Белтейн

***

Тяжелое свирепое небо над нагорьем Круахан налилось предгрозовым свинцом. Конец апреля в этих краях никогда не бывал ласковым: зима уходила неохотно, огрызаясь ледяными ветрами с севера, которые гнали по вересковым пустошам клочья серого, рваного тумана. Воздух был пропитан сыростью, солью близкого моря и густым, терпким запахом прелой хвои и мокрого торфа. Земля, скованная долгими месяцами стужи, замерла в томительном, глухом ожидании Бельтайна — до священной ночи великих костров оставалось всего три дня. Поселение Клана Скалы вгрызалось в склон нагорья. Вокруг всей территории выкопали широкий и глубокий ров, заполнившийся мутной дождевой водой, — он опоясывал стены и мешал врагу подойти вплотную. За ним поднимался высокий частокол из прочных бревен, почерневших от времени и влаги. Их верхние края были заострены, как копья, и смотрели в серое небо, готовые принять новый штурм. Внутри тесно лепились длинные общинные дома. Низкие крыши, покрытые дерном и соломой, прогнулись под тяжестью лет, потемнели от бесконечных дождей и мха. Из дымовых отверстий струился серый, горький дым. Пахло сыростью, торфом, прелой хвоей, очагами, холодным голодом и долгой зимой. Дома стояли так плотно, что между ними оставались лишь узкие, темные проходы, где даже в полдень прятались тени. На вершине Священного Холма уже виднелись штабеля ритуальных поленниц, сложенных из девяти священных пород дерева: дуба, ясеня, боярышника, тиса, берёзы, рябины, ольхи, ивы и орешника. Клан готовился к Бельтайну: в стойлах мычал скот, альфы натягивали тетивы луков, омеги перебирали остатки прошлогоднего зерна, но никто не смеялся и не пел. Слишком недавно земля за стенами пила кровь. Слишком много пустых домов стояло теперь внутри городища. Праздник очищения должен был смыть скверну войны, но сама война еще не отпустила их. У дубовых ворот, окованных грубым железом, стоял Чонгук. Молодой вождь Клана Скалы, доминантный альфа, чья власть еще пахла кровью и дымом недавних пожарищ. Шерстяной плащ-килт, выкрашенный соком черники и корой ольхи в темные, почти черные тона, был скреплен на его плече массивной бронзовой фибулой. Ветер трепал жесткие черные волосы, перехваченные на висках кожаными ремешками, бросал в лицо холодные капли. На поясе — тяжелая рукоять меча. От альфы веяло запахом грозового неба, дубовой коры и каленого железа. Чонгук чувствовал тяжесть в груди, горечь во рту, запах недавней смерти, въевшийся в щели между бревнами, в землю, в одежду. Он ждал подвоха. Мир с Кланом Холмов был скреплен не доброй волей — волей богов и предсказанием друидов. Слишком много крови пролилось между ними, чтобы поверить в искренность северян. Брак, который должен был запечатать союз на кострах Бельтайна, виделся Чонгуку лишь обузой. Он привык доверять стали, а не речам жрецов. Он ждал, и не знал, что принесет ему этот Бельтайн. — Едут, — глухо бросил Намджун, стоявший чуть позади. Чонгук перевел взгляд на дальний склон, туда, где вересковые пустоши переходили в каменистую равнину, на границу земель Клана Скалы. Из тумана, клубившегося над перевалом, показались всадники. Их было трое. Впереди, на белом коне, тот, кого он ждал. Двое других, в таких же серых накидках, держались чуть позади. Отряд воинов Чонгука, высланный на встречу, уже окружил их плотным кольцом — десяток альф на низкорослых выносливых конях, с копьями наперевес. Они вели процессию к городищу, не сводя настороженных взглядов с чужаков. Кони северян ступали осторожно по скользким камням. Когда всадники миновали ров и въехали под заостренные колья частокола, Чонгук шагнул вперед. Воины расступились, пропуская его. Он сразу понял, кто из троих — его суженый. Белый конь. Прямая, лёгкая, почти невесомая посадка. Двое других замерли за его спиной, опустив головы, ожидая приказа. Омега откинул капюшон, и среди грязи, темных скал и серого убожества затянувшейся зимы он казался призраком, созданным из самого лунного света. Его волосы были абсолютно, неестественно белыми. Они рассыпались по плечам точно первый зимний снег, не тронутый грязью земли, и светились в наступающих сумерках. Для кельтов это был «вздох бога Луга» — знак того, что дитя отмечено сидами, жителями подземных туманных холмов. Бледная кожа, тонкие черты лица и пристальный, глубокий взгляд темных глаз создавали пугающий, но пьянящий контраст. У воинов Клана Скалы перехватило дыхание. Те, кто еще минуту назад сжимал копья с холодной настороженностью, замерли. Никто из них не видел беловолосого омегу из храма, слухи ходили, но видеть воочию… Чонгук шумно втянул ноздрями воздух. Инстинкт альфы требовал подчинить, заявить права, разгадать чужой аромат. Но его встретил лишь резкий, сухой и горький аромат полыни, зверобоя и вербены. Друиды Клана Холмов надежно запечатали истинный запах омеги ритуальными притирками, скрывая его до самой ночи Бельтайна. Это сокрытие взбесило Чонгука, в его жилах вскипела древняя, собственническая ярость вожака, которому завязали глаза. Он подошел вплотную к белому коню. Животное испуганно прянуло ушами, но не отступило. Чонгук был высок, широк в плечах, его тяжелая, давящая аура заставила бы любого омегу сжаться и опустить взгляд. Он посмотрел на Чимина снизу вверх, заложив большие пальцы за широкий пояс. — Добро пожаловать в Круахан, Чимин из Клана Холмов, — голос Чонгука прозвучал глухо. — Надеюсь, твои жрецы молились усердно, пока воспитывали тебя. Наши скалы не знают жалости к чужакам, а море под ними питается костями слабых. Изнеженным мальчикам, привыкшим к теплу храмов, здесь не выжить. Воины Чонгука согласно и глухо загомонили, ударяя древками копий о землю. Это был вызов. Проверка на излом. Чимин не дрогнул. Он не сжался, не попытался укрыть шею воротом плаща, как сделал бы любой напуганный омега на чужой, враждебной территории. Он медленно перекинул ногу через луку седла и с удивительной, кошачьей грацией спустился на землю, прямо в дорожную грязь, не обращая на нее никакого внимания. На одно короткое, безумное мгновение рука Чонгука дёрнулась вперёд — инстинкт альфы, требовавший поддержать хрупкую фигуру, уберечь от падения. Но вождь стиснул пальцы в кулак так, что побелели костяшки, и опустил руку. Он не позволит себе проявлять заботу к врагу. Даже если этот враг смотрит так, будто читает его душу. Оказавшись рядом с вождем, омега поднял голову. В его темных глазах не было страха, там горело ровное, холодное и царственное спокойствие, глубокое, как озера его родных земель. — Земля везде одинаково требует уважения, вождь Чонгук, — ответил Чимин. Его голос, чистый и мягкий, прозвучал на удивление отчетливо, легко перекрывая свист ветра в частоколе. — И скалы твоего дома знают мой род не хуже, чем твои мечи. Я пришел сюда не просить пощады и не прятаться за спины твоих воинов. Я пришел соткать мир, который вы, альфы, способны только разрушать. Между ними повисла тяжелая, давящая тишина. Чонгук сузил глаза, разглядывая бледное лицо омеги. Внутри него, под броней из жесткой выдержки и воинской сдержанности, ворохнулось странное, горячее чувство. Этот беловолосый не сломается от первого окрика. Он будет сопротивляться. — Смелые слова для заложника, — усмехнулся Чонгук, и в этой усмешке впервые блеснул хищный интерес. — Для супруга, вождь... супруга, которого тебе предстоит принять из рук самих богов, — тихо, но веско отчеканил Чимин, глядя альфе прямо в глаза. Чонгук ничего не ответил, лишь желваки заходили на его резко очерченных скулах. Он долго всматривался в лицо омеги, словно пытался разглядеть под слоем ледяного высокомерия его настоящую суть. Во дворе городища Круахан воцарилась тяжелая, звенящая тишина — даже кони северян перестали фыркать, чуя, как трещит воздух между двумя вожаками. Наконец Чонгук перевел взгляд и коротко кивнул Намджуну. — Проводи омег в общий дом. Пусть согреются с дороги и смоют грязь. Он перевел взгляд на беловолосого, все еще стоящего возле белого коня, и сделал шаг вперед. — А ты идешь со мной, твоя обитель — Восточная башня. Слуги присоединятся к тебе позже, когда отдохнут с дороги. Чонгук развернулся и пошел через двор, не оборачиваясь, жест, не терпящий возражений. Чимин лишь едва заметно изогнул бровь, принимая вызов. Он не обернулся на своих слуг, не стал искать поддержки. Слегка приподняв подол плаща, чтобы тот меньше волочился по мокрой земле, он двинулся следом за размашистым шагом альфы. Тропа к башне вилась между хижинами, скользкая от вчерашнего дождя. Чонгук шёл широко и быстро, как привык, но через десяток шагов услышал за спиной сбившееся дыхание. Чимин, несмотря на всю свою гордую осанку, явно устал после долгой дороги. Не оборачиваясь, вождь незаметно сбавил шаг. Почти на половину, чтобы беловолосый чужак не споткнулся на мокрых камнях и не упал в грязь. Чонгук убедил себя, что делает это лишь потому, что грязный, упавший омега — плохое знамение перед Бельтайном. Но где-то глубоко внутри, под броней выдержки и воинской гордости, он просто не хотел видеть, как этот хрупкий омега падает. Восточная башня была самой старой частью городища, сложенная из огромных, грубо обтесанных валунов еще во времена дедов, она возвышалась над самым обрывом. Из её узких окон-бойниц открывался вид на бушующее внизу серое море и острые клыки прибрежных скал, о которые с грохотом разбивались пенистые волны. Внутри было сыро и прохладно, но слуги уже успели растопить небольшой очаг, и по углам дрожали неверные, рыжие тени от тлеющих кусков торфа. На полу лежали тяжелые, пахнущие солью и звериным жиром шкуры медведей и тюленей. Чонгук вошел первым, бросил свой тяжелый меч на деревянный сундук у стены и повернулся к Чимину. Омега зашел следом, мягко прикрыв за собой дубовую дверь. Капюшон снова был откинут, и его белые волосы в полумраке башни казались единственным источником чистого света. — Здесь нет жреческой роскоши, — грубовато произнес Чонгук, прислонившись спиной к каменной стене и скрестив руки на груди. — Но стены толстые, ветер не достанет. Но, в моем доме не любят тайны. Этот запах… полынь и вербена. Твои жрецы думают, что могут обмануть природу? Они прячут твой истинный аромат, словно ты прокаженный или… трус, скрывающий свою слабость. Чимин медленно подошел к очагу. Он протянул свои тонкие, озябшие пальцы к бледному пламени, и огонь подсветил его кожу, сделав её почти прозрачной. В неверном свете торфа стали видны голубоватые жилки под тонкой кожей, и Чонгук невольно задержал дыхание — такой хрупкой казалась эта плоть, такой невесомой. Сбрасывая дорожный плащ, Чимин невольно поморщился — долгая тряска в седле отозвалась болью в затёкших плечах, пояснице, в каждой мышце. Тяжелая шерсть плаща соскользнула на пол, и под ней оказалась тонкая льняная рубаха глубокого болотного зеленого цвета, расшитая по вороту и рукавам серебряной нитью, руны защиты и чистоты, те же самые, что жрецы вышивали на его плаще. Штаны из темной шерсти были заправлены в мягкие кожаные сапоги до колен. Чимин повел плечом, разминая затекшую шею, и потёр левое запястье. Край рукава съехал вверх, открывая старый, давно заживший шрам — ровную белую полосу, похожую на след от веревки или кандалов. Кожа вокруг него была чуть тоньше, чуть бледнее, как будто память о туго затянутом ремне осталась не только на поверхности. Чонгук заметил это. Его взгляд на мгновение задержался на шраме, и что-то болезненное, острое кольнуло под рёбрами. Он знал такие следы. Они оставались, когда пленников держали слишком долго, когда запястья были стянуты сыромятной кожей или грубой веревкой, когда руки не могли двигаться, когда лишали даже права почесать нос. Чонгук сам видел такие шрамы на своих людях, которых вызволяли из вражеских лагерей. Он знал, сколько ночей нужно, чтобы они зажили, и сколько — чтобы забыть, как они появились. Он не спросил, откуда этот шрам. Не сейчас. Но он запомнил его навсегда. Запомнил и то, как Чимин поспешно одернул рукав, пряча след. На его запястьях тихо звякнули тяжелые серебряные браслеты с чеканным узором в виде переплетенных змей, кусающих собственные хвосты, — символ вечности и возрождения. В свете очага чеканка отбрасывала на стену причудливые, живые тени. Чимин провел пальцами по одному из браслетов, словно проверяя, на месте ли он, и это движение — почти рефлекторное, привычное — сказало Чонгуку больше, чем любые слова. Браслеты были не украшением. Они были памятью. Или защитой. Или и тем, и другим сразу. — Мой аромат принадлежит богам, вождь Чонгук. До тех пор, пока огонь Бельтайна не очистит эту землю, — Чимин повернул голову, и отражение пламени заплясало в его темных зрачках. — Мой народ не прячет слабость. Мы прячем силу. Ибо если бы ты почувствовал меня сейчас, твоя хваленая альфа-гордость растаяла бы быстрее, чем снег на этих скалах. Жрецы берегут твой разум, Чонгук. Тебе еще нужно править кланом эти три дня. Чонгук глухо рыкнул, шагнув от стены. В нем боролись два волка: один, прагматичный вождь, приказывал держать дистанцию и не верить ни единому слову; второй — дикий, первобытный альфа — требовал подойти, схватить эти тонкие запястья, вжать омегу в шкуры и вытравить эту ледяную спесь своим собственным, тяжелым ароматом. — Ты слишком много на себя берешь, белый призрак, — тихо, почти шепотом процедил Чонгук, останавливаясь в двух шагах от Чимина. — Ночь Бельтайна покажет, чего стоят твои слова. Когда старый огонь умрет, и нам придется зажечь новый — посмотрим, сумеешь ли ты стоять рядом, а не прятаться за спиной жрецов. — Посмотрим, — так же тихо согласился Чимин. — Отдыхай, — резко бросил Чонгук, понимая, что если останется здесь еще хоть на мгновение, то нарушит клятву, данную друидам. — Вечером будет пир в общем доме. Мой клан захочет увидеть того, кто претендует на место рядом со мной. Не разочаруй их. Он уже развернулся к выходу, когда голос Чимина остановил его — тихий, но твердый. — Мои слуги останутся со мной. Чонгук замер, затем медленно, очень медленно обернулся. В его взгляде не было ни капли удивления — лишь холодная, тяжелая злость. — Они будут в общем доме, — отрезал он. — Как я и сказал. — Я сказал, они останутся со мной, — повторил Чимин. Он стоял у очага, все еще грея руки над пламенем, и даже не обернулся. Спина — прямая, плечи расправлены, голос — ровный, без тени страха. Чонгук сжал челюсти. Он привык, что ему подчиняются, что омеги опускают взгляд и ждут его слова. Но этот беловолосый не делал ни того, ни другого. — Они придут вечером, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как только подкрепятся с дороги. — Нет. Чимин наконец повернулся. Его темные глаза смотрели прямо в лицо Чонгуку — без вызова, но и без капли покорности. — Они останутся здесь. Со мной. Они будут спать у моего очага. Чонгук молчал. Воздух в башне сгустился, будто перед грозой. Он смотрел на Чимина — на эту хрупкую, бледную фигуру, на белые волосы, горящие в свете огня, на тонкие руки, сжимающие край стола. — Я жду их прямо сейчас, — сказал Чимин, и в его голосе не было ни намёка на просьбу — лишь ровная, спокойная уверенность. — Пусть принесут еду, поедим вместе. Потом они останутся здесь, будут спать у моего очага, как я и говорил. Чонгук сжал челюсти. Где-то внутри него, под слоем гнева и гордости, шевельнулось нечто, похожее на уважение. Этот беловолосый не просил. Он требовал. И делал это так, будто имел на это полное право. — Хорошо, — бросил он коротко, и в этом одном слове прозвучало все — и ярость, и нежелание спорить, и странная, неохотная готовность уступить. — Они придут сейчас, с едой, и останутся. Он развернулся и вышел, не оглядываясь, но уже у дверей задержался. — Ты говоришь так, будто решаешь все сам, белый призрак, — бросил он через плечо. — Но не забывай: ты здесь не для того, чтобы приказывать. Чимин ничего не ответил. Он снова повернулся к огню и протянул руки к пламени. Чонгук задержался на мгновение, впиваясь взглядом в его спину, в тонкую шею, в пряди белых волос, падающих на плечи. Потом развернулся и вышел, с силой дернув дверь, так что доски глухо ударили о косяк. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Прошла минута. Другая. Шаги Чонгука сразу же начали удаляться — быстрые, тяжелые, уверенные. Чимин медленно выдохнул. Только тогда он заметил, что его руки дрожат. Мелко, противно, предательски. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но пальцы слушались плохо. Он стоял у очага, глядя на пламя, и чувствовал, как напряжение медленно отпускает тело. Он выиграл этот спор. Но знал: это только начало. Чимин остался один. Напряжение, державшее его спину прямой, слегка отпустило, и он тяжело выдохнул, опускаясь на колени перед очагом. Его бледные пальцы коснулись шеи — туда, где под воротом плаща, на самой нежной коже, пока еще не было метки. Он посмотрел в узкое окно, за которым сгущались черные кельтские сумерки и выло море. Чимин прижал ладонь к груди, туда, где под рёбрами бешено колотилось сердце. Этот альфа… этот грубый вождь… он был опасен. Не только для врагов. Для самого Чимина. Потому что когда Чонгук стоял так близко, когда его тяжёлый взгляд скользил по лицу омеги, внутри Чимина просыпалось что-то древнее и запретное. Его истинная природа — та самая, которую жрецы так долго подавляли — тянулась к этому альфе, как иссохшая земля тянется к дождю. «Он не должен знать» — приказал себе Чимин, сжимая пальцы снова в кулаки. Он не должен знать, что я уже чувствую его аромат сквозь полынь. Он не должен знать, что я видел его во сне ещё до того, как мы встретились. Но глубоко внутри, в самой сокровенной части души, Чимин понимал: Чонгук уже знает. Или, по крайней мере, чувствует. Через три дня его жизнь изменится навсегда. И этот яростный альфа даже не догадывается, что их души уже вплетены в общую пряжу, которую начали ткать старые боги под этими туманными холмами.

***

Чонгук вышел из Восточной башни, и холодный ветер ударил в лицо, остужая гнев, кипевший в груди. Он прошел через грязный двор, не глядя по сторонам, и остановился только когда заметил знакомую фигуру. Юнги. Лекарь и ведун Клана Скалы стоял, прислонившись к почерневшему бревну длинного дома, и смотрел на Чонгука с той ленивой, полунасмешливой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он знал больше, чем говорил. — Вижу, знакомство прошло не гладко, — тихо протянул Юнги. — У тебя на лице всё написано. Гнев, вождь? Или может быть… что-то другое? Чонгук сжал челюсть. — Пусть омеги Чимина возьмут еду и идут к нему. Сейчас. — Как скажешь, — Юнги усмехнулся и добавил почти шепотом: — Только вот интересно: он уже так крепко сидит в твоей голове, или ты просто не выносишь, когда тебе перечат? Чонгук резко развернулся и ушел, не ответив. Юнги проводил его взглядом, хмыкнул и направился к общему дому. Внутри было сумрачно, сыро и тесно. Высокий дерновый потолок нависал над головой, а редкие лучи серого дня просачивались сквозь дымовые отверстия и щели в стенах, выхватывая из полумрака грубо сколоченные столы и длинные скамьи. У очага, сложенного из грубых валунов, шипел и потрескивал торф, разгоняя по углам дрожащие рыжие тени. Воздух был пропитан запахом прокисшего эля, старого жира и пота — запахом долгой зимы, скученности и мужской силы. По лавкам сидели воины Клана Скалы и смотрели на чужаков тяжелыми, настороженными взглядами. Двое омег в серых накидках стояли у самого входа, сжавшись в комок, точно перепуганные зверьки, застигнутые врасплох в чужом логове. Они не решались отойти от стены, не знали, куда деть глаза, куда поставить ноги. Их плечи были опущены, головы склонены, руки судорожно сжимали края накидок. Пахло от них дымом и мокрой шерстью, а в глазах застыл испуг — тот самый, когда не знаешь, чего ждать от хозяев этой земли. Юнги остановился перед ними. — Вы — слуги Чимина? Омеги закивали, не решаясь поднять глаз. — Вождь велел, — Юнги махнул рукой в сторону очага, где стояли глиняные горшки с похлебкой и куски свежеиспеченного хлеба, — возьмите еды и идите в Восточную башню. Ваш господин ждет вас. Голодный, замерзший и, судя по всему, очень довольный собой. Омеги переглянулись. В их глазах мелькнуло облегчение — такое явное, что Юнги усмехнулся. — Только вы не знаете дороги, — добавил он. — Да и воины мои, если что, не помогут. Они пока не привыкли к чужакам. Я провожу вас сам. Омеги несмело закивали. Они подхватили кувшин с элем, хлеб и двинулись за Юнги к выходу из общего дома. На пороге их настиг холодный ветер, и оба плотнее закутались в накидки. Они пошли за Юнги через грязный двор, лавируя между бревенчатыми домами. Тишина стояла тяжелая, только ветер гудел над частоколом да где-то в стойлах фыркали кони. — Как вас зовут? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Джин, — ответил тот, что шёл чуть впереди, прикрывая плечом второго. Голос его был тихим, но твердым. — А ты? — Юнги покосился на второго. — Тэхён, — ответил тот испуганно. — Джин и Тэхён, — повторил Юнги. — Хорошо. Запоминайте дорогу: к башне идите мимо длинного дома, затем поверните налево, пройдите между двумя навесами, где сушат шкуры. Они шли молча. Тэхён то и дело оглядывался на воинов, что стояли у своих домов и провожали их тяжелыми взглядами. Джин сжал его плечо, притягивая ближе к себе. Когда они подошли к Восточной башне — массивной, сложенной из серого камня, — Юнги остановился и указал рукой. — Вот. Ваш господин внутри. Передайте ему, что он произвел на нашего вождя впечатление. Какое именно — пусть догадается сам. Джин кивнул, толкнул тяжелую дверь, и они шагнули внутрь. Чимин повернулся к ним от очага. На его лице мелькнула тень облегчения. — Долго же вы, — сказал он, и в голосе его дрогнула усталость. Тэхён бросился к нему и повис у него на шее. Чимин обнял его, прижал к себе, гладя по спине, пока тот не перестал дрожать. Только тогда он отпустил его и опустился на медвежью шкуру у очага. Юнги, стоявший в дверях, усмехнулся и покачал головой. — И зачем только боги сводят таких разных людей… Один — скала, другой — лунный свет. Хотя, может быть, в этом и есть смысл. Посмотрим, что из этого выйдет. Он закрыл дверь, оставляя их в тепле и тишине. Чимин сидел у огня, поджав под себя ноги. Джин и Тэхён скинули накидки, расселись рядом — Тэхён почти вжался в плечо Чимина, а Джин держался чуть поодаль, разложив на ткани хлеб и кувшин с элем. Он отломил каждому по ломтю хлеба и протянул деревянные кружки, наполнив их элем из кувшина. Некоторое время они ели молча. Слышно было только, как жуёт Тэхён и потрескивает торф. Чимин отломил кусок, но не ел, задумчиво водил пальцем по корке, глядя в огонь. — Как думаешь, он нас не тронет? — спросил Тэхён, прижимаясь к Чимину. — Мы чужие здесь. Все воины смотрели на нас, как на врагов. — Они смотрели на тебя, потому что ты рыжий, — усмехнулся Джин, разливая эль по кружкам. — Никто из них такого не видел. Тэхён надулся, но Джин протянул ему хлеб, и он тут же отвлекся. — Их вождь смотрел на меня так, — тихо сказал Чимин, глядя в огонь. — Как будто я не человек, а загадка, которую он должен разгадать. — И ты не испугался? — спросил Тэхён с набитым ртом. — Испугался, — ответил Чимин. — Но не показал виду. — А если он узнает, что ты… — начал Джин и осекся. — Что я — омега, который никогда не был с альфой? — Чимин усмехнулся. — Он уже в курсе. Он ощущает это, но пока не понимает, что с этим делать. — А что будет вечером? — выдохнул Тэхён. — Пир, — сказал Чимин. — Мне придётся предстать перед его кланом, сидеть рядом с ним, смотреть на него и делать вид, что я совсем не боюсь. — Ты сильный, — тихо сказал Джин. — Я не сильный, — ответил Чимин, глядя на пламя. — Просто у меня нет выбора. Друиды сказали своё слово — меня отдали ему в супруги по их приказу. До Бельтайна он не может тронуть меня. И потом тоже. Если он осмелится тронуть, боги отвернутся от его клана. Он на это не решится. — А если он не сдержится? — Тэхён вздрогнул. — Тогда он погубит свой клан, — Чимин пожал плечами. —Он вождь, и думает о своих людях, даже если испытывает ко мне ненависть. Он отпил эля, поморщился и поставил кувшин на пол. — Он сильный, — задумчиво сказал Чимин, глядя в огонь. — Он как скала, опасный, привык командовать, чтобы все его боялись. А я осмелился возразить ему дважды: сначала у ворот, когда не отвёл взгляд, а потом здесь, когда сказал, что вы останетесь со мной. — И он сдержался? — спросил Джин. — Сдержался, но ты бы видел его лицо. Думал, он задушит меня прямо там. У него железная воля, хотя, думаю, внутри у него тоже пылает огонь. — Он тебе нравится? — вдруг спросил Тэхён. Чимин замер. Джин едва слышно вздохнул. — Нравится, — тихо ответил Чимин после долгой паузы. — Он враг, он чужой, он убивал мой клан. Но в нём есть что-то настоящее. Не так, как у жрецов, что воспитывали меня в храме. Он живой, тёплый. Смотрит на меня так, будто я и бельмо у него на глазу, и то, от чего он не в силах оторвать взгляд. — Ты устал, — мягко сказал Джин. — Вечером пир. Нужно хоть немного отдохнуть, пока есть время. Чимин благодарно кивнул. Тэхён придвинулся ближе и положил голову ему на плечо. Джин подбросил в очаг ещё торфа и сел у стены. — Посидим здесь, — сказал он тихо. — До вечера есть время. Ты пока полежи, отдохни. Чимин прикрыл глаза, чувствуя тепло очага и тяжесть усталости, которая навалилась на него, как только он позволил себе расслабиться. Он не спал — просто лежал, слушал, как потрескивает торф, как дышит рядом Тэхён. Мысли его снова унеслись к тому, кто стоял у дубовых ворот, с мечом на поясе и холодной яростью в глазах. Чимин не знал, чего хотел больше: чтобы этот вечер никогда не наступил — или чтобы он наступил скорее.