Когда-то в июне…

Мин Юнги ненавидел две вещи: незакрытые гештальты и новеньких. Первые напоминали о себе в три часа ночи, когда пальцы тянулись к сведённому на сведении треку, чтобы «добавить ещё один слой синтезатора», хотя технический продюсер уже трижды утвердил финал. Вторые — по понедельникам утром, когда ты заходишь в офис с кофе, а на твоём стуле уже сидит некто с горящими глазами и спрашивает, где тут можно распечатать документы, и почему кофе в автомате такой отвратительный, и можно ли подключить свой ноутбук к главному пульту. — Это Пак Чимин, — объявил продюсер Хван, даже не постучавшись. Просто ворвался в студию в десять ноль-ноль, когда Юнги только снял пальто и успел сделать ровно один глоток американо. — Стажёр из Пусана. Прикрепляем к тебе на неделю, парень славный, уверен – вы поладите! Юнги медленно повернул голову. Прямо за его спиной, на единственном свободном складном стуле, сидел парень. Розовые волосы, серьга в ухе и улыбка, которая могла осветить весь подземный паркинг – первое, что так бросалось в глаза. Он был ниже Юнги на полголовы и выглядел так, будто только что выиграл в лотерею, а не получил неделю ада рядом с самым нелюдимым звукорежиссером компании. — Я не беру стажёров, — сказал Юнги, отворачиваясь обратно к монитору. — Теперь берёшь. — Хван уже был наполовину за дверью. — Чимин, два правила. Первое: не мешай ему работать. Второе: не дай ему умереть с голоду. Он забывает есть и это не метафора! Дверь щёлкнула замком. Тишина в студии стала такой плотной, что её можно было резать семплером. Юнги уставился в экран, надеясь, что молчание заставит новенького съёжиться и раствориться. Но Чимин, кажется, вообще не умел съёживаться и чувствовать неловкость. — У вас тут потрясающе! — выдохнул он на третьей секунде. Голос был высоким, словно весенняя капель — Это же настоящая SSL-консоль? Я только на фотографиях такие видел! А где вы сводили последний альбом группы «Люцид»? Это была здесь? Можно я посмотрю на коммутацию? Юнги закрыл глаза. Незакрытый гештальт. Новенький. Две ненависти столкнулись в одной точке пространства. Он постучал пальцем по столу, отсчитывая секунды до того момента, когда можно будет выгнать этого розового воробья без потери зарплаты. — Тихо, — сказал он ледяным тоном, который обычно заставлял джуниоров бежать в коридор. — Просто сиди и не дыши. Чимин не просто дышал. Он втягивал воздух так, словно в этой прокуренной (хотя курить в студии было строжайше запрещено), пропахшей старым кофе и перегретыми процессорами комнате пахло не пылью, а чем-то священным. И это бесило больше всего. Семь дней, сказал Хван. Юнги решил, что переживёт. В конце концов, он пережил дедлайн на прошлом альбоме, когда сведение пришлось переделывать трижды из-за капризов артистки, которая «чувствует, что звук недостаточно синий». Он пережил прошлогодний кризис среднего возраста, когда решил, что разучился писать музыку. Он пережил уже двух стажёров, еще один точно не станете крупной проблемой! Но Чимин оказался не просто стажёром. Он оказался катастрофой. Хорошей. Той самой, после которой старый мир рушится, а новый кажется одновременно чужим и единственно возможным. Но об этом Мир пока не знает… Понедельник. — Юнги-щи, вы не хотите есть? — спросил Чимин ровно через час после начала работы. — Нет. — А когда вы ели в последний раз? Юнги замер. Пальцы застыли над контроллером. Он прокрутил назад и мысли тут же остановились. Черт…. завтрак? Был ли завтрак? А вчерашний ужин? Он помнил только кофе. Много кофе. — Не помню. Вчера, наверное. — Это не считается. «Не помню» это значит, что вы не ели со вчерашнего обеда, а то и с утра! — Чимин уже встал, Мин лишь тяжело вздохнул. Этот новенький становился проблемнее других. — Я принесу рисовые шарики из кафе! — Не надо. У меня трек не сходится по фазе. — А вы знаете, что голодный мозг работает на тридцать процентов медленнее? — Чимин уже открывал дверь. — Я читал исследование. Я мигом! Юнги остался один, уставился в экран, где осциллограмма билась в конвульсиях, и подумал: «Интересно, можно ли сдать стажёра обратно в HR с пометкой „слишком энергичный“». Через двенадцать минут ровно (Юнги проверил по часам) Чимин вернулся. С тремя контейнерами, бутылкой минеральной воды без газа и палочками для еды, которые он вытащил из кармана джинсов. — Вы даже воду не пьёте, — укоризненно сказал он, расставляя всё это на единственном свободном пространстве за микшерным пультом. — У вас губы трескаются. — Это от сухого воздуха. Вентиляция никуда не годится. — Это от того, что вы забываете о существовании собственного тела, — спокойно возразил Чимин. — Пожалуйста. Ешьте. Тут кимбап с тунцом, рисовые шарики с кунжутом и суп мисо. Я не знал, что вы любите, поэтому взял всего понемногу! — его улыбка начинала раздражать. Юнги хотел огрызнуться, сказать, что он не ребёнок, чтобы за ним следили, но в этот момент его желудок издал такой отчаянный звук, что стало стыдно. Чимин услышал. Улыбнулся краешком губ, подвинул контейнер ближе и тогда Юнги пришлось взять палочки. Первый кусок кимбапа оказался идеальным — рис не рассыпался, нори был хрустящим, тунец таял на языке. Юнги невольно зажмурился. — Откуда ты знаешь, что я люблю кимбап с тунцом? — спросил он, жуя. Чимин пожал плечами. Слишком невинно. Слишком быстро. Слишком загадочно. — Просто угадал. Юнги не поверил. Ни одному стажёру на свете он не верил. Но спорить не стал. Ему слишком хотелось есть. К вечеру они сдвинулись на три секунды готового материала — рекордно мало по меркам Юнги, который обычно за день делал минуту-полторы, но сегодня всё валилось из рук. Трек никак не хотел дышать. Он звучал плоско, мёртво, как рыба на прилавке. Юнги сжимал и разжимал кулаки, чувствуя знакомое удушье перфекционизма. Чимин сидел сбоку на складном стуле, поджав ноги, и не мешал. Совсем. Не задавал вопросов, не лез с советами, не включал дурацкую музыку на телефоне. Просто смотрел на его руки, бегающие по контроллерам, и иногда улыбался. Это было… странно. Непривычно. Обычно стажёры либо гипнотизировали экран с отсутствующим видом, либо задавали тупые вопросы вроде «а для чего эта кнопка?». Чимин же просто наблюдал. — Нравится? — не удержался Юнги, нажимая «play» в шестой раз. Секунда тишины. Потом из мониторов полился трек — всё ещё неровный, но уже чуть живее. — Очень, — тихо сказал Чимин. — Вы заставляете этот бит дышать. Я никогда такого не слышал. Не в том смысле, что ритм живой, а в том, что… он будто дышит вместе с вами. Как будто вы внутри него. Его создатель… Юнги замер. Комплимент был настолько точным и насколько неожиданным. Обычно хвалили «энергию», «драйв», «продакшн». Но «дышит вместе с вами»… Этому не учили в музыкальных школах. Это нельзя было подделать. Он медленно обернулся. Чимин смотрел на него серьёзно, без тени лести или желания понравиться. В его тёмных глазах отражались огоньки с пульта и восхищение, граничащее с благоговением. — Не подлизывайся, — буркнул Юнги и резко отвернулся к монитору. Но почему-то следующие три дорожки он свел быстрее обычного. И Чимин больше ничего не сказал. Только тихо, так тихо, что Юнги не был уверен, что ему не показалось, пропел что-то себе под нос. Мелодию, которой не было в треке. Но которая туда просилась. Юнги запомнил её. На всякий случай. *** К середине вторника Юнги начал подозревать, что Чимин не человек, а нейросеть, созданная для того, чтобы выводить его из себя. Потому что никакой нормальный человек не мог запомнить, как он пьёт кофе (чёрный, без сахара, но с щепоткой корицы), как крутит кольцо на пальце, когда нервничает, и как нажимает на пробел между треками, чтобы вздохнуть. Порой Мину казалось, что парня подставили к нему не для того, чтобы научит младшего, а для того, чтобы следить за Юнги! И это точно пугало. — Вы снова не спали, — сказал Чимин вместо приветствия, когда вошёл в студию в девять утра. — У вас круги под глазами больше, чем вчера. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта — деловито произнес Чимин, поставив перед ним кружку. — Пейте. С корицей. Я сбегал в ту кофейню за углом, потому что в автомате сегодня опять отвратительный — но в автомате всегда отвратительный… Юнги взял кружку. Кофе был горячим, идеальной крепости, с тонким ароматом корицы. Он сделал глоток и почувствовал, как что-то тёплое (не только от напитка) разливается по грудной клетке. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, не глядя на стажёра. — Ты здесь работать должен учиться, а не нянчиться со мной. — А я и учусь, — легко ответил Чимин, садясь на своё место. — Наблюдая за тем, как работает лучший. И заодно учусь тому, как не превратиться в робота, который забывает, что он человек. Думаю, это тоже важно. Юнги не нашёлся, что ответить. Он открыл проект и уставился на звуковые дорожки, но краем глаза видел, как Чимин раскладывает на столе свои вещи: маленький блокнот в кожаном переплёте, три разноцветные ручки и пауэрбанк в виде кактуса. Последнее выглядело особенно идиотски. — Что это за кактус? — спросил Юнги, не удержавшись. — Это подарок друга. Он говорит, что я как кактус — снаружи колючий, а внутри сочный. — Чимин хихикнул, и этот звук был настолько искренним, что Юнги невольно дёрнул уголком губ. — Я храню его как напоминание о доме. — Ты скучаешь по Пусану? — вопрос вырвался сам собой. Чимин задумался. На секунду его лицо стало серьёзным, почти взрослым и это уже не вязалось с привычной картинкой. — Скучаю. Но если хочешь делать что-то большое, приходится уезжать. — Он посмотрел на Юнги прямо. — Вы тоже ведь откуда-то приехали? Из Тэгу, да? Юнги удивлённо поднял бровь. Он не говорил об этом ни разу. — Гуглил меня? — Спрашивал у Хвана, — поправил Чимин. — Гуглить это неэтично. А спросить у начальника это проявление интереса! — вновь деловитый тон и легкая улыбка на лице. — Разницы нет. — Для меня есть. Они смотрели друг на друга несколько секунд. В студии не было ничего, кроме гудения серверов и их дыхания. Юнги первым отвернулся, наверно, не выдержав такой откровенности. — Давай работать. Открой третий трек, там проблема с басами. Чимин кивнул, потянулся к мышке и на полпути случайно задел локоть Юнги. Простое прикосновение, через ткань свитера. Но Юнги почувствовал его всем телом — как электрический разряд. Слабый, но ощутимый. Он мысленно выругался. «Не смей. Не смей чувствовать что-то к стажёру. Ты взрослый человек, Мин Юнги. Ему двадцать два, он ребёнок. И он уйдёт через пять дней. И всё вернётся на круги своя!». Но внутри уже что-то сдвинулось. Какая-то деталь, которую он считал намертво прикрученной, вдруг зашаталась. Чимин заставлял ее двигаться… *** Среда. На третий день Юнги поймал себя на том, что настраивает минуту тишины между треками специально. Потому что заметил: Чимин трёт переносицу, когда устаёт. И ему почему-то хотелось, чтобы парень отдохнул хотя бы эти тридцать секунд. Сделал глоток воды, перевёл дыхание. Это было неправильно. Это было за пределами его правил, но почему-то он делал это без задней мысли… Юнги не заботился о людях. То есть он заботился, но исключительно на расстоянии: приносил коллегам кофе, если видел, что они вконец измотаны, или отправлял домой помощницу, когда та засиживалась до полуночи. Но это была механическая забота, почти автоматическая — часть профессиональной этики. А тут он поймал себя на мысли: «Чимин спит вообще хоть когда-нибудь?» Потому что стажёр приходил раньше него и уходил позже. Вставал, когда Юнги ещё спал, и ложился, когда Юнги уже вырубался. В среду вечером они закончили с треками неожиданно рано — для Юнги это означало десять вечера. Он вышел в лаунж-зону, чтобы налить себе воды, и застал Чимина спящим на диване. Парень свернулся калачиком, подложив под щёку какой-то технический журнал. Розовые волосы разметались по подушке дивана. Он выглядел маленьким. Уязвимым. Совсем не похожим на тот озорной ураганчик, который ворвался в студию в понедельник утром. Юнги постоял, глядя на него, хотел разбудить, но… почему-то не разбудил. Вместо этого сходил в кабинет Хвана, взял плед (директор держал запасной для командировочных) и накрыл стажёра. Осторожно, чтобы не задеть. Чимин не проснулся. Только улыбнулся во сне жутко мило. Юнги поспешно убрал руку и вернулся в студию. Он работал ещё час, пока не услышал шорох за дверью. Чимин вошёл, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке и жутко виноватым видом. Неправильным видом… — Извините, — пробормотал он. — Я не хотел засыпать. — Ничего. — Юнги даже не повернулся. — Иди домой. Спать на нормальной кровати. — А вы? — Я доделаю. Чимин помялся на пороге. Потом подошёл и положил перед Юнги записку, оторванную от блокнота. Там было написано округлым, почти детским почерком: «Если вы забудете поесть завтра, я принесу еду насильно. Даже если придётся кормить вас ложкой. Это не шутка и не угроза. Это обещание. П.Ч.». А положив, быстро сбежал. Юнги прочитал. Перечитал. Спрятал записку в ящик стола, туда, где лежали старые чеки и сломанный наушник. И не мог объяснить себе, зачем сохранил. Четверг. К четвергу Юнги перестал притворяться. Он поймал себя на том, что ждёт утра. Не из-за нового трека, который никак не хотел ложиться в сетку, а из-за того, что в девять утра откроется дверь и войдёт розововолосый вихрь с двумя кружками кофе и новой историей из жизни. — Я вчера случайно заперся в туалете на минус первом этаже! — хохотал Чимин, размахивая руками настолько широко, что едва не задел стойку с микрофонами. — Представляете? Полчаса! Я сидел, стучал, никто не слышал! А когда меня нашёл охранник, оказалось, что туалет не был заперт. Ручка просто заедала! Юнги слушал. Морщился. Делал вид, что хочет его выгнать, но краешки его губ предательски ползли вверх. Он не улыбался так со времён прошлого альбома. С тех пор, как закончил работу и понял, что внутри образовалась огромная дыра. Пустота, которую нечем заполнить. Чимин заполнял её. Без спроса и разрешением. А выбивая закрытую дверь ногой. Исцелил одним своим существованием. — Ты слишком громкий, — сказал Юнги в четверг после обеда, когда Чимин на полном серьёзе заспорил с ним о компрессии ударных. — Я просто хочу понять вашу логику! — не сдавался Чимин, и его глаза сверкали. — Вы используете компрессор 1176 на входе, а потом ещё один на выходе. Это же технический перебор! — Это не перебор. Это характер. — Характер? — Чимин подался вперёд, почти нависая над пультом. — Характер – это когда вы добавляете сатурацию и лёгкий овердрайв. А двойной 1176 это просто упрямство! Или недоверие к своему сведению. Или страх, что звук развалится без подпорок! — он был настойчив. Юнги замер. Ни один стажёр за пять лет не осмеливался спорить с ним о звуке. Ни один не смотрел так прямо в глаза и не говорил таких вещей. Чимин был слишком смелый для стажера… — Ты кто по образованию? — спросил он, прищурившись. Чимин откинулся на спинку стула, пряча улыбку. — Я вообще танцор. Закончил академию в Пусане, современная хореография. Но три года подрабатывал в маленькой студии в Хэундэ, помощником звукорежиссера. Так что… немножко разбираюсь! — звучало очень по-детски. Мин не смог сдержать улыбку, но тут же спрятал ее в рукаве кофты. Танцор. Конечно. Эта пластика, этот способ двигаться в студии так, словно он проплывает между пультами, не задевая ни один кабель, ни одну стойку. Это чувство ритма, которое не купишь ни за какие деньги. Юнги вдруг понял, что всё это время смотрел на Чимина, но не видел главного. Он был художником. Просто на другом языке — языке тела, а не звука. — Тогда покажи, — сказал Юнги, вставая и жестом приглашая сесть за пульт. — Сам. Сделай то, что считаешь правильным. С этой дорожкой. И мы послушаем. Чимин побледнел. Потом покраснел. Потом замер на целых пять секунд, глядя на пульт, как на священный алтарь. — Вы серьёзно? — Я никогда не бываю несерьёзен по поводу работы. Чимин сел за пульт. Его пальцы дрожали, когда они коснулись фейдеров. Но ровно на секунду. А потом дрожь прошла. Пальцы легли так, словно делали это тысячу раз. Он закрыл глаза, что-то прошептал — возможно, считал такт, — и начал. Убрал один компрессор. Сдвинул эквалайзер на средних частотах. Добавил воздуха на высоких — совсем чуть-чуть, на волосок. Сдвинул панораму левого канала на три градуса вправо. И нажал «play». Трек зазвучал. Юнги слушал, затаив дыхание. Ударные действительно задышали иначе. Свободнее, как будто им дали глоток кислорода после долгого пребывания под водой. Бас стал глубже, но мягче. И появилось то самое — неуловимое, что превращает звук в музыку. — Неплохо, — выдавил Юнги. Это было лучшее, что он мог сказать вслух. Потому что сказать «это гениально» значило бы признать, что его собственное видение не единственно верное. А к такому он был не готов. Но Чимин, кажется, прочитал всё по его лицу. Он улыбнулся той самой ослепительной улыбкой, от которой в студии загорался свет и тихо сказал: — Спасибо, что дали шанс. Юнги кивнул и отвернулся. Ему показалось, что сердце пропустило удар. Или десять. Или все, пока звучала музыка… *** Пятница. В пятницу утром Юнги пришёл на два часа раньше обычного. У него была идея. Он сидел, набрасывал аранжировку, когда в дверь тихонько постучали. — Можно войти? — голос Чимина был сонным и хриплым. — Ты зачем так рано? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Услышал музыку. — Чимин вошёл, зевая и потирая глаза, словно малыш — У вас даже через звукоизоляцию слышно. Что это? Юнги хотел сказать «ничего», но вместо этого подвинулся, показывая экран. — Новый трек. Для альбома следующей группы. Я хочу сделать что-то… другое. Не как обычно. Чимин встал за его спиной, наблюдая за движением на экране. Плечо почти касалось плеча Юнги, и пускала невидимые разряды, ощутимые, позоже, лишь для Мина. От него пахло кофе и чем-то сладким…возможно, тем самым гелем для душа, который Чимин нашёл в хостеле. — Это красиво, — прошептал Чимин. — Грустно. Очень грустно. Но не безнадёжно. — Откуда ты знаешь? Текста же ещё нет. — Не нужно текста. Музыка сама говорит. Юнги медленно повернул голову. Они смотрели друг на друга с расстояния в ладонь. Юнги видел каждую веснушку на переносице Чимина, каждую прядку выцветших розовых волос, каждую морщинку в уголках глаз. — Чимин, — сказал он и замолчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слов было слишком много. Они застревали в горле, как комки сухого риса, мешая нормально думать. Чимин, кажется, понял. Он не стал спрашивать. Просто положил ладонь на плечо Юнги — легонько, на секунду — и улыбнулся. — Я сделаю нам кофе, — сказал он и вышел. Юнги остался сидеть, чувствуя тепло на том месте, где только что была чужая рука. И понял, что полностью пропал. *** Суббота В субботу в офисе не было ни души. Охранник на первом этаже удивлённо поднял бровь, увидев Юнги, но ничего не сказал — привык. Чимин пришёл следом, с пакетом еды и термосом. — Сегодня будем работать над тем треком? — спросил он, стряхивая капли дождя с куртки. — Да. Но сначала послушай, пожалуйста. Юнги нажал «play». Из мониторов полилась та самая мелодия, которую он набросал утром. Она была еще сырой, необработанной, с фальшивыми нотами и сбивчивым ритмом. Но в ней было что-то живое. Что-то, что Юнги не мог объяснить. Чимин слушал с закрытыми глазами. Его голова чуть покачивалась в такт. Руки двигались, повторяя движения, которые не имели отношения к дирижированию — скорее к танцу. Когда трек кончился, Чимин открыл глаза и в них стояли слёзы. — Это то, что вы чувствовали, когда писали? — спросил он шёпотом. — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Я забыл, как чувствовать. Я только создаю звук, а чувствовать… уже не умею. Чимин посмотрел на него. Долго. Так, что Юнги стало не по себе. — Вы врёте, — сказал Чимин. — Вы чувствуете. Просто боитесь показать это. Даже себе. Потому что если показать – значит стать уязвимым. А уязвимость вы считаете слабостью. — Я считаю уязвимость непрофессионализмом, — отрезал Юнги. — А я считаю её единственным, что делает музыку музыкой. — Чимин подошёл ближе. — Послушайте меня, Юнги-щи. Я здесь всего неделю. Я ничего не знаю о вашей жизни, о вашей карьере, о ваших травмах. Но я знаю одно: тот трек, который вы делали в понедельник, был мёртвым. А этот — живой. Не потому, что вы стали лучше технически. А потому, что вы позволили себе оставить ошибки. Он ткнул пальцем в экран, где зигзагообразная линия показывала неровный, «грязный» звук. — Вот это вы. Неидеальный, но живой. — Юнги смотрел на линию. Потом на Чимина. Потом снова на линию и не мог разобраться в своих чувствах. — Ты слишком много говоришь для стажёра, — сказал он, но голос дрогнул. — А вы слишком мало живёте для человека, — ответил Чимин. В студии стало тихо. Только серверы гудели, да где-то на улице сигналила машина. Юнги вдруг почувствовал, как глаза защипало. Это была слабость, которую прежде он себе не позволял, да и сейчас не должен был позволить… — Наверное… ты прав. — Это стало самым трудным признанием в его жизни. Не потому, что он не умел признавать ошибки, а потому, что признать это значило разрушить стену, которую он строил много лет. Чимин ничего не сказал. Просто сжал его руку. И не отпускал до тех пор, пока пальцы Юнги не перестали дрожать. *** Воскресенье. В воскресенье утром пришло сообщение от Хвана: «Стажировка закончена. Решение о продлении через неделю. Спасибо за сотрудничество, Чимин. Юнги — предоставь отзыв до среды». Юнги прочитал и удалил. Сразу. Не глядя. Потому что не хотел думать о том, что Чимин может уйти. Или остаться. Оба варианта пугали по-своему. Но один из них намного больше. Они встретились в кофейне у офиса. Чимин позвал сам — сказал, что хочет угостить Юнги «настоящим кофе, а не той бурдой, что старший обычно пьет». Юнги пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени, как всегда, оставаясь верен пунктуальности. Чимин влетел ровно в двенадцать, с мокрыми волосами (на улице начался дождь) и с пакетом, из которого торчали круассаны. — Я опоздал? — спросил он запыхавшись. — Нет. Ты вовремя. Они заказали кофе. Чимин — латте с карамелью, Юнги же свой обычный чёрный и эти напитки словно описывали их самих. Между ними на столе лежали круассаны, два телефона и напряжение толщиной в стену студии звукозаписи. — Я буду скучать, — сказал Чимин первым, помешивая латте. — По студии. По запаху кабелей. По тому, как вы крутите кольцо на пальце, когда думаете. По вашему голосу, когда вы говорите «ещё раз». — Я не говорил «ещё раз» на этой неделе, — заметил Юнги. — Говорили. Три раза. Во вторник, когда не понравился вокал. В четверг, когда пересводили партию фортепиано. И вчера. Вчера вы сказали «ещё раз», но имели в виду «я боюсь, что у меня не получится». Я понял. Юнги опустил глаза. В кофейне играла попсовая баллада — та самая, которую он никогда бы не стал слушать добровольно. Но сейчас она казалась правильной. А вот слова Чимина — нет. — Чимин-а, — сказал он. — Ты хороший стажёр. Лучший из всех, кто у меня был. — Спасибо. — Я напишу Хвану положительный отзыв. Чимин кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимающие кружку, побелели. — Но я не поэтому пришёл, — продолжил Юнги. — Я пришёл сказать… что ты изменил меня. За одну неделю. Ты пришёл в мой мир - в мою студию, мои правила, моё одиночество и просто… остался. Не ушёл, когда я огрызался. Не испугался, когда я молчал по три часа. Ты был рядом. И это… это дорогого стоит. Чимин поднял глаза. В них блестело. Дождь? Горячий кофе? Или все же слёзы? — Юнги-щи… — начал он. — Зови меня Юнги. — Это вырвалось раньше, чем Юнги успел подумать. — Мы не в офисе. И стажировка закончена. Можно на «ты». Если хочешь. — Чимин улыбнулся. Та самая улыбка, от которой в студии загорался свет. Только теперь она была не для студии, а лишь для него. — Хорошо, Юнги. — Он произнёс это имя так, словно пробовал на вкус. Медленно, с расстановкой. — Юн-ги. Мне нравится. — Не смейся. — Я не смеюсь. — Чимин наклонил голову. — Я серьёзно. Я хочу остаться. Не ради работы. Хотя работа это тоже важно. А ради… тебя. — произнес с небольшим испугом и нерешительностью, не присущей ему. И это было странно. В кофейне стало тихо. Даже музыка, казалось, затихла. Юнги смотрел на Чимина и понимал, что боится. Боится сильнее, чем дедлайнов, сильнее, чем проваленных альбомов, сильнее, чем одиночества. Потому что Чимин предлагал не просто отношения. Он предлагал жизнь. Настоящую. С ошибками, с неправильными нотами, с «грязным» звуком. — Ты уверен? — спросил Юнги. — Я сложный человек. Я не умею говорить о чувствах. Я работаю по ночам и забываю есть. Я… — Я знаю, — перебил Чимин. — Я всё это видел. И я всё равно здесь. Он протянул руку через стол. Ладонью вверх. Не настаивая, не торопя. Просто предлагая. Юнги смотрел на эту руку. Потом на лицо Чимина. Потом снова на руку, а мысли все еще путались в голове, шумя беззвучным роем. А потом просто протянул свою руку в ответ, чтобы прикоснуться к Чиминовой ладони и обхватить ее. Не сильно, но достаточно, чтобы это сошло на ответ. Пальцы Чимина были тёплыми, мягкими, совсем не как у Мина. Они сомкнулись вокруг его ладони, и Юнги вдруг почувствовал, что стена, которую он строил десять лет, дала трещину. Не рухнула — нет. Но трещина была. И сквозь неё пробивался свет. — Я не обещаю, что будет легко, — сказал Юнги хрипло. — А я и не прошу легко. — Чимин сжал его руку крепче. — Я прошу честно. Они сидели так, пока кофе не остыл. А потом пошли под дождь — без зонта, без капюшонов, просто вперёд. И смеялись, потому что это было глупо, и потому что впервые за долгое время Юнги хотелось смеяться. *** Эпилог. Две недели спустя. Они сидели в студии в два часа ночи. На пульте остывал кофе, на диване валялся плед — тот самый, которым Юнги укрыл Чимина в среду. Теперь плед был общим. Как и студия. Как и утро, вместе со всей жизнью. — Трек готов, — сказал Чимин, откидываясь на спинку кресла. — Я горжусь нами. — Ты говоришь как продюсер, — фыркнул Юнги. — Ещё не готов. Нужно добавить шума плёнки на мастере. — Зачем? Он и так хорош. — Он хорош. Но с ним будет идеален. Чимин повернулся к нему. В свете мониторов его лицо казалось вырезанным из янтаря — тёплым, светящимся изнутри. — Знаешь, — сказал он тихо. — Ты изменился. За эти три недели. — Это ты изменил меня, — ответил Юнги, не отводя взгляда. — Ты пришёл в мой мир, не меняя, не требуя. И мир перестал быть моим. Стал нашим. Чимин улыбнулся. Подвинулся ближе так, чтобы плечи соприкоснулись. — Смотри, — сказал Чимин, показывая на экран. — Осциллограмма. Неровная, грязная, с выбросами. Но красивая. Потому что настоящая. — Как мы, — добавил Юнги. — Как мы. Они сидели, глядя на экран, где билась линия их общего трека. Не идеальная единица. Ноль целых, восемь десятых. С ошибками, с шероховатостями, с живым дыханием. Самая лучшая музыка, которую они когда-либо создавали. Потому что в ней был не только звук. В ней была жизнь…