Дитя солнца

Ещё несколько минут Химари сидела на полу, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Колени саднили от удара о циновку, ладони горели, она приземлилась на них всем весом. Но хуже всего было другое. Он практически перешагнул через неё. Не подал руку. Даже не посмотрел. Просто пересёк порог так, будто она часть мебели. Будто упавшая девушка не препятствие, достойное хотя бы секунды внимания. Её ладони сжались в кулаки. Обида обожгла горло, смешиваясь со стыдом за то, что валялась на полу, как тряпичная кукла, за то, что смотрела на него снизу вверх разинув рот, пока он исчезал в коридоре. — Ну уж нет, — прошептала она, поднимаясь. Колени дрожали, то ли от пережитого унижения, то ли от внезапной решимости. — Я ему всё скажу. Она уже сделала шаг к выходу, когда взгляд упал на кровать. Хаори лежало на одеяле, забытое, тёмное, с вышитым узором. Химари схватила его с такой силой, будто это было знамя мести. — Всё скажу, — повторила она громче, разворачиваясь. И врезалась прямо в него. Томиока стоял на пороге. Вернулся. Химари не услышала ни шагов, ни дыхания только в последний миг заметила тень, но было поздно. На этот раз он успел схватить её за локоть. Пальцы жёсткие и теплые. — Что скажете? — спросил он. Голос низкий, ровный никакой насмешки, но и извинения тоже нет. Химари замерла на мгновение. Сердце колотилось где-то в горле. Она подняла голову пришлось задрать подбородок, Томиока был выше на голову, и выпалила первое, что пришло в голову. — Что некрасиво перешагивать через девушек! Томиока моргнул. На его лице обычно непроницаемом, как водная гладь промелькнуло нечто, что можно было прочитать без труда «Когда я перешагнул через человека?» Брови чуть сдвинулись, в уголках глаз залегла тень недоумения. — Я прошёл мимо, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на попытку оправдаться. Или хотя бы понять, в чём его обвиняют. — Это одно и то же! — Химари дёрнула локтем, но он не отпустил только ослабил хватку, давая понять, что она свободна. Она сунула ему в грудь хаори, ткнув пальцами в твёрдую ткань униформы. — Вы забыли. Она почти торжествовала вот, она вернула ему вещь, она в своём праве, сейчас развернётся и уйдёт первой, и это будет маленькая, но победа. Она шагнула к выходу. На пороге что-то кольнуло в ладонь. Химари подняла руку на подушечках пальцев алела кровь. Свежая, ещё не успевшая засохнуть, чуть тёплая. — Вы ранены?! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Химари резко развернулась, подскочила к нему обратно. — Я не хотела задеть вашу рану, когда… Простите! Томиока коротко глянул на своё плечо сквозь темную одежду действительно проступило пятно. — Царапина, — бросил он. — Я принесу бинты и мазь, — сказала Химари, уже не спрашивая. — Подождите здесь. Пожалуйста. Она выскочила в коридор раньше, чем он успел возразить. Лекарственная комната находилась недалеко, небольшая заставленная коробочками, баночками, свёртками сушёных трав. Она смотрела на свою руку. На запястье, под тонкой кожей, где синели вены. Шрамы старые, белые тянулись вдоль кости, напоминая о себе даже сейчас, хотя давно зажили. Ей не нужна была мазь. Мазь только прикрытие. Настоящее лекарство было внутри неё. Всегда было. Химари вздохнула, взяла нож для разрезания бумаги и полоснула по запястью. Боль пришла не сразу. Сначала холод металла, потом жжение, следом и кровь. Тёмная, почти бордовая, густая она капала в маленькую керамическую чашку, где Химари уже растёрла мазь. Кап. Кап. Кап. — Наверное хватит, — прошептала она себе, считая. Она не услышала шагов. Не почувствовала чужого присутствия, только когда дверь сёдзи бесшумно отъехала в сторону, и в проёме возникла тень. Химари подняла голову. Томиока стоял на пороге, нахмурившись. Его глаза тёмные, почти чёрные в полумраке лекарственной комнаты, скользнули по её руке, по ножу, по багровым каплям на белой керамике. Он пересёк комнату в три шага. Схватил её за запястье на этот раз крепко, почти больно. Поднял руку так, чтобы видеть. Рукав кимоно сполз, обнажая всё старые шрамы, аккуратные, ровные, как следы от долга, и новый порез, из которого всё ещё сочилась кровь. — Что вы делаете? — спросил он. Голос низкий, и в нём что-то дрогнуло то ли гнев, то ли что-то другое, чему Химари не могла подобрать названия. Она не могла говорить. Губы дрожали, по спине побежали мурашки не от холода, от ужаса. Никто. Никто и никогда. Не охотник. Ни тем более Хаширо, приближённый к роду Убуяшики не должен был этого видеть. Её сердце билось где-то в горле, мешая дышать. — Я задал вопрос, — повторил он медленнее. — Об этом… никто не должен знать, — выдавила Химари, больше себе чем ему. Голос сел, превратился в шёпот. Её фиалковые глаза наполнились страхом настоящим, животным, тем, который не сыграть. Его глаза сузились. Мышцы на челюсти напряглись. — Прошу, — Химари почти взмолилась. Слова вылетали сами, без контроля, как молитва. — Прошу вас. Томиока смотрел на неё. Долго. Так долго, что Химари успела сосчитать его вдохи два, три, четыре. Потом он разжал пальцы. Отпустил. Она не переставала дрожать. Тайна, которую её семья хранила веками не одно поколение, не два, а веками, она только что выложила перед Хаширо на блюдечке, даже не успев понять, что произошло. — Наша кровь… — Химари сглотнула. Горло пересохло. — Она смертельна для демонов. И целительна для людей. — Что это значит? — спросил Томиока. Химари посмотрела на его плечо туда, где сквозь рубашку проступало пятно. — Позволите? — спросила она. Он выдохнул и сел на стул у стены дерево жалобно скрипнуло под его весом. Пальцы потянулись к вороту рубашки: одна пуговица, вторая, третья. Ткань сползла с плеча, открывая рану, незначительную, но глубокую. Она промыла порез, Томиока не дрогнул, даже когда влажная ткань коснулась свежей кожи. Потом поднесла свое запястье и сжав его второй рукой, капнула кровь Томиоке на плечо. Химари могла воспользоваться чашкой, но от страха перестала соображать, и она осталась забытая. Кровь остановилась сразу же. Не через минуту. Не после наложения повязки. Сразу. Будто кто-то закрыл кран. Лицо Томиоки оставалось непроницаемым, но под челюстью дрогнул желвак. Единственная трещина в ледяной маске которую он позволил ей увидеть, несмотря на искреннее удивление. — Чувствуете? — спросила она тихо. Он не ответил. Она и не ждала. Но он все же перевёл взгляд на её запястье, на свежий порез, на старые шрамы. Поверх Химари нанесла мазь, обычная, травяная, для запаха и для того, чтобы никто не заподозрил. Бинты, два слоя, аккуратно, не туго. Химари закончила и отстранилась. Сжала руки перед собой, пальцы в крови, её собственной и его. — Вы ведь никому не расскажете? — голос дрожал, как струна, которую вот-вот оборвут. Она стояла сжав губы, чтобы не дрожали. — У вас кровь идёт, — заметил он. Кивнул на её запястье, где порез всё ещё сочился, оставляя алые дорожки на кимоно. Тревога нет, уже не тревога, паника взвилась в груди Химари, как пламя, в которое плеснули масла. — Я задала вопрос, — сказала она, шагнув к нему. Он сидел, она стояла. Химари наклонилась так резко, что одна коса перекинулась через плечо и повисла в воздухе, едва не коснувшись его груди. Её пальцы вцепились в ворот униформы, сжимая ткань. Их лица разделяла ладонь. Одна ладонь. Она видела своё отражение в его глазах испуганную девчонку с пепельными косами и горящим взглядом. Она ожидала, что он разозлится. Что схватит её за запястья, оторвёт от себя. Что в его глазах вспыхнет гнев праведный, оскорблённый: как смеет какая-то девчонка хватать Хаширо? Но его лицо оставалось спокойным. Он просто смотрел на неё снизу вверх, на секунду Химари заметила в его глаза удивление. Он не ожидал такого. Её дыхание сбилось. Химари стояла так близко, что чувствовала запах его кожи дым, железо, сухая трава. Её пальцы дрожали на его вороте мелко, отвратительно, предательски. А потом его глаза моргнули. Один раз. Медленно. Будто он что-то решал. Будто внутри него, под этой каменной маской, что-то щёлкнуло, встало на место. — Не скажу, — ответил Томиока. Химари не отпустила ворот. Только пальцы сжались ещё сильнее. — Поклянитесь. Голос сорвался на шёпот, мольба прозвучала как приказ. Как последнее слово перед тем, как опускается меч. — Мы скрываем дар не от жадности. — Она говорила быстро, почти проглатывая слова, потому что если остановится, разреветься. А плакать сейчас нельзя. Ни в коем случае. — А от страха, что на нас начнётся охота. — Помогаем каждому охотнику, который приходит к нам. Не требуем платы. Не торгуем кровью. Она смотрела ему в глаза искала в них хоть что-то. Надежду. Понимание. — И вы не имеете права осуждать нас за это. Она всё ещё держала его за ворот. Её пальцы дрожали уже не мелко, а крупно, как в лихорадке. Грудная клетка ходила ходуном. В коридоре послышались шаги. Химари отпустила ворот мгновенно. Шаг назад. Второй так быстро, что она чуть не споткнулась о собственную ногу. Пальцы пригладили волосы и одёрнули кимоно. Томиока не сказал ни слова. Он застегнул пуговицы. Спокойно, методично, как будто ничего не случилось. Верхняя. Вторая. Третья. В проёме показалась Ая. — Госпожа Химари? — служанка замерла, переводя взгляд с заплаканной Химари на застёгивающего последнюю пуговицу Хаширо. — Вас спрашивает госпожа Сакура. Химари кивнула. Выдохнула так, будто только что вынырнула из воды. Томиока прошёл мимо неё к выходу. Шаг, второй, третий. На пороге остановился. И не оборачиваясь произнес. — Клянусь.

***

Химари не могла заснуть. Она ходила по внутреннему двору уже больше часа туда-сюда, туда-сюда, по вытертым каменным плитам, которые помнили ноги её прабабок и прадедов. Луна висела низко, бледная, как кость. Ая сидела на крыльце, поджав под себя ноги, и пыталась не заснуть. Её голова то и дело клонилась вперёд, потом она встряхивалась, моргала и снова смотрела на свою госпожу. — Госпожа, уже слишком поздно, — в десятый раз повторила Ая. Голос сонный, тягучий. — Да и господин будет недоволен, если узнает, что вы ночью… — Я не за стенами хожу, Ая, — отрезала Химари, не замедляя шага. Ступни замёрзли даже сквозь сандалии, но она не чувствовала холода. Внутри всё горело. — Не начинайте, госпожа. — Я на пальцах одной руки могу сосчитать, сколько раз выходила за порог. Будто демоны, если захотят войти в дом, спросят разрешения. — Госпожа! — Ая подскочила на месте, сон слетел с неё, как осенний лист с ветки. — Не говорите такие вещи! Глициния защищает нас, вы же знаете! Химари снова пошла по кругу. Ая проводила её взглядом, помолчала, а потом спросила, тихо, почти шёпотом: — Кстати… вы так и не сказали, почему господин Столп поклялся? Химари остановилась как вкопанная. Спина вытянулась в струну. Ее натянутое как струна самообладание лопнуло. — В вечной любви поклялся, Ая, — бросила она через плечо. — В вечной и преданной. Ая замерла. Мозг девушки, разморённый ночной тишиной и запахом глицинии, судорожно сопоставлял факты. Она вошла в лекарскую комнату. Господин Столп застёгивал пуговицы. Госпожа Химари стояла к нему слишком близко. У госпожи был красный нет, не просто красный, поражённый взгляд. — Госпожа, — голос Аи упал до шёпота, в котором ужас мешался с пониманием — так вы… вы с ним в комнате… занимались непристойностями? Химари резко обернулась. Веки взлетели вверх, глаза стали круглыми, как две монеты. — Что?! — Я правильно поняла? Госпожа, но это же… — О чём ты вообще думаешь, дурная?! — Химари всплеснула руками, чуть не задев ветку глицинии. — Нет! Конечно, нет! Никаких непристойностей! — Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Он… он видел, как я капаю кровь в мазь. Ая замерла. Совсем. Даже дышать перестала. На её лице отразилась целая гамма сначала непонимание, потом ужас и обречённость. — Я не верю — Голос Аи запнулся, оступился, упал в пропасть между словами. Химари покачала головой. Медленно, как маятник. — Лучше бы вы занимались непристойностями, госпожа, — сказала она. В голосе не было иронии. Только холодная, тяжёлая правда. Химари горько усмехнулась. — Он поклялся, что никому не скажет. — А если он нарушит клятву? — спросила Ая. Химари посмотрела на луну. Та висела неподвижно, равнодушная к ее проблеме. — Тогда ему следует совершить сэппуку, — сказала Химари. Голос звучал ровно, почти спокойно, только вот пальцы сжимали складки кимоно так, будто она его сейчас порвет — Воин, не сдерживающий клятвы, не воин. Ая вскочила на ноги. Подбежала к своей госпоже почти вплотную, забыв о субординации. — Госпожа, почему вы такая наивная?! — Ая почти плакала. — У этой клятвы не было свидетелей! Кроме меня! А кто поверит служанке? Тишина. Сверчки заливались в саду, громко, нахально, будто смеялись над ними обеими. — Тогда, Ая, мы скажем, что он приставал ко мне. — Химари говорила спокойно, даже буднично — А ты будешь тому свидетель. Ая открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Ваша матушка, — заговорила она — сначала открутит ноги и руки вам. А потом мне. Химари посмотрела на служанку. Фиалковые глаза в лунном свете казались почти чёрными. — Значит, — сказала она тихо, — нам остаётся только молиться, чтобы он оказался человеком слова. Ая ничего не ответила. Села обратно на крыльцо, обхватила голову руками и уставилась на глицинию, которая покачивалась на ветру лиловая, тяжёлая, прекрасная.