Когда-то в июне…

Мин Юнги всегда знал цену всему. Каждому движению, каждому слову, каждой секунде потраченного времени. В его мире не было места случайностям, только просчитанные шаги и холодный расчет. Он был продюсером, который собирал хиты из звуков, но еще более искусно он собирал свою жизнь, раскладывая ее по полочкам, как дорогие виниловые пластинки, что спокойно покоились на его полках. Порядок был его религией, дисциплина — его воздухом. Он привык контролировать каждую ноту в своей голове, каждый трек в своей дискографии и каждое чувство в своей душе. Потому что так было удобно, проще всего. Пак Чимин был его самой большой слабостью, его любимой ошибкой, которую он пока не совершил. Чимин был хаосом, вспышкой солнечного света в стерильной студии. Он смеялся слишком громко, прикасался слишком часто и смотрел на Юнги так, будто видел в нем не просто гения, а человека. Это пугало Юнги больше, чем провальный релиз. Потому что Чимин видел то, что Юнги прятал от всех: его неуверенность, его страхи, его потребность в том, чтобы его просто любили, без всяких условий и контрактов. И это было неправильно… Их отношения длились уже два года. Два года встреч в полумраке, быстрых поцелуев в лифте, пока никто не видит, и долгих разговоров до рассвета, когда Чимин, уставший после репетиций, засыпал у него на коленях. Юнги разрешал себе это. Ровно до тех пор, пока это не мешало его главной цели — контракту с крупным западным лейблом. Он убеждал себя, что это временно. Что когда-нибудь, когда он достигнет вершины, он сможет позволить себе быть счастливым. Он сможет позволить себе Чимина. Но вершина всегда была где-то дальше. Еще один шаг. Еще один контракт. Еще одна сделка, но он так и не видел конец. Предложение пришло в пятницу вечером. Огромный аванс, полная творческая свобода и, самое главное — уже совсем другой статус. То, к чему он шел десять лет. Но был нюанс. Конечно, в таких предложениях всегда был нюанс, иначе что? Было бы скучно? Было бы слишком просто? Жизнь никогда не хотела давать Мину легкую дорогу, она проводила его лишь по темным пустынным улочкам. В контракте был пункт о «безупречной репутации». Агент, сухой мужчина в очках, намекнул прямо: индустрия любит чистых. Никаких скандалов, никаких «розовых» слухов, которые могут испортить имидж. Особенно в Корее, где традиционные ценности все еще имеют вес. Агент говорил с ним, как с бизнес-партнером, объясняя, что в современном мире публичная личность должна быть безупречна, как бриллиант. Ни трещин, ни затемнений. Ведь даже Юнги в глазах компании просто продукт, очередная прибыль… Юнги смотрел на глянцевые страницы контракта и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он знал, что должен сделать. Он должен был отпустить Чимина. Не резко, не больно, а аккуратно, как хирург скальпелем, отсечь этот кусок своей жизни, чтобы спасти остальное. Он сидел в своем кабинете до глубокой ночи, перечитывая пункт за пунктом, и в каждом абзаце видел не условия сделки, а цену своего предательства. Но он загнал эти мысли глубоко внутрь. Он был профессионалом. Он умел отключать эмоции… Чимин пришел к нему в тот же вечер. С улыбкой, от которой у Юнги всегда перехватывало дыхание, и с пакетом жареного цыпленка. — Я знаю, ты опять не ел, — сказал Чимин, ставя пакет на журнальный столик в гостиной. Его глаза блестели. — У меня сегодня были съемки, я устал, но хотел тебя видеть. Скучал. Он был таким живым, таким настоящим. Его волосы были слегка растрепаны, на щеке виднелась едва заметная царапина — возможно, зацепился за реквизит. Чимин всегда оставлял за собой маленькие следы жизни. Маленькие нюансы, которые Мин цеплял своим внимательным взглядом и отпечатывал где-то глубоко в сердце. Юнги смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Он знал, что должен сделать, но каждая клетка его тела кричала: «Нет! Остановись!» Он стоял у окна, спиной к Паку. В отражении стекла он видел их обоих: себя — острую, напряженную фигуру, плечи, сведенные от напряжения, и Чимина — мягкого, теплого, живого. За окном мерцал ночной город, сотни огней, в каждом из которых жили свои истории, свои выборы и свои потери. — Чимин-а, — начал Юнги. Голос прозвучал глухо, как из бочки. — Нам нужно поговорить. Чимин замер с палочками для еды в руке. Улыбка сползла с его лица, сменяясь настороженностью. Он тоже умел читать между строк. За два года он научился понимать этот холодный тон лучше, чем свои собственные песни. Он знал, что если Юнги начинает говорить медленно, значит, внутри него идет борьба. И обычно побеждала та часть, которая привыкла защищаться. — Что-то случилось? — спросил Чимин, откладывая палочки. Его голос стал тише, в нем появилась та самая дрожь, которая появлялась только перед самым страшным. — Ты выглядишь странно. — Мин знал, что Чимин хотел сказать совсем другое, но не решился. «Ты выглядишь страшно…» и это наверно было бы более правильное утверждение. Юнги повернулся. Он смотрел на Чимина и думал: «Ты — единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал». Но вслух сказал другое. Почему? Наверное в этом и есть человеческая сущность — усложнять и портить… Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и боль помогла ему не сдаться. — Я получил предложение от «Eclipse Records». — Юнги говорил медленно, чеканя слова, как будто вытаскивал их из себя по одному, через силу. — Это контракт моей жизни, Чимин. Ты понимаешь? Радость на лице Чимина вспыхнула с новой силой. Он вскочил и подбежал к Юнги. Его глаза загорелись тем самым светом, который Юнги так боялся потерять и который сам же собирался уничтожить. — Юнги! Это же потрясающе! Я так за тебя рад! — он попытался обнять его, но Юнги мягко, но твердо отстранился. И в этот момент Чимин замер. Его руки, уже почти коснувшиеся плеч Юнги, повисли в воздухе. Он смотрел на Юнги с непониманием и страхом. — В контракте есть условия, — продолжил Юнги. Он видел, как меркнет свет в глазах Чимина, и продолжал давить, потому что другого пути не было. Если он позволит себе размякнуть сейчас, он проиграет. Он проиграет все, к чему шел всю свою жизнь. — Имиджевые условия. Они касаются... личного. Чимин отступил на шаг. В его темных глазах мелькнула искра понимания, а за ней — ужас. Он прикусил нижнюю губу, как делал всегда, когда пытался сдержать эмоции. Юнги знал эту привычку. Он знал все привычки Чимина. И сейчас каждая из них причиняла ему боль. — Что ты хочешь сказать? — тихо спросил он. Юнги сглотнул. В горле стоял ком, размером с теннисный мяч. Он не мог дышать, но должен был говорить. — Я не могу позволить себе скандал. Наши отношения это риск. Ты же знаешь, как устроен этот мир. Если про нас узнают... — Никто не узнает! — выкрикнул Чимин. Его голос дрогнул, сорвался на фальцет. — Мы всегда были осторожны! Юнги, что происходит? Ты меня боишься? — Я боюсь за свое будущее, — жестко ответил Юнги. Он ненавидел себя за эти слова, но они уже сорвались с губ. — Я не могу ставить все на кон ради... ради этого. «Ради нас», — хотел он сказать. Но промолчал. Это слово было слишком тяжелым, слишком настоящим. Он не имел права его произносить, когда собирался предать. Чимин смотрел на него так, будто Юнги только что ударил его в лицо. Он был бледен. Его руки дрожали и парень сжал их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь, но Юнги видел все. Он видел каждую трещинку, появляющуюся в душе Чимина, и ничего не мог сделать. — Ради этого? — переспросил Чимин. Его голос сел, стал низким и почти неслышным. — Два года, Юнги. Два года я был твоим «этим»? Просто риск, который ты нес в своем кармане? — Ты все усложняешь, — выдавил Юнги, чувствуя, как земля уходит из-под ног. План был идеальным, но Чимин рушил его одним своим взглядом. — Я не хочу причинять тебе боль. Но я должен думать о себе. Я должен думать о своей карьере. — А я? — Чимин подошел к нему вплотную. Юнги мог видеть слезы, которые уже стояли в его глазах, но не проливались. Он был слишком горд для этого. Слишком силен, чтобы разрыдаться перед человеком, который его предает. — Я для тебя кто? Ты думал обо мне, когда подписывал этот контракт? Ты думал о том, что я чувствую? Юнги молчал. Он смотрел на эти глаза и чувствовал, как его собственное сердце разрывается от боли. Он хотел обнять Чимина, сказать, что все это ложь, что он не отдаст его ни за какие деньги в мире. Он хотел разорвать этот проклятый контракт и сказать, что они будут вместе, что бы ни случилось. Но вместо этого он произнес фразу, которую запомнит на всю жизнь. Фразу, которая станет его самым большим сожалением. — Я не могу позволить себе быть геем на публике, Чимин. Тишина повисла в комнате, тяжелая и липкая. Это была тишина, в которой разбиваются мечты. Чимин медленно кивнул. Он смотрел на Юнги, и в его взгляде больше не было боли. Только ледяное спокойствие, которое было страшнее криков. Только пустота, которая заполнила все пространство между ними. — Хорошо, — сказал Чимин. Его голос звучал ровно, как струна, натянутая до предела. — Я понял. Он развернулся и направился к двери. Каждый его шаг эхом отдавался в груди Юнги. Он шел медленно, но уверенно. Его спина была прямой, плечи расправлены. Лишь когда его рука уже лежала на ручке двери, Чимин обернулся. Он посмотрел на Юнги через плечо, и в этом взгляде было столько невысказанной боли, что Юнги показалось, будто его пронзили кинжалом. — Ты выбрал деньги, славу и спокойствие. Я надеюсь, они согреют тебя ночью, Мин Юнги. — Его голос был ровным, как сталь. — Потому что больше я тебя греть не буду. Дверь закрылась. Хлопок был негромким, но Юнги показалось, что рухнул весь мир. Он постоял так несколько минут, глядя на закрытую дверь. В комнате пахло жареным цыпленком — тем самым, который принес Чимин. Этот запах вдруг стал невыносимым. Тишина в комнате стала невыносимой. Все стало невыносимым. Он подошел к столу, взял злосчастный контракт и, не глядя, поставил свою подпись. Один росчерк. Цена свободы. Он не смотрел на бумагу, потому что знал, что если увидит имя Чимина в своих мыслях, то не сможет этого сделать. Но он сделал. Он перечеркнул свою жизнь одним движением руки. Мин лег на диван, уставившись в потолок. Он думал, что почувствует облегчение, ведь план выполнен. Пускай и не так чисто как хотелось бы, но выполнен. Путь свободен. Но вместо этого он чувствовал лишь пустоту, такую огромную, что, казалось, она поглотит его целиком. Он закрыл глаза и попытался представить свое будущее — концерты, награды, мировое признание. Но вместо этого он видел только улыбку Чимина. Ту самую, которую он потерял навсегда. Юнги заснул только под утро, когда глаза уже не могли смотреть и мысли перестали метаться в голове. Он провалился в тяжелый, беспокойный сон, полный обрывков воспоминаний и кошмаров. *** Первые недели были странными. Юнги окунулся в работу с головой, пытаясь заглушить тоску. Он летал в Лос-Анджелес на встречи, общался с продюсерами, обсуждал аранжировки. Он был на вершине мира, и каждый должен был завидовать его успеху. Но он не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Его дни превратились в серую рутину. Он просыпался, пил кофе, который больше не чувствовал на вкус, ехал в студию, работал над музыкой, которая больше не звучала в его сердце, и возвращался в пустую квартиру, где его ждала только тишина. Он перестал замечать цвета. Его мир стал черно-белым, как старая фотография, на которой уже стерлись лица. Он сидел за пультом, перебирал сэмплы, но музыка не шла. Внутри была тишина. Та самая тишина, которую он сам создал. Раньше его голова была полна мелодий, битов, гармоний. Теперь же там был только один звук — стук его собственного сердца, который глухо отдавался в пустой грудной клетке. А потом он начал замечать его повсюду. Он слышал смех Чимина в коридорах компании, когда проходил мимо комнаты для репетиций. Он замирал у дверей, прислушиваясь, и сердце его начинало биться быстрее. Но он никогда не открывал дверь. Не имел права. Он слышал его голос в новых треках других артистов, которые приносили ему на сведение. Однажды он услышал, как кто-то напевает песню, которую они когда-то сочиняли вместе, сидя на полу его гостиной. Юнги тогда уронил чашку с кофе и несколько минут просто стоял, глядя на разбитое стекло и коричневую лужу на полу, не в силах пошевелиться. Он видел его лицо на экранах телевизоров в аэропортах. Чимин был везде, как призрак счастливого прошлого, которое Юнги сам же и уничтожил. Его фотографии появлялись в социальных сетях, его имя упоминали в новостях, его голос звучал в рекламных роликах. Весь мир напоминал Юнги о том, что он потерял. Но хуже всего были сны. В них Чимин всегда был рядом. Он лежал на его груди, гладил его по волосам и шептал: «Я скучал по тебе, Юнги-я». И Юнги просыпался в холодном поту, чувствуя, как ноет сердце. Он просыпался и понимал, что в реальности ничего нет. Только холодная простыня рядом и стены, которые будто никогда не слышали смеха Чимина. Он сорвался через месяц. Это произошло внезапно. Мин сидел в своем кабинете, разбирал старые файлы и наткнулся на запись голосового сообщения, которую Чимин отправил ему год назад. «Юнги-я, я сегодня так устал, но хочу тебе сказать, что я люблю тебя. Ты самое лучшее, что случилось со мной. Спокойной ночи». Он прослушал это сообщение один раз. Потом второй. Потом десятый. А потом просто сидел и слушал голос Чимина снова и снова, пока слезы не потекли по его лицу. Было два часа ночи. Юнги сидел в одиночестве в баре, наливая себе виски уже третьим стаканом. Его пальцы дрожали, когда он достал телефон. Он знал номер Чимина наизусть, хоть и удалил его из контактов. Он знал эти десять цифр лучше, чем свой собственный день рождения. Он набрал сообщение, удалил, набрал снова, снова удалил. Он не знал, что сказать. Как можно извиниться за предательство? Как можно объяснить человеку, что ты его любишь, если ты сам только что это осознал? В конце концов, его пальцы сами напечатали: «Я скучаю». Он смотрел на экран несколько долгих секунд. Это было так мало. Так жалко. Три слова, которые не могли передать и десятой части того, что он чувствовал. Но он нажал «отправить», прежде чем успел передумать. Ответ пришел через минуту. Одно слово: «Нет». Юнги уставился на экран. Всего три буквы, но они отпечатались в его сознании раскаленным железом. «Нет». Никаких объяснений. Никаких оправданий. Просто нет. Он заказал еще один виски. Он пил, пока мысли не начали путаться, пока боль не стала тупой и далекой. Он напился до беспамятства впервые за последние пять лет. Он сидел в баре, пока не выключили свет, и таксист с трудом довез его до дома. На следующее утро он проснулся на диване в своей пустой квартире. Голова раскалывалась. Телефон лежал рядом, разряженный. Он чувствовал себя разбитым и униженным. Это была та цена, о которой он не подумал. Он выбрал сцену, но потерял зрителя, для которого всегда играл. Он выбрал мир, но потерял свой собственный. Через две недели он написал песню. В ней не было слов, только одна непрерывная, гнетущая мелодия фортепиано, переходящая в диссонанс. Он хотел выплеснуть в музыку ту грязь и ту тоску, что скопились внутри. Он назвал ее «Silence»(тишина) Это было идеальное название для его жизни сейчас. На сдаче трека продюсер нахмурился. — Юнги, это блестяще, — сказал он с британским акцентом. — Но это слишком... депрессивно. Ты в порядке? Нам нужен хит, а не баллада на похоронах. Юнги кивнул. Он сказал, что все хорошо. Он улыбнулся, как умел — той самой холодной профессиональной улыбкой, которая скрывала все. Но ничего хорошего не было. Он вернулся домой и впервые за долгое время посмотрел на себя в зеркало. Он увидел незнакомца с пустыми глазами, который когда-то был Мин Юнги. *** Разрыв с Чимином длился три месяца. За это время Юнги успел выпустить сингл (коммерческий, бездушный, но который все равно занял верхушки чартов), дать несколько интервью и почувствовать себя самым одиноким человеком в переполненном зале. Он стоял на сцене под огнями софитов, слышал аплодисменты тысяч людей и чувствовал, что он мертв внутри. Его тело двигалось, рот улыбался, но душа осталась в той комнате, где он произнес те роковые слова. Они встретились случайно на церемонии награждения. Юнги видел его издалека. Чимин был в элегантном черном костюме, его волосы были уложены назад, открывая красивый лоб. Он выглядел сияющим, уверенным, счастливым. Он разговаривал с коллегами, смеялся. И Юнги почувствовал укол ревности такой силы, что ему захотелось выбежать из зала. Он сжимал бокал так сильно, что пальцы побелели. Он стоял у барной стойки, сжимая бокал с соком (он больше не позволял себе алкоголь после того раза), когда Чимин проходил мимо. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Чимина не было тепла. Только ледяной вежливый кивок — как незнакомому коллеге. Будто они никогда не делили одну постель. Будто они никогда не шептали друг другу слова любви в темноте. Это было хуже, чем крик. Хуже, чем «нет». Это было полное стирание. Чимин вычеркнул его из своей жизни так же, как Юнги когда-то вычеркнул его из своей. Пытался вычеркнуть… Мин не выдержал. Он подошел к выходу на балкон, где было тихо и никого не было. Холодный ветер обжег лицо. Он оперся руками о перила и закрыл глаза. Внизу шумел город, сверкали огни, а он стоял и пытался дышать, чувствуя, как легкие сжимаются от боли. Через минуту он услышал позади себя шаги. Он узнал эти шаги. Они были такими же легкими, как и два года назад, но теперь в них чувствовалась уверенность. Чимин изменился. Он стал сильнее. — Если ты пришел извиняться, можешь не тратить время, — раздался знакомый голос. В нем больше не было той мягкости, которую Юнги так любил. Только сталь. Юнги обернулся. Чимин стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но мужчина видел, что за этой маской скрывается та же боль. Он знал Чимина достаточно хорошо, чтобы видеть правду. — Чимин... — выдохнул Юнги. — Что, Юнги? — голос блондина дрогнул. Он подошел ближе, слишком, чтобы даже казаться спокойным— Тебе не идет роль несчастного влюбленного. Но ты сам все выбрал. Ты хотел быть один. — Я был дураком, — сказал Юнги. Слова вылетали из него, как пробки из бутылки. Он больше не мог сдерживаться. Он больше не мог играть роль холодного профессионала. — Я думал, что мне нужно только это. Слава, контракты... Я думал, что ты помеха. Но я не могу без тебя. Я не могу дышать. Чимин усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Это была горькая усмешка человека, который слишком много раз обжигался. — Красивые слова. Ты умеешь их подбирать, да? Ты всегда умел. Но знаешь, Юнги, я не твой трек. Ты не можешь просто наложить поверх меня красивый бит и сделать вид, что все исправил. — Он подошел вплотную. — Ты разбил меня. Ты посмотрел мне в глаза и сказал, что я — «это». Что я лишь риск. Ты предпочел бумагу живому человеку! — Я знаю, — прошептал Юнги. Слезы обжигали глаза, но он не позволял им течь. Он сдерживался, как мог, хотя внутри все кричало. — Я знаю, что я монстр. Я каждый день просыпаюсь и ненавижу себя. Я не могу смотреть на себя в зеркало. — Зачем ты меня позвал? — голос Чимина сорвался, и вдруг маска упала. Он был так же разбит, как и в тот вечер. В его глазах стояли слезы, которые он больше не пытался скрывать. — Ты не имеешь права говорить мне это сейчас, когда я начал жить заново. Ты не имеешь права! Юнги шагнул к нему. Он протянул руку, чтобы коснуться его лица, но Чимин отшатнулся. Это движение было резким, почти инстинктивным. Чимин защищался так, как научился за эти три месяца. — Не надо, — выдавил Чимин. — Просто... не надо. — Я люблю тебя, — сказал Юнги. Это были те самые три слова, которых он никогда не говорил. Он боялся их, как огня, как пощечины. Он думал, что слова делают его уязвимым. Но он и так был абсолютно беззащитен перед Чимином. — Я всегда любил. И я ненавижу себя за то, что не сказал этого тогда. Я ненавижу себя за то, что выбрал их, а не тебя. Я был трусом. Самым жалким трусом на свете. Чимин замер. Он смотрел на Юнги с таким выражением, будто видел его впервые. Он медленно подошел к перилам, встал рядом, глядя на ночной город, который сиял огнями. Ветер шевелил его волосы, и он выглядел таким красивым, таким настоящим. — Когда ты сказал мне те слова, — начал Чимин, — я чувствовал, что меня вырезали из твоей жизни, как бракованный кусок на монтаже. Я думал, что я ничего не значу. Что я был просто игрушкой. — Он повернулся к Юнги. — Но я понял кое-что. Про себя. Я понял, что моя ценность не определяется тем, как ты ко мне относишься. Я научился стоять на ногах, когда рядом никого нет. Юнги молчал. Слезы текли по его щекам, но он не пытался их скрыть. Он не имел права их скрывать. Он слишком долго прятал свои чувства. — Я не говорю, что прощаю тебя, — сказал Чимин. — Я не говорю, что мы сможем вернуться к тому, что было. Но я хочу тебе кое-что сказать. — Он глубоко вздохнул. — Ты не монстр. Ты просто напуганный мальчишка, который слишком боялся быть собой. Ты совершил ошибку. Но ты за нее уже платишь. Каждый день. Юнги смотрел на него и видел перед собой не просто человека, которого он любил. Он видел сильного, красивого, взрослого парня, который пережил его предательство и стал только сильнее. Он восхищался этим. Он завидовал этому... — Прости меня, — прошептал Юнги. — Я слышу тебя, — ответил Чимин. — Это уже что-то. Они стояли на балконе, разделенные несколькими сантиметрами воздуха, но чувствовали себя дальше друг от друга, чем когда-либо. И в то же время — ближе, чем когда-либо. *** Юнги вернулся домой и сел за свой старый рабочий стол, за которым он написал свой самый первый бит. Он смотрел на свой компьютер, на бесконечные дорожки звуков, и понимал, что пришло время написать что-то настоящее. Ту самую песню «Silence», но более живее. Он начал работать на следующее утро. Он не просто сочинял музыку — он пересобирал себя. Он просидел за работой трое суток, почти без сна и еды. Он переписывал мелодии, менял аранжировки, добавлял и убирал инструменты. Но главное — он писал текст. Слова были тяжелыми, горькими, но честными. Он пел о тишине в квартире, о пустой тарелке на столе, о себе, о своем выборе. Он пел о двух годах счастья, которые он выбросил за одну ночь. Когда он закончил, на часах было пять утра. Он устал, но чувствовал странное облегчение. Он впервые был честен с самим собой. Он прослушал запись один раз, и слезы снова потекли по его щекам. Но это были другие слезы. Слезы очищения. Через неделю он попросил встречи с Чимином. Не в баре, не на крыше, а в их старом месте — небольшом парке недалеко от общежития, где они часто гуляли рано утром, пока никто не видит. Это место было их убежищем, их маленьким секретом. Чимин согласился. Он пришел, когда солнце только начинало вставать, разливая по небу розовый и золотой свет. Он был в простой белой футболке и джинсах, и выглядел так же, как в тот день, когда они встретились впервые. Юнги смотрел на него и думал о том, сколько всего изменилось за два года. И как много из этих изменений произошло из-за него. Юнги стоял у старого дуба. В руках он держал флешку с готовым треком. Он не спал всю ночь, готовясь к этому моменту. — Я написал кое-что, — сказал Юнги, протягивая флешку Чимину. — Это... для тебя. Чимин взял, но смотрел с осторожностью. В его глазах читалось недоверие, и это было больно, но Юнги понимал, что заслужил это. — Что это? — Правда, — ответил Юнги. — Моя правда. Они сели на скамейку. Чимин достал наушники и подключил флешку к телефону. Юнги сидел рядом и смотрел на его лицо. Сначала оно было спокойным, но когда зазвучал голос Юнги, полный боли и раскаяния, в его глазах снова появились слезы. Он слушал не музыку. Он слушал исповедь. Слушал, как Юнги признается в своей трусости, в своих страхах, в своей любви. Когда трек закончился, повисла тишина. Чимин аккуратно убрал флешку в карман и долго смотрел куда-то вдаль. Юнги не знал, что он скажет. Он боялся услышать «нет» снова. Но он был готов принять любой ответ. — Это... — Чимин запнулся. — Это лучшее, что ты написал. Юнги улыбнулся. Улыбка была грустной, но искренней. Впервые за три месяца он чувствовал, что сделал что-то правильно. — Ты не обязан возвращаться ко мне, — сказал Юнги. — Я не прошу об этом. Я просто хотел, чтобы ты знал: я не оправдываю себя. Я совершил выбор, за который заплатил. И я готов платить дальше. Я просто хочу, чтобы ты знал, какой урок я вынес. Ни один контракт, ни одна сумма не стоит человека. Я понял это слишком поздно. Я знаю, что терять — это больно. Но в первую очередь я хочу, чтобы ты был счастлив, Чимин. Они посмотрели друг другу в глаза. Слишком искренне, слишком интимно. Понимание, что они оба изменились за эти три месяца душили, но и освобождали в равной степени. И это еще не было концом…