаешь меня дочерью? — спросила она.
— Скорее младшей сестрой, — ответил Эзра. — Мы вместе уже три года. Это много даже для пустоты.
— Ты стал мягче.
— Ты стала настойчивее.
— Это взаимное влияние.
Он усмехнулся.
— Ты веришь, что вернёшься?
— Эйва обещала надежду, — сказала Атея. — Не возвращение.
— Это одно и то же?
— Нет. Надежда — это возможность. Возвращение — это факт.
— Ты стала философом.
— Это от тебя. Ты плохо на меня влияешь.
Эзра рассмеялся — впервые за долгое время.
— Я скучаю по ней, — сказал он. — По Айле. По жизни. По тому, чтобы чувствовать ветер на лице.
— Ты никогда не вернёшься, — тихо сказала Атея.
— Знаю. Все, кого я любил, мертвы. Мой мир остался там, в прошлом. А твой — там, в будущем.
— Тебе грустно?
— Я привык.
— Привыкнуть к грусти невозможно.
— Возможно, если у тебя нет выбора.
Атея сжала его руку.
— Я буду помнить тебя, — сказала она. — Когда вернусь. Если вернусь.
— Помни. Хотя бы ты.
Они смотрели в серую даль, где иногда вспыхивали огоньки — отголоски мира живых.
— Эзра, — позвала Атея.
— Мм?
— Ты стал мне братом.
— А ты — сестрой.
— Это делает нас семьёй.
— Какая-то странная семья.
— Зато своя.
Они засмеялись.
Пустота наполнилась эхом — обрывками слов, обрывками чувств, обрывками надежды.
— Атея, — сказал Эзра.
— Да?
— Если ты вернёшься… передай им, что я не хотел зла.
— Передам.
— И что я люблю этот мир. Даже после всего.
— Они поймут.
— Ты уверена?
— Я надеюсь.
Эзра кивнул.
— Этого достаточно.
Они сидели на камне, брат и сестра по пустоте, и смотрели вдаль.
Где-то там, в мире живых, их ждали.
