Вселенная бесконечна?

бог — одинокий ребёнок, брошенный всеми

в пустом магазине игрушек

бродя среди полок, убивающий время

понимая, что взрослым не нужен

он собрал уже тыщи конструкторов разных

он распечатал всех кукол

но он всё ещё ищет детали для пазлов

он всё ещё ходит по кругу

//

00.00.00       Илья рассматривает чужое лицо — у Пети острые черты, красота греческого бога и очень мягкая, человечная улыбка. Глаза светятся. Пальцами Илья скользит по чужой щеке и цепляет за подбородок, колкость лёгкой щетины обжигает кожу.       Илья поднимается на носочки, опускается вновь и ранит своей счастливо-плотоядной улыбкой. Поцелуй в губы выходит каким-то быстрым, на вкус как лёгкое соприкосновение с болью. Илья кусается.       — Ты не жалеешь? — Петя спрашивает, но как-то тихо и в пустоту.       Пуленепробиваемые улыбки на лицах, глупые и очень горькие.       Илья не знает, о чём стоит жалеть сейчас больше — о проваленной произвольной, потерянном времени или о чужом сердце в своей руке. Петя не податливый и не жалостливый, он тоже кусается в ответ — в нём уже давно нет никакого смирения.       Петя разрешает себе влюбиться в самого неправильного человека в самое неправильное время. Это плохой выбор и очень плохое решение, но от него почему-то так хорошо.              Петя поправляет прядки своих волос, снова собирая их в низкий хвост. Этой ночью на его коже осталось несколько новых засосов — красота и яркость пятнами, как несколько новых Вселенных на груди.       Завтра улетят самолёты, яркость Олимпийских колец неизбежно рассеется в дыме. У всего есть конец — Илья знал об этом с самого начала, Петя это знал, они оба знали и всё равно вцепились зубами друг в друга. Хищник не будет поедать ядовитую пищу, а Илья хуже, чем хищник, ему яд на вкус нравится.       У Пети очень ядовитые прикосновения, потому они пахнут, как сахарная вата из детства, в зелёном парке, розовое облако в руке. Петю очень хочется любить, а поступать так нельзя. Илья делает вид, что не любит сладости и Петю не любит тоже.       Малинин игнорирует вопрос. Он застегивает пуговицы своей рубашки, поправляет манжеты, выправляет белый воротник. Петя наблюдает со стороны — так, как всегда смотрел, как сейчас и во все прошлые ночи тоже.       Они никогда не прощаются и не дают друг другу обещаний. Никакого «увидимся после» и «я напишу вновь», никогда не звучат разговоры о будущем, потому что Илье это точно не нужно, как вообще ему не нужна больше реальность сейчас.       Олимпиада закончилась и впереди другая, более настоящая жизнь — в ней Петя живёт в Петербурге и ходит другими тропами, ужинает в своей пустой студии и выигрывает бесполезные медальки на водокачках, а Илья тратит долгие месяцы, чтобы себя починить. У Ильи другое восприятие этой жизни, ему ещё нужно самого себя — с нуля, полностью — изнутри собрать, потому что эти недели февраля его слишком разрушили.              — Жалею, что мы встретились в этой версии реальности. Где-то в другой Вселенной всё было бы по-другому, — роняет Илья слова, когда замирает у выхода. Щелчок электронного замка, свет из коридора проникает в тёмный номер нитями. Петя в ответ только усмехается.       Шаг, лишь один, а затем второй. Дверь закрывается.       Позже Илья ещё много раз будет вспоминать, как это началось. Он вышел из чужого номера — и реальность больше не была такой, как прежде. 00.00.01       Илья моргает — глаза медленно закрываются, плавно открываются вновь. Меньше одной секунды — крохотное мгновение, в него получается уместить лишь одно движение век и краткий вдох. Этого хватает, чтобы реальность полностью изменила свои декорации.       Илья закрывает глаза в одной версии реальности — и открывает их где-то в другой.       Он не сразу понимает, что что-то не так. Тело то же, абсолютно такое же. Тот же коридор в корпусе олимпийского общежития. За плечами — последняя ночь с самым невозможным человеком. Впереди — ещё целая жизнь.       Только на сердце почему-то больше нет огромного, гигантского груза из боли. Тело то же, но какое-то очень счастливое. И глаза не болят, и дышать ещё очень хочется. Илья вышагивает по знакомым улицам, всё кажется абсолютно нормальным и прежним, и одновременно — каким-то очень, неосязаемо другим.       Илья закрывается в своём номере, чтобы выдохнуть и собрать свои вещи. Вся одежда знакома. Ворох открыток, чужих значков, подарков и автографов. Маленькие детали счастья, воспоминания, скрытые в разных почерках, в людских словах. Илья не вчитывается, торопится — он и так уже слишком сильно отсрочил возможность уехать. За каждый день здесь хотелось вцепляться когтями, каждый день был как маленькое спасение-разрушение одновременно.       Всё кажется очень обычным, таким, как всегда, но затем Илья замечает то, что горело всё это время сияющей солнечной бомбой в комнате.       Золотые медали.       Две.       Победа в команднике и в… одиночном соревновании?       Илья смотрит, моргает, хмурится.       Это ошибка?              Пальцы касаются хлипкой ленты, проводят по поверхности медалей. Малинин читает надписи и ищет доказательства того, что это чья-то шутка. Медаль за первое место в мужском одиночном катании на Олимпийских играх 2026. Такая странная, её здесь быть не должно.       Илья пугается — так, будто эта медаль сейчас разорвётся в руках. Он отбрасывает её в сторону, забивается в угол. Как так вышло? Он украл её и забыл об этом? Вырвал с чужой груди? Может, это Миша её сюда принёс? Но этого быть не может, это было бы глупо, странно и по безумному.       Малинин сжимается на полу и перебирает в своих мыслях воспоминания. Они все какие-то скользкие, тусклые и прозрачные — пролетают мимо как сон, как что-то нереальное, невозможное. Илья помнит своё поражение. Помнит боль от падений и крик. Это было по-настоящему, было — этот проигрыш уже слишком хорошо въелся куда-то под кожу.       Илья теряет долгие минуты, копаясь в своих мыслях и в самом себе. Он щиплет себе кожу — запястья краснеют, немного больно, а проснуться не выходит всё равно. Но ведь он не Алиса, это место слишком плохо напоминает Страну чудес, его мечта не была исполнена, мечты не было, реальность была другой…       Малинин выходит из своего номера и чувствует на себе взгляды людей. Улыбки и поздравления. Это странно, приходится улыбаться в ответ. Илья выглядит слишком растерянным — страх отразился в стеклянных зрачках. В голове — странные идеи. Если реальность сменилась, когда Илья вышел из номера Пети, значит, нужно просто снова туда войти. Прикоснуться к той двери вновь. Всё, как в какой-то неправильной сказке.       Илья прячется в своей куртке, в итальянском феврале холодно, утреннее солнце ещё бесполезно. Малинин приходит туда, откуда, кажется, совсем недавно вернулся. Туда, где проводил последние ночи, где прятался, любил, разговаривал. Номер Пети закрыт.       Малинин стучит. Сжатый кулак по поверхности двери. Ничего не происходит, но, может быть, ещё что-то изменится, если номер откроется. Илья слышит чужие шаги.       Гуменник открывает дверь и замирает в проходе. Глаза расширены от удивления, во взгляде полное непонимание и шок — будто Илья призрак, а не живой и (почти) родной человек. Илья не сразу понимает, что не так. Он почти толкает Петю внутрь, в номер, прикоснувшись к его плечу, и проходит с совершенной уверенностью в том, что поступает правильно.       — Илья? Что ты делаешь, ты чего, ты…       Петя пугается по-настоящему, он отходит в сторону и смотрит пристально, глотая слова и вопросы.       А Малинин снова замирает на месте и моргает, моргает, потом смотрит по сторонам, крутится на месте, ищет отличия. Ничего не меняется. Рядом по-прежнему растерянный, ничего не понимающий Гуменник — у него сонный вид, растрёпанные волосы, на теле ни следа от прежних встреч.       Илья не сразу всё понимает. Он сдвигает свои брови, хмурится, подходит к Пете поближе. Хочется пальцами по привычке скользить по коже, оставить новый-последний-первый поцелуй, хочется увидеть в чужих глазах ответы, увидеть в неясной зелени и черноте зрачков то прежнее желание и чувства, что ещё были в них совсем недавно.       Но Илья присматривается, выдыхает в чужие губы, видит в Пете только испуг и чудовищное непонимание. Шаг назад, опущенная голова, щёки плавно алеют от смущения.       — Почему ты ведёшь себя так, будто мы не знакомы? Мы же были вместе всю эту ночь, ты не помнишь? Ты… — Илья говорит это, уже в процессе, среди чужих русских слогов осознавая реальность.       — Илья, я не понимаю, о чём ты, ты чего… Ты в порядке вообще? Ты пьяный?       Малинин закрывает лицо руками, выдаёт какой-то сдавленный выдох, обходит комнату полукругом и снова смотрит на Петю. Вдруг хочется взять его за плечи и затрясти, потребовать ответить, рассказать, что происходит, что значит эта медаль в номере, почему глаза такие незнающие и пустые, почему прикосновений нет, ехидной довольной улыбки нет, нет ничего. Почему — вопрос вертится в голове, Илья уже знает ответ, он всё понял, но не может, не хочет признать.       — Извини. Я ошибся, забей, — и Илья вылетает из чужого номера. Теперь — по-настоящему чужого. И Петя здесь — тоже какой-то чужой.       Илья верит в другие версии реальности и параллельные миры. Всегда верил — ещё с самого детства воображал иные пути, иные дороги, другую жизнь. Это всегда было хорошим способом убежать от своей реальности и от самого себя: просто представь, что где-то там, в другой версии этой Вселенной есть ты, и там ты счастливее, чем сейчас.       Хороший способ прятаться от боли. Со временем Илья разучился к нему прибегать, позабыл о космосе, о Вселенных, перестал представлять себе другие версии этой планеты. И вот он здесь, сейчас — не зная и не понимая, кто он, где он.       Бог дал ему шанс прожить другую жизнь? Симуляция реальности дала сбой? Декорации сломались? Илья наткнулся на какой-то портал?       Вопросы, вопросы.       Илья ищет ответы. Он любит теорию о бесконечной Вселенной. Но это всегда была только концепция, что-то неуловимое, невозможное, что-то, о чём просто приятно мыслись, воображать.       Но вот Илья здесь. (Где — это самое «здесь»?)       Та же планета, то же тело, те же люди вокруг.       Малинин ищет везде изменения. Он выходит на улицу, дышит холодным воздухом, выдыхает облака пара. Планета такая же, небо сегодня пасмурное, руки — да, мои, свои, те же. Илья всё ещё щиплет себя за запястье, нервно ходит туда-сюда и отталкивает от своего сознания гадкие мысли.       Петя выглядел другим. Таким, будто всю эту ночь он просто спал — без Ильи рядом, без сжирающей их близости, без раненных прикосновений и слёз в уголках глаз. Он просто спал. Увидел Илью сейчас — такой напуганный, смешной, нелепый. Боже. Илья горько смеётся с самого себя.       В этой версии реальности он победил на Олимпийских играх и проиграл в любви.       Покидать Олимпийскую деревню страшно до ужаса. Илье всё ещё кажется, что реальность способна в любой момент рассыпаться. Всё не может быть так просто. Люди вокруг грустные и счастливые одновременно, а Илья — просто мальчик, отчаянно ищущий во всём доказательства того, что мир вокруг остался настоящим.       Золотые медали холодные наощупь, а победа не кажется радостью, если ее не помнить.       Илья решается на новую идею. Всё это — сон, он всё ещё спит в Петиной кровати, всё ещё обнимает его и прижимается к горячему плечу. Нужно проснуться, тогда выйдет выбраться. А значит… в этой версии реальности нужно просто задремать. Провалиться в сон — сон во сне — открыть глаза и оказаться в реальности. Всё получится.       Папа счастливый. Хлопает по плечу, помогает нести чемодан, улыбается — весь светящийся. Илья не знает, как сейчас себя вести. Уже в самолёте он закрывает глаза. Холод голубого цвета погружается во тьму.       Ничего не меняется. Ничего.       Открыть глаза, посмотреть вокруг — тот же самолёт, свет ослепляет.       — Пап? — тихий голос. Илья щурится и поворачивает голову.       Скорняков смотрит в ответ, вопросительно изогнув одну бровь.       — Да?       — А я правда победил, да? Я же не сошёл с ума? Это реальность?       Папа почему-то смеётся, умиляется от этих вопросов.       — Конечно, ты победил, Илья. Разве могло быть иначе?..       От этого вопроса как-то больно и хочется расхохотаться вслух, а потом разрыдаться до всхлипов и сокращения в грудной клетке. Илья молчит и кусает губы, нервно примеряет на себя новую роль. Победитель Олимпийских игр. В мыслях плечи не лезут в этот новый костюм, вписаться не получается, но и отказаться уже нельзя. Илья думает о том, что это значит — быть победителем. Значит ли это вообще что-нибудь?       Дальше — жизнь закручивается в бешеном вихре и дни проваливаются в пустоту, один за другим. Илья принимает случившееся. Или упорно убеждает себя в том, что принял. В какой-то момент ему даже начинает нравиться. Он даёт интервью и сияет, светится, рассказывает о том, как долго шёл к этой победе и как счастлив сейчас.       Мир с такой высоты пьедестала — немного странный теперь, кривой, люди маленькие и все — вдали.              Илья не сразу замечает, как от людей и суеты начинает тошнить. Друзья всё ещё рядом, но будто иначе — неясно, кто первый плавно отступил в сторону. Малинин теперь реже отвечает всем на сообщения, отдаляется от всех в сторону. Медали на шее кажутся странной удавкой и якорем. Всю весну Илья сияет на шоу, люди кричат, люди любят. Прыжки всё те же, тело нисколько не стало слабее, но в голове — туман. Бешеной собакой бежать к цели, чтобы схватить победу своими зубами, пережевать и выплюнуть. Один вопрос теперь постоянно кружится в голове — дальше куда и зачем, с какой целью?              Илья чувствует себя самозванцем. Он листает соц. сети, видит среди чужих фотографий что-то очень родное, знакомое. Петя — снова смешной, где-то в России, на русских соревнованиях. Написать ему теперь не получится, да и не стоит того. Илья думает, что, может быть, эта версия реальности — даже более правильная. В ней они друг друга не ранили и не полюбили. Петя — нетронутый и чужой. Счастлив ли он? Илья хочет спросить, хочет в чужую жизнь ворваться и посмотреть, изменилось ли что-то. Если бы они не были на Олимпийских играх вместе, если бы они остались друг для друга просто соперниками — как изменилась бы чужая жизнь? А изменилась бы вообще?              Илья думает о своей победе, как о канате, который он всё это время тянул. Сражался с кем-то невидимым. Сделал последний рывок, вырвал веревку из чужих рук, победил, выиграл. И что с того? Руки в крови, дышать тяжело и всё пульсирует какой-то болью. Так хотел победить — и теперь раны повсюду, пройденный путь был слишком тяжёлым и опустошающим. Стоило ли это того?              Любой спортсмен скажет — да, стоило. Или, может, почти любой.              Илья счастливый, но какой-то очень потерянный. Он перебирает варианты своего будущего и планы на новый сезон. Кажется, что теперь он по-настоящему Бог — никого нет лучше, сильнее, величественнее. Правда от своего совершенства почему-то блевать хочется, всё какое-то неживое.              Огромные деньги, контракты, постановка собственного ледового шоу, обложки журналов, красные дорожки, съемки на вечерних передачах, что покажут где-то по телеку. Много шума — как фоновый треск. Илья устаёт, а люди окружают, будто змеи. Все хотят откусить себе кусочек чужой славы, погреться в чужих лучах. Илья всех принимает, всех любит, на всё соглашается. Он всё ещё думает о том, как оставаться удобным и хорошим в чужих глазах.       — Ты — лицо нашей федерации, ты лучший спортсмен страны. Илья, ты не можешь сейчас уйти, — слова, слова, которые Илья слышит постоянно и уже помнит наизусть.              После победы никуда не исчезает давление и взгляды. Люди сходят с ума. Малинин чувствует себя разорванным на части. Все — чего-то ждут, жаждут, требуют. Сняться здесь, представить этот бренд, выступить в таком количестве шоу, сиять сиять сиять.              Илья прячется в своей комнате. Он не помнит о своей победе, но слишком часто вспоминает реальность, в которой этого триумфа никогда не было. 00.00.02       Второй раз всё меняется, когда Илья вновь прикасается к своей золотой медали. Решает дотронуться до неё, чтобы спрятать от своих глаз, убрать, не видеть. Кожа — к неправильному, глупому золоту. Глаза закрываются, открываются вновь — и вокруг всё меняется.       Резко, мгновенно и как-то мучительно.       Малинин не понимает, где находится. Это точно больше не его дом, здесь всё иначе. Тело — такое же, но одежда не та. Илья рассматривает свои руки, оглядывается по сторонам.       Маленькая комната, немного душная и какая-то очень жуткая. Обои облезлые и побледневшие, пол весь обшарпанный, в трещинах. Письменный деревянный стол завален тетрадями и пустыми банками от пива. В углу — двухэтажная кровать с ужасными железными перекладинами и старым матрасом, у другой стены — ещё одна, но уже одноместная. Все стены в плакатах. С одной стороны — какие-то музыкальные группы, все с чёрно-белыми лицами и длинными волосами, в пугающих кричащих позах, с гитарами. Илья присматривается, но узнаёт только пару названий. У другой стены — плакаты с разными аниме, к-поп группами, очень яркие, разноцветные. У Ильи рябит в глазах, и он знает из всего этого только старое «Наруто».       Всё похоже на какую-то комнату в общежитии, только очень старую и дешёвую. Даже окно здесь ещё деревянное, заклеенное каким-то цементом, хотя ветер всё равно продувает холодом.       Малинин теряется и больше ничего не понимает.              Он смотрит — за этим окном совершенно незнакомые улицы, небо выглядит очень серым и дождь валится каплями, дома странные и другие. Илья видел похожие на старых фотографиях родителей. На одной из полок Илья находит фотографии в старых рамках — маленький Илья, лёд, коньки, папа в смешной меховой шапке, мама в огромном пальто. Илья роется в своих-не своих вещах и ищет новые зацепки.       Страшно и голова кружится. Прошлая реальность, казалось, уже никогда не сменится. Казалось, что она стала новой жизнью, в неё всё уже давно выстроилось. Илья чувствует себя подопытным кроликом в чьих-то могущественных руках. Он листает свои-чужие тетради — пустые записи, непонятные, повседневные. Учёба, какие-то конспекты, цифры, в которых Илья не понимает совершенно ничего. Дышать тяжело и глаза слезятся. Эта реальность не нравится, она чужая и незнакомая, она слишком другая, безмерно другая, чужеродная. Малинин падает на пол и сжимается, обнимая себя за колени.              А в коридоре слышатся чьи-то шаги. Стук в дверь, Илья вскакивает — сердце бьётся-бьётся, готовое выскочить.              Дверь открывается, и Илья хочет закричать, когда видит человека перед собой. Знакомые спутанные волосы, высоченный рост и широкие плечи, дурацкая улыбка и шикарная белая футболка с надписью — «ТРЕЗВ».              — Ты чего тут? — странный вопрос. Петя проходит совершенно спокойно, будто к себе домой. — Снова из-за теорвера переживаешь? Я тебе помогу.              Петя бормочет это, заметив разбросанные и открытые тетради повсюду. Он подходит ближе, подбирает всё с пола, складывает конспекты ровной стопкой на стол, вверх обложками. Потом хмурится, глядя на напуганного и какого-то странного Илью. Тот всё ещё сидит на полу, прижавшись спиной к кровати, и будто почти не моргает.       — У тебя всё нормально? — Гуменник искренне не понимает, волнение уже слышится в голосе.       — Петя… а мы… мы где?       Петя вначале смеется, может, думает, что Илья просто прикалывается опять, разыгрывает. Но подходит поближе, садится на пол напротив — ноги в шортах, согнутые по-турецки, смуглые сильные колени, открытая поза.       — В смысле где? В общаге… — и Петя вдруг тянется вперёд рукой, коснувшись тёплой ладонью чужого лба. — Не болеешь вроде… Ты перепил вчера или что? Или опять надо мной угараешь?       — Что?..       Илья судорожно пытается сообразить, сложить в своей голове два плюс два и понять эту новую реальность. Как-то страшно, всё слишком незнакомое, но… Ещё секунду назад оставаться в этой версии не хотелось совершенно, хотелось сбежать, но теперь Илья щурится и рассматривает чужое лицо. Петя. Рядом с ним как-то сразу спокойнее и, кажется, здесь он — друг. Хочется задержаться ненадолго, просто чтобы побыть с ним рядом.       — Мы в России. да? — зачем-то Илья уточняет. Он догадывается о том, каким будет ответ, но Петя и так уже смутился от прошлых вопросов, терять больше нечего.       — Да… — Петя потерянно чешет затылок, чуть взъерошив свои распущенные прядки волос. — Ты прекращай ерундой страдать. Скоро Женя придёт, надо ещё за курсач сесть, мне немного осталось…       Илья очень медленно обрабатывает чужие слова. Кто такой Женя, почему общаги в России такие ужасные, и если общага, то какой тогда университет, факультет, что за теорвер и где во всем этом тогда фигурное катание… Илья думает, но вопросы решает больше не задавать.       А потом он протягивает руку, останавливает её на чужой щеке. Большой палец касается нижней губы. Петя не пугается, не отшатывается в сторону, застывает на месте, чего-то ждёт и ничего-ничего не понимает.       И реальность вихрем меняется снова. 00.00.03.       И снова.       00.00.04. И снова. 00.00.12       Вновь и вновь. 00.00.22       Илья теряется в цифрах и больше не запоминает имён. Он даже не запоминает все варианты событий. Иногда удаётся побывать в новой реальности несколько часов, иногда — лишь пару минут. Если повезёт, выходит задержаться на дни или даже недели.       Одно остаётся неизменным. В каждой версии Илья всегда встречает Петю. Или почти всегда.       Это приятная закономерность, потому что за Петю выходит держаться, как за якорь в незнакомой, удушающей воде. Илья плохо умеет плавать.       Двадцать вторая реальность длится всего минуту. Илья не успевает ничего осознать — видит только лицо Пети рядом с собой и дурацкую ковбойскую шляпу на его голове. Губы сами растягиваются в улыбке, Илья прикасается к шляпе, хочет её отобрать — и реальность меняется снова. 00.00.23       В двадцать третьей реальности Петя много молится, помнит про Олимпиаду и, может, боится Илью.       Илья оказывается в номере олимпийской деревни. Знакомые декорации, но реальность совсем другая. Здесь много густой тишины, что скрипит под рёбрами, говорить тяжело и Петя не прикасается.       Малинин думает, что здесь точно что-то не так, потому что он никогда не хотел бы принуждать кого-то к падению. Петя смотрит, как несчастный зверь, но с отблеском стали. У него уверенное лицо, сила в каждом движении и жестокая непоколебимость в голосе.       — Илья, ты — не Бог. Прекрати искушать меня. Пожалуйста, уходи.       Илья ощущает себя кровоточащей раной в чужой груди. У Пети очень разрушенный взгляд, спина под одеждой в красных следах греховности (это были розги?), у него мало слов и все они о грехе и чувстве вины. Илья оставляет эту версию, когда вновь прикасается к входной двери, — и надеется, что в этой реальности Гуменник тоже сможет найти своё счастье, может быть, в запахе ладана и в своей вере в рай.       Илья прикасается и цепляет тонкую цепочку на чужой груди, касается пальцами милого крестика. Щёлк.       00.00.26       В этой Вселенной, на первый взгляд, всё кажется самым обычным. Илья в своём доме, в Америке, здесь спокойно и хорошо. Родители дома, папа играет с маленькой Лизой в бадминтон на заднем дворе, мама что-то готовит на кухне. Но Илья быстро замечает, что что-то не так.       — Мам? — Илья спрашивает, когда осторожно заходит на кухню. — А где Миу-Миу и Мисти?       — Кто? — Татьяна оборачивается, явно не понимает вопроса. У неё руки в муке и тесте.       — Ну, наши кошки…       — Какие кошки? У тебя же аллергия, ты что…       Илья пугается, сердце в эту секунду пропускает удар. Но потом все очень резко меняется вновь. Малинин радуется, что эта жуткая реальность продлилась лишь пару минут. 00.00.27       Мир, в котором Илья остаётся лишь на секунды и не успевает ничего осознать. Замечает, что секундная стрелка на настенных часах не движется, часы сломанные. 00.00.29       Илья в фартуке, за стойкой, в руках какая-то чашка, в другой взбитое молоко. Петя сзади возится с фруктами для смузи и много ворчит. В кофейне полно людей, большая очередь и все ждут свои заказы. А Илья понятия не имеет, как готовить хороший эспрессо и что делать с молоком. 00.00.37       Илья прыгает, прыгает — каждая реальность со временем ощущается хуже предыдущей. Теряется ощущение времени, теряются дни, недели и месяцы. Илья больше не знает, кто он, где он, зачем он и как это остановить.       В тридцать седьмой версии этой Вселенной Илья находит себя в чужой кровати. Это не выученный наизусть олимпийский номер, не комната в собственном доме. Что-то чужое и одновременно будто очень родное, спокойное. Веки тяжёлые, а яркое солнце слепит глаза. Илья смотрит в окно и пытается понять по небу, сколько сейчас времени — лучи яркие и заполняют светом всё вокруг.       Петя рядом, спит на боку — рука под щекой, на подушке, прядки волос падают на лицо. Илья выдыхает и долго думает, рассматривает весь мир вокруг. Сколько у него времени в этот раз — пять минут? десять? может, повезёт и это будет целый час? Илья больше не старается влезть в чужую-свою шкуру, не старается быть другим. Он почти сдаётся. Притворяться — не хочется, встраиваться в новую версию и менять себя под неё тоже.       Илья вздрагивает, когда Петя рядом шевелится медленно и открывает свои глаза.       — Доброе утро?.. — очень сонный голос, потерянный и расфокусированный взгляд. Гуменник щурится, поправляет свои спутанные волосы и рассматривает Илью. — А сколько времени? Ты чего так рано проснулся…       Илья много думает, слишком много — мысли бьют в голове, как тысячи вспышек и ярких огней.       — Петя… — сердце почему-то сразу бьется быстрее, становится как-то страшно и глупо до чёртиков. Голова будто кружится — в ней уже едва умещаются все те реальности, в которых Илья побывал.       Малинин приподнимается на кровати, садится, опираясь спиной об изголовье. Прячет руки, отводит взгляд — глаза стеклянные и пустые, холодные голубые радужки кажутся обжигающими. Илья просчитывает варианты, исходы событий, чужую реакцию. Петя умный, гениальный почти, он же вроде разбирается в физике, математике, во всех этих сложных вещах… Может, он даже сможет понять.       Илья боится прикасаться, боится шевелиться и изменить что-нибудь в этой версии. Страшно лишиться этих спокойных минут, страшно, что весь мир вокруг поменяется снова.       — Я сейчас расскажу тебе кое-что очень странное. Это покажется безумным, но постарайся мне поверить, пожалуйста… — голос высокий и тихий. Илья поворачивает голову, смотрит на Петю, проваливается в мутный блеск его глаз.       За Петю хочется вцепиться, схватить руками, удержать, уткнуться ему в плечо. Хочется рассказать обо всём: о проигранной Олимпиаде, выигранной Олимпиаде, о плакатах в каком-то общежитии (что это были за группы?), о пропавших кошках, остановившихся часах, отвратительном вкусе кофе, крестике на чужой груди… Илья морщится и умоляет слёзы подольше задержаться в глазах.       Петя не понимает, в чём дело, но замечает сразу же — чужое смятение и какую-то ломкость, изломанность. Илья выглядит напряжённым и нервным, движения осторожные и напуганные, будто в любой момент можно сломаться. Гуменник садится напротив Ильи, берёт его за руки — ладони поверх, пальцы скользят по костяшкам.       Илья сглатывает слюну.       — Что-то случилось? — отчего-то шёпотом, пока волнение ещё только просыпается в сердце. Петя сводит брови и смотрит с сочувствием.       — Ты решишь, что я с ума сошёл… — начинает Илья, ему отчего-то хочется спрятаться. Спина напрягается, все вдохи вдруг стали поверхностными, дышать тяжело и под рёбрами замирает рыдание.       — Расскажи, в чём дело, я всё пойму. Ты чего? Что такого ужасного произошло? — Петя мягкий и полон искренней нежности.       Илья выдыхает, чтобы после медленно наполнить лёгкие воздухом снова.       — Думаю, я путешествую между Вселенными или вроде того…       Петя удивляется — глаза его расширяются в первые секунды, в них блестит непонимание, сомнение. Потом он улыбается так, словно услышал какую-то не очень смешную и глупую шутку.       — В смысле? — зачем-то спрашивает он с улыбкой, пока рука поднимается выше. Он касается волос Ильи, поправляет неугомонные взъерошенные прядки, короткие и окрашенные, с лёгким фиолетовым оттенком от шампуня.       Илья не удивляется, но и не расстраивается тоже. Примерно такую реакцию он и ожидал.       — Я говорю абсолютно серьёзно, — Илья продолжает, — ты можешь мне не верить, но хотя бы выслушай, я не шучу, я…       И Петя всё же становится немного серьёзнее, а может просто подыгрывает, делает вид. Он убирает руку, садится по-турецки — открытые ноги, внимательное и сосредоточенное выражение лица.       Илья с трудом подбирает слова. Говорить тяжело, а пока говоришь — всё звучит, как какой-то кромешный бред, кажется, что и правда сходишь с ума, голова кружится, картинки-воспоминания в мыслях сменяют друг друга.       — Я не знаю, как это происходит и почему, но… Первый раз это произошло, когда я ушел из твоего номера в Олимпийской деревне. В той Вселенной я проиграл и завалил произвольную программу, а потом вдруг оказался в мире, где я победил и… Дело не только в Олимпиаде, понимаешь? Дело в тебе, во мне, в нас, я… Я не знаю, что происходит и как мне из этого выбраться.       Илья закрывает руками лицо и дышит немного быстрее. У него в мыслях — десятки чужих обликов, образов, слов. Петя, Петя. Вот бы забыть обо всём, не помнить чужого голоса, прикосновений, вопросов, не вспоминать, что у Гуменника из русского общежития футболка была смешная, он пах мандариновым олд-спайсом и волосы были такие же длинные. Не вспоминать, что там, в настоящей (а настоящей ли?), в первой реальности Петя был иной. Он смотрел по-другому — всегда как-то с вызовом и с желанием, с пронзительной жестокостью и какой-то звонкой болью. И прикасаться к нему хотелось иначе, и всё отличалось, всё.       Малинин снова вздрагивает, когда чувствует новое прикосновение — Петя касается чужого плеча, проводит совсем мягко, очень успокаивающе, очень нежно и как-то любяще. Только в этот момент Илья вдруг задумывается, а в какой версии этой Вселенной находится здесь, сейчас. Кто он, где он и кто они с Петей друг другу.       Илья снова открывает лицо и ловит на себе чуткий взгляд. Гуменник рядом, вдруг обнимает за плечи, сковывает руки за спиной, прижимает к себе. Это так тепло, так по-настоящему нежно, что даже пугает — у того, другого, реального Пети прикосновения были другими. Или, может, просто границ и преград было больше тогда.       Малинин ощущает прикосновение губ к своей коже, лёгкий поцелуй в плечо через ткань домашней футболки. Хочется улыбнуться, растаять и обо всём забыть.       — Ты уверен? Может, это был просто плохой сон? — Петя говорит это с совершенным спокойствием. Вновь его прикосновения — такие сладкие, такие трепетные –мажет губами по щекам, по шее, целует куда-то в уголок губ. Илья на мгновение и правда начинает сомневаться — что, если реальность — эта, здесь, — а всё прошлое и правда было каким-то очень тяжёлым, мучительным сновидением.       У Ильи голова снова кружится и кажется, что что-то в ушах очень трещит. Каждая версия ощущается очень настоящей, правдоподобной, будто бы почти правильной. Что, если это те, другие Вселенные были сломанными, а настоящая, истинная — эта, где Илья находится сейчас?       Петя очень чуткий и жутко любящий. Улыбается почему-то — одними губами, очень мягко, улыбка с каким-то горьким вкусом и внимательные глаза. Новое прикосновение — поцелуй в лоб, долгое касание губ и после шёпот:       — Расскажи мне подробнее, хорошо?       Илья чувствует облегчение. Он впервые сам прикасается — руки холодные и немного дрожат, сердце в груди уже будто не бьётся, глаза почему-то краснеют. Он проводит пальцами по чужой щеке, по губам — большой палец по трещинкам-линиям на нижней губе, потом к подбородку. Подвинуться ближе, приблизиться, поцеловать. Губы мягкие — такие же, те же движения, приоткрытый рот, тот же вкус, тот же запах, тот же Петя. Детали — меняются, он то более близкий, то — далекий, чужой, но в каждой версии реальности быть рядом с ним ощущается чем-то очень правильным, чем-то очень хорошим, как соединенные верно осколки, детали, куски паззла.       Илья говорит. Много, долго, иногда с придыханием, задыхаясь в словах и путаясь. Он впервые пытается посчитать, сколько версий уже посетил, во сколько реальностей провалился. Загибает пальцы, перечисляет, мучается, иногда смеётся сам над собой, много улыбается, прикасается к Пете уже чаще, свободнее.       — Мне нравится та версия, где я ковбой, — смеётся Петя. Гуменник слушает так, будто погружается в какую-то странную сказку. Историю, в которую он может и верит, а может и нет — он сам ещё не до конца понял. Илья кажется очень искренним, будто точно говорит правду, но в его слова очень трудно поверить. Так ведь не бывает, ни по законам физики, ни по любым законам, вообще любым. Если только Бог где-то там играется, перемещая Илью как пешку на доске — туда-сюда, обратно и назад, с одного квадрата на другой, из одного мира в новый. Петя думает об этом очень много, хмурится, даже чуть начинает нервничать, но скрывает это. Разобраться хочется и понять, хоть всё это и полнейший бред какой-то.       — Но погоди, я не понимаю. Ведь моя Вселенная существовала ещё задолго до того, как ты в неё переместился. И ты в ней был, и мы уснули вместе, как всегда. Ничего не происходило, только проснулся этим утром уже и не ты, а кто-то другой, твоя копия или…       У Пети тоже начинает кружиться и взрываться голова, но ему интересно и любопытно чудовищно.       — Я думаю, что не просто перемещаюсь между Вселенными, а как бы меняюсь телами с другой своей копией. Занимаю его место ненадолго. Иногда всего на пару минут, иногда — дольше, но… — и Илья замолкает, опускает голову, — я не могу это контролировать.       — Значит, что сейчас ты в любой момент можешь переместиться, а ко мне вернётся мой, прежний Илья? — пытается Петя понять, его глаза уже горят искренним любопытством.       — Да.       Петя чувствует себя очень странно. Он присматривается к Илье и пытается найти в нём отличия, отыскать в этой неверной копии следы прежнего Малинина. Голос тот же, та же внешность. Только прикосновения немного другие — будто очень робкие, нерешительные, непривыкшие.       — А в той версии реальности, в той… откуда ты путешествуешь. Мы с тобой… вместе? — Петя говорит с большими паузами, долго думает, потому что трудно нечто подобное представить и сформулировать.       Илья не знает, что сказать. Он уже и не понимает, что сейчас к Пете чувствует, что чувствовал к нему тогда, тридцать семь версий назад, в реальности номер ноль. Глаза тускнеют и становится как-то больно, грустно-грустно и тяжело.       — Я не думаю, мы… Олимпиада только закончилась, я не думаю, что между нами что-то продолжится… — размышляет Илья вслух, как-то тихо, с большой неуверенностью. Почему-то неловко говорить обо всём этом вслух, Илья смущается и садится иначе, обнимая себя за колени.       Петя наблюдает, думает очень много, взгляд тяжёлый сейчас. Он поднимается на ноги — тело открытое, только шорты, волосы спутанные. Илья смущается — он не видел Петю таким домашним, не таким, не в таких обстоятельствах.       Илья немного приходит в себя и оглядывается по сторонам. Маленькая квартира-студия, мало мебели, где-то сбоку бежевый кухонный гарнитур и небольшой столик, будто нетронутый. Обои светлые, на полках мало вещей, бардак на письменном столе у окна — всё завалено какими-то подарочными пакетами, открытками, бумагами, коробками конфет. Стул рядом небрежно заполнен одеждой, в этой куче Илья узнаёт свою-не свою серую толстовку и улыбается.              Петя, кажется, умывается в ванной — слышится шум воды. Илья в этот момент выдыхает, ложится на спину, смотрит в тишине на белый натяжной потолок. Кровать такая мягкая и уютная, было бы здорово просто заснуть сейчас, а потом проснуться, но так, чтобы всё это приключение, наконец, закончилось окончательно.              Илье очень нравится эта реальность. Тридцать седьмая. Наверное, истинный Илья, его изначальная версия, очень счастлив тут быть. Здесь всё сложилось как-то очень правильно, будто бы без преград, без трудностей, выборы были верными — Петя рядом, кровать одна на двоих, пока ничего и не нужно больше.              Петя возвращается с мокрой головой — капельки воды стекают по его спине и ненадолго задерживаются блеском смуглой кожи. Илье нравится, он почему-то улыбается и тает-тает. Влюбляться не-в-свою-Петину-версию — вот это настоящая катастрофа.              — Знаешь, я подумал… — начинает говорить Гуменник, когда садится рядом на край кровати. — Раз уж так вышло, то ты всё ещё — мой Илья. То есть, неважно, что там было до этого, все эти версии реальности и прочее. Я ещё не могу в это до конца поверить. Может, ты просто с ума сошёл и не признаёшься, бредишь… Или выдумал всё… Но если так, то я тебя любого люблю. Из любой версии. И если судьба и Вселенные всё время сводят нас вместе, значит, так нужно, так правильно.              Илья слушает, кивает, не знает и не понимает больше, что стоит сказать. Ему нужно найти способ закрепиться в этой Вселенной, остаться здесь.              — А мы… то есть вы с твоим Ильей, вы… Вместе? Живёте вместе, да? А Олимпиада, российские законы, фигурное катание…              Петя улыбается, даже почти посмеивается. Заправляет движением руки свои волосы назад, поворачивается и смотрит на Илью совершенно добрыми, счастливыми глазами.              — После Олимпиады мы с ним продолжили переписываться и… Как-то всё завертелось само, знаешь. Иногда он приезжает ко мне ненадолго. Иногда — я к нему, в Америку.              Илья кивает, понимает немного больше. Ему вдруг становится всё равно на детали — будто это что-то чужое, интимное, сокровенное, к этому прикасаться нельзя. Малинин удивляется тому, что подобная версия реальности вообще существует — всегда казалось, что её быть не должно.              Рука тянется прикоснуться к чужому плечу. Илья дотрагивается, ощущая теплоту чужого тела.              И реальность резко меняется вновь. 00.00.38.       Илья находит себя в новом теле и в новой версии. Он на пьедестале — оглушает шум и свет, хочется щуриться и ещё разорвать себя на части. Хочется отмотать время, унестись туда, назад, где Петя только что сидел рядом, где солнце, счастье, его квартира… Комок в горле и глаза красные.       У Ильи золотая медаль на груди, вокруг знакомые декорации, повторяется Олимпиада, но…              Малинин поворачивает голову и видит рядом, на соседнем втором месте Петю. Он в своём костюме Онегина, с низким гладким пучком, такой сияющий и счастливый, весь светится. Серебряная медаль у него на груди. Щелчки фотоаппаратов, вспышки, шум голосов. Илья не слушает, пытается позировать, но улыбка выходит какой-то кривой и вымученной. Сердце устало.       В коридорах Илья торопится, чтобы скорее с Петей заговорить, услышать его голос. Нет больше никакого желания умещаться в новую реальность, только лёгкое любопытство и попытка понять происходящее.       — Петя, а почему ты… здесь? То есть… а как же дисквалификация русских спортсменов, нейтральный статус, политика… война? — Илья спрашивает это уже совершенно прямо, быстро и в лоб. Неизвестно, сколько времени осталось, как надолго получится здесь остаться. Да и вообще уже всё равно.       Петя очень хмурится и мрачнеет, не понимает и смотрит даже напугано. Так, будто услышал что-то совершенно бредовое, жуткое.       — Что? Какая война…       У Ильи с трудом дёргаются нити-мысли в голове, но он легко всё понимает. Реальность, в которой не было никакого отстранения России, никакой войны, никаких бомб. Был только Петя, сияющий на международной арене, и другие русские спортсмены вокруг. Обычный мир, просто правильный.       Илья замирает на месте и долго смотрит на Петю, запоминает его таким. Статный силуэт, идеальная форма, такие счастливые глаза, бесконечная улыбка…       — Войны не было, да?       — Ты что, да какая ещё война? Разве кто-то будет воевать в двадцать первом веке, Илья. Этого не может быть, это бред. Ты сошёл с ума от победы?       Илья улыбается, почему-то на пару секунд становится очень радостно.       И мир меняется. 00.00.47… 48… 49… 50… 51… 52… … 00.00.59 … 00.00.75       Реальности меняются, меняются, меняются. Без конца, без пауз, без выдоха. Илья перемещается, больше ничего не может понять. Он не пытается сопротивляться, не пытается действовать. Кажется, что этому больше не будет конца и не будет выхода. Он будто выпал из самого себя — из своей жизни, из своего тела, своего мира. И прыгает-плавает, неминуемо проваливается из одного мира в другой, затем ещё один, следующий, ещё и ещё.       Одно Илья понимает точно — мир везде примерно одинаковый, голубое небо, воздух везде один. У сладостей одинаковый сладкий вкус. Бывают реальности, где выходит задержаться слишком мало, бывают те, что цепляют и держат, но тоже недолго. Петя всегда спасает, всегда помогает — и это самое ценное и самое дорогое. 00.00.89       Есть реальность, где Петя — байкер на крутом мотоцикле, весь в коже, в огромных чёрных ботинках. Такой смешной. Илье нравится. Он едет с ним на байке по ночным незнакомым улицам. Прижаться к его спине, просто ехать, обнять руками, рассматривать яркие улицы, пока сердце трепещет и любит. 00.00.99       Илья теряет счёт. Не сопротивляется и больше не боится. Учится одному трюку, довольно очевидному, но всё же. В новой реальности первым делом теперь ищет свой телефон и гуглит своё собственное имя. Потом — имя Пети. Это немного помогает быстрее освоиться, особенно если вокруг ничего непонятно.       Так, в девяносто девятой реальности Олимпиада уже давно прошла, начало июня ослепляет солнцем. Илья приходит в себя в собственной кровати — дома, в Америке. Родная спальня, знакомые стены, Мисти мурлычет рядом. Слышны голоса родителей на первом этаже. Как приятно вновь оказаться здесь.       Илья листает свои соц. сети, ищет зацепки, детали, условности. В любой версии реальности, кажется, всегда есть инстаграм и фотоплёнка в телефоне. Или, может, Илье пока ещё просто везёт не падать так далеко, туда, где нет ни электричества, ни связи.       В море чужих фотографий Илья находит те, что сразу заставляют сердце биться чаще. Петя в Америке? Калифорния? Фотографии очень и очень смешные, красивые, глупые, нелепые, разные. На некоторых — только Петя, очень летний, в своих любимых футболках. На других — рядом с Петей стоит кто-то новый, девушка, Лиза.       Илья хмурится и всматривается лучше. Петя и Лиза Туктамышева вместе? Смешно. Илья чувствует в груди какой-то странный укол ревности, чуть болезненный, но не слишком. Эта жизнь — не его, эта реальность — не его, здесь задерживаться совсем не хочется. Но Илья просто смотрит на эти фото, видит очень счастливого Петю. И самому почему-то становится как-то радостно.       Выдох, вдох. Глаза закрываются.       Треск и головокружение. 00.01.00       Сотая реальность немного странная. Илья оказывается в раздевалке — повсюду шкафчики, чья-то обувь, вещи, одежда. Люди незнакомые, лица чужие, место тоже вдруг кардинально новое. Пахнет потом, дезодорантом, чужими духами. Очень шумно, повсюду какие-то парни — переодеваются, снимают жёлтую форму, болтают что-то, смеются, орут.       Илья стоит у одного из открытых шкафчиков, видит на его дверце приклеенную фотографию — на нём папа и маленький Илья на фоне футбольного поля.              — Ты чего? Колено так и болит? — голос заставляет Илью вздрогнуть и потерянно обернуться. Какой-то парень подходит ближе, совсем незнакомый, больше Ильи на пару размеров.              — А? Нет-нет, просто задумался… — потерянные слова.              Взглядом Малинин отчаянно ищет знакомый образ. Тёмные волосы, идиотскую русскую улыбку, загорелую кожу, острые черты… Но нет никого похожего в толпе этих знакомо-незнакомых парней. И все они какие-то очень шумные, кричащие и пугающие, почему-то хочется отсюда скорее уйти, убежать.              Илья видит себя в зеркале на дверце шкафа, рассматривает эту нелепую футбольную форму — рисунок медведя, логотип «California Golden Bears», неприятный жёлтый. И волосы ещё такие короткие-короткие, какой-то уродливый баззкат, очень непривычно, странно всё до безумия.              Быстро Илья уходит, отнекиваясь от чужих разговоров, избегая общения и взглядов. Только бы всё изменилось быстрее, скорее, сейчас же. Пальцы бьют по экрану смартфона, найденному в шкафчике, Малинин ищет информацию о самом себе.       «Илья Малинин — американский футболист, выступающий в команде California Golden Bears. Может играть на разных позициях — нападающий, атакующий полузащитник».       Чёрт, чёрт.       Нет.       Ещё в подростковом возрасте у Ильи была очень глупая и бунтарская мысль бросить фигурное катание и уйти в футбол. И, кажется, сейчас он в реальности, где эта идея была воплощена в жизнь.       Руки почему-то сразу дрожат и дышать тяжело. Страшно, страшно. Пети нигде нет, да и может ли он быть здесь? Могут ли они даже при таких обстоятельствах, при таких отличиях встретиться? Илья судорожно вбивает в поисковике слишком знакомое чужое имя, бежит глазами по строчкам, замерев прямо на улице, прижавшись спиной к стене здания. Люди идут мимо, небо такое же, как и всегда, реальность самая обычная. Все живут свою жизнь, а у Ильи внутри всё жутко грохочет, взрывается, нужно закричать, заплакать, но ничего не выходит. Сердце будто бы замерло и чувства резко затихли.       Илья цепенеет, когда видит знакомый образ, костюм Онегина, счастливое лицо и олимпийский пьедестал.       «Победителем в мужском одиночном фигурном катании на зимних Олимпийских играх 2026 года стал Пётр Гуменник, представляющий Российскую Федерацию».       Малинин блокирует экран телефона и решает пока не читать больше ничего. Хватит деталей, хватит событий и хватит неверных выборов. Илье хочется закурить, хотя он не курил никогда (или его футбольная версия и правда отравляет себе лёгкие?), а ещё тело кажется немного другим, будто чуточку более слабым и скоординированным иначе. И колено правда немного болит.       Илья просто идёт по улицам — не зная, куда идти, к кому и зачем. Город кажется незнакомым, хотя мучает какое-то лёгкое дежавю. Может, Илья уже здесь когда-то был, но даже не помнит, в какой из реальностей. Карта говорит, что это Сакраменто, всё ещё Калифорния.       Уйти куда-то в парк, быть среди людей, в шуме людских голосов. Всё проваливается куда-то мимо. Илья садится на пустую скамейку рядом с небольшим прудом. Смотрит на поверхность воды — гладкую и отражающую небо. Слышно кряканье уток, стрёкот насекомых и пение птиц. Ветер лёгкий и тёплый, сердце в груди — всё ещё такое же, но немного несчастное. Илья думает, как живёт здесь тот, истинный, настоящий футболист Илья. Рад ли он, что сделал этот выбор? Думал ли он когда-либо о других Вселенных? Хотел бы всё изменить?       Малинин надеется мысленно, что уже скоро сможет отсюда исчезнуть.       И значит, есть и такие версии реальности, где они с Петей и вовсе не встретились, прошли мимо друг друга, разошлись путями и судьбами. Илья думает об эффекте бабочки — и о том, как одно решение порой полностью меняет абсолютно всё, всё в жизни. Это кажется интересным и каким-то чертовски жутким, пугающим.       Илья выдыхает и просто смиряется. Наверное, так и устроена жизнь — мы сами выбираем, куда идти дальше.       Илья опускает голову и рассматривает свои кроссовки. Шнурки жёлтые, крепкие, почему-то хоккейные. Ровно те же, что Илья выбирал в той, другой реальности, где любил лёд и лезвия больше мяча и поля. Надо же. Почему-то становится смешно — и Илья смеётся тихо, немного сдавленно, истерически. Прикасается к этим шнуркам…       И мир опять кружится. 00.01.12       Ещё несколько Вселенных, сменивших друг друга.       Илья ощущает усталость и бешеное отчаяние. Когда он снова приходит в себя в своём-чужом теле, то сразу пугается. Он в инвалидной коляске. Петя сзади, толкает её вперёд и что-то болтает на русском, говорит много и со своими милыми паузами. Что-то про Властелина колец, кажется, про то, что осталось немного дочитать первую книгу, а потом станет интереснее.       У Ильи на ногах очень мягкий плед и одно колено в каком-то непонятном, жёстком ортезе. Его не согнуть сильнее и не разогнуть, двигаться неприятно и тяжело, но, впрочем, уже как-то всё равно. А вокруг — очень знакомые и родные улицы, типичные американские дома, зелёные газоны и деревья. Илья узнаёт родной город, сидит и слушает, много улыбается и мало говорит. Просто даёт себе выдохнуть, успокоиться.       — Ты как? — Петя спрашивает, когда останавливается у озера. Илье здесь очень нравится, в глазах отражается круг жёлтого закатного солнца. Маленькое счастье в сердце, очень трогательное.       — Немного устал. Посидим у берега? Подкати меня поближе к воде.       Почему-то здесь, в этой реальности как-то очень тепло, почти так же, как в тридцать седьмой, только чуть иначе. Илья не помнит своей-не своей травмы, даже больше не спрашивает ни о условиях этой реальности, ни о событиях. Опускает поникшую голову, сил уже не осталось ни на то, чтобы плакать, ни на то, чтобы просто сопротивляться происходящему.       Колёса коляски немного вязнут в мокрой земле. Этой ночью был дождь. Илья видит в воде своё собственное отражение и улыбается легко самому себе, изогнув вверх уголки губ.       Петя здесь всё такой же. Те же волосы, глаза-хамелеоны блестят, взгляд какой-то мечтательный и чуточку грустный. Он смотрит на небо, щурится. Потом ищет на берегу ровные плоские камни, бросает их в воду. Хлюп-хлюп — несколько блинчиков бьются по водной глади и камешек падает, тонет, а Петя тихо и мило радуется.       — Петя… — и Илья обращается очень тихо, прячет озябшие руки под плед. Ненужный разговор, неуместный, наверное, всё равно ведь в любой момент улетишь-перепрыгнешь отсюда. Но говорить всё равно хочется.       — А? — и Гуменник отвлекается и подходит поближе, прикасается вдруг к плечу, легко и будто случайно потом коснувшись оголённой шеи.       — А что для тебя любовь?..       Какой-то очень сентиментальный вопрос, сладкий почти до горечи. Илья обычно не говорит о таком, вообще обсуждать чувства не любит — это всегда ощущается так, будто лезешь самому себе под кожу. Но сейчас отчего-то важно о подобном спросить.       Петя пожимает плечами. Он наклоняется и садится на корточки, чтобы смотреть на Илью не сверху вниз, быть с ним равным. Улыбается одними губами, смотрит в глаза. Длинные ресницы, блики света в глазах, какая-то пьянящая красота — даже не внешняя, а как-то глубже, будто сердце у Пети — тоже очень красивое, душа чистая как хрусталь, хоть он сам о себе так ни за что не подумает.       — Сложно сказать. До встречи с тобой я думал, что это всё просто нейрохимия, гормоны, система биологических реакций… — рассуждает Гуменник, вспоминая себя прежнего, невлюблённого. — Но сейчас… Думаю, это желание быть бережным. Не ранить другого человека, услышать, принять. Оберегать его сердце.       Петя улыбается вновь, но глаза теперь выглядят более грустными. Илья понимает всё. Гуменник не спрашивает в ответ, ничего не ждёт. Выпрямляется, смотрит снова на воду. Илье на секунду, на крохотное мгновение кажется, что за спиной бьются тонкие крылья, разрывая плоть. И всё вокруг пропадает вновь. 00.01.13       В сто тринадцатой версии этой Вселенной Илья снова на льду, на коньках и шнурки снова жёлтые. Правда лёд какой-то другой и люди вокруг — тоже очень другие, даже язык не тот. Говорить, как раньше на английском почему-то становится тяжело и мысли все очень русские.       Илья выполняет несколько прыжков на льду, чтобы просто проверить, помнит ли вообще, как это. Тело движется будто само и всё получается. На голове смешная мягкая шапка, румянец на щеках и сил уже не очень много. Повсюду едва знакомые лица. Илья видел этих людей в новостях и в разных видео, на фотографиях, но не вот так, не вживую.       — Хэй, а давай параллельный аксель опять прыгнем? — чужие слова заставляют вздрогнуть. Какой-то парень подкатывает сзади и похлопывает по плечу. Каштановые растрёпанные кудри, озорная улыбка, глаза шоколадно-карие, с тёплым взглядом. Малинин узнаёт в этом парне Дикиджи — фамилия вспоминается с трудом и звучит в мыслях непривычно.       — А? Да-да, давай, — и Илье очень странно не слышать в своём произношении акцента. Вопросы задавать не хочется, приходится снова быстро подыгрывать и соображать на ходу.       — Петь, снимешь нас? — и только в этот момент Илья замечает у бортика уставшего Гуменника. С телефоном в руках, волосы собраны в небрежный низкий хвост, какая-то бирюзовая футболка и потрёпанные штаны. Илье почему-то смешно его видеть таким, вновь появляется это странное дежавю.       Прыжок на льду — мир быстро кружится.       И Илья приземляется.       Лезвие касается льда — всё меняется.        00.01.14       В следующей реальности всё почти такое же. В голове снова нет английского, снова лёд немного чужой, но на этот раз вокруг много шума. Трибуны заполнены зрителями, повсюду операторы с камерами. Илья слышит что-то о конкурсе по сбору плюшевых мишек со льда — и в этот момент уже правда думает о том, что сошёл с ума, совершенно, напрочь свихнулся. Какие к чёрту плюшевые мишки? Ха-ха. 00.01.15       Есть ещё реальности, в которых они с Петей снова не принадлежат друг другу. В одной из таких Пете нравится Женя Семененко. Или это Жене нравится Петя. Илья не успел понять до конца, просто заметил, как эти двое странно переглядываются и почти незаметно касаются рук друг друга. Петя всем раздал здесь шоколадки с эмблемой Олимпиады. От Жени пахнет ментолом. Как-то всё странно.       Немного больно, но ничего. Илья просто перемещается и мечтает забыть об этом. 00.01.26       С каждой новой реальностью растёт отчаяние, а надежда на то, что это закончится, становится меньше или почти пропадает совсем. Илья начинает злиться. Ярость закипает у него внутри.       В сто двадцать шестой Вселенной у Ильи нет ни коньков, ни футбола. Только балетный станок, зал с зеркалами и гигантская боль в теле. Всего пара минут. 00.01.58       Сто пятьдесят восемь — это что-то про телефон, полный переписок на английском языке, про чувство отвержения и звонкость боли. Илья даже не хочет вчитываться и видеть Петю таким разрушенным.        00.00.37       Внезапно — чужая квартира, но знакомый до боли интерьер. Илья вспоминает с большим трудом. Он снова в кровати, но теперь здесь вечер, основной свет в комнате выключен, только жёлтое освещение прикроватных ламп. Книга в руках открытая, на лице очки.       — Петя?.. — напуганный голос, в котором клокочет надежда.       Илья был здесь — где-то сотню реальностей назад. По крайней мере, интерьер тот же, как и ощущение теплоты и любви в сердце. Разве так может быть? Малинин судорожно оглядывается, убирает в сторону свою книгу, смотрит на Петю очень потерянно. Стеклянный аквамарин глаз.       — Ты чего? — непонимание, нахмуренные брови. Сперва кажется, что Гуменник не понимает, в чём дело.       — Это снова я… Не знаю, правильно ли я всё понял и сколько у тебя прошло времени, но… Я тот Илья, из другой Вселенной, помнишь? Боже, пожалуйста, скажи, что ты помнишь, пожалуйста. Я так устал…       — Илья?.. — и Петя вдруг тянется, чтобы обнять, чтобы прижать к себе. Он понял? Понял? Узнал?       Илья снимает очки и впервые позволяет себе полноценно расплакаться. Хотя это даже не получается проконтролировать — слёзы просто льются вдруг сами, тихо, без всхлипов, без слов. Уткнуться в чужое плечо и дышать быстро, сдавленно, пока мягкие и любимые руки поглаживают по спине.       — Я думал, что мне это просто приснилось… — Гуменник звучит удивлённо, слова произносит тихо, почти шёпотом. — Был уверен, что это не повторится.       Илья молчит, потому что говорить очень тяжело, слова режут, как стеклянные осколки. Вот бы здесь задержаться ещё немного, не исчезать. Объятие долгое, тёплое, Петя — как последний источник покоя, как спасение.       — Знаешь, после того случая я немного почитал про теорию Мультивселенной. Всё же это концепт, в который очень сложно поверить. Если другие вселенные и существуют, то в них не может быть никакой похожей на нашу жизни, потому что там другая космологическая константа, — низкий голос с паузами, рассуждения вслух. Петя говорит, чтобы успокоить, у Ильи пропадают слёзы в глазах.       — Не умничай, — бормочет Малинин в ответ, слегка ударяет в плечо, отстраняется.       — Мой Илья мне так же сказал, — и лёгкий смех.       Медленный поцелуй в губы, в котором Илья почти чувствует, как чужой образ растворяется прямо в руках. ??.??.??       Перед глазами мерцают созвездия. Темнота и мрак, мутные яркие блики, чудовищное головокружение. Тело куда-то несёт — в поток, между одной чернотой в другую. Сияние, шипение и треск.       Кхр-кхр-кхрр-р-р-р. Всё болит, всё меняется. Илья почти видит со стороны этот мир, планету, Землю, самого себя в бесконечной череде образов. Одна и та же внешность, разные тела, разные судьбы. Новая версия, другая, следующая. Голова готова взорваться. Илья перестаёт понимать, где находится. Счётчик Вселенных сбивается, посчитать слишком тяжело. ??.??.??       — Расскажи, а бывают такие миры, где ты счастлив? — чей-то голос, мутный образ, дышать тяжело.       — Все из них.       — А те, что ты хотел бы забыть?       — Все из них.        ⸮⸮.⸮⸮.⸮⸮       Чёрт знает в какой версии, на краю этого глупого мирка Илья гуляет по улицам и коллекционирует бабочек. Люди здесь, похоже, не изобрели коньки. Но небо по-прежнему голубое. ¿¿.¿¿.¿¿       Илья тратит пару минут в этой Вселенной, чтобы бросить всё и съесть любимую шоколадку. Она в этой реальности почему-то слаще и вкуснее, чем та, к вкусу которой он привык. 02.1͠2́.͠0ͅ4       Когда сил не остаётся совсем, а всё это ощущается больше не приключением, а пыткой, Илья бросает все условности и попытки вписаться. Он просыпается в своём родном доме. Та же комната, те же люди, те же законы физики. Почти нет отличий, но дома нет отца.       Маму видеть больно вдвойне, а показаться ей разбитым, в слезах не хочется. Её сердце очень важно беречь.       Без слов, с какой-то стальной жестокостью, наплевав на всё Илья уходит. Твёрдые шаги, решительность, безумный взгляд, желание смеяться. Ноги знают, куда идти. Другого выхода нет, так уже давно стоило поступить.       Илья приходит в городскую психиатрическую больницу. Женщина на рессепшене смотрит не особо заинтересованно, взгляд очень уставший, высокомерие в голосе.       — Извините, но, кажется, я сошёл с ума! Пха-ха-ха-ха, — улыбка и смех, смех, слёзы в уголках глаз.       Илья заполняет заявление, сидя в холле. Руки дрожат и всё вокруг будто плывёт, повсюду блестят цветные вспышки звёзд. Малинин смотрит куда-то в коридор и в темноте замечает до боли знакомый облик.       Петя в белом халате, смотрит на Илью в ответ. И улы͜баӗтс͠я.̧.͒       И̵̸̧̝̥̖̱̗͈͍͘͏̧̲̀л̵̨̻̘̪̣͢͝ь͎̪̖͕͔̦̺̻̘̦͢͜͡я͙̥̻̺̺̜͇̲̠̀͠ п̵̶̢̮̤̪̞̗͎͎̀̕͟͟е̸̭̞̭̰̝̫͔̙̫̹̼̦̹р̯̗̰в̫͍̼͍ы̬̤̭́̀҉͕͉́͏̷̛̜͔͜й͞ р̶̯а̴̢̢͖͕̺͎͈̣̠͍з̷̰̬̖̹̮̥͔̥̦̼͟͜͠͡ дͅ҉̠̀͏̗̲͟у̤̰͓̻͟м̡̡̝̥̟͢а̧͉̪̕͡͝е̢̡͚͔̼̘̫͜͟͠т̶ о̺͇҉̡ с̕҉̴̗̘̟͙̺̦у̢͚̞̠̗͉̱̠́̀͟и̤̤҉̙̜̗ц̪̼͢и̻̞͢д̱͙̭͘͟͟е̼̕.̶̸̸̺̝̼̯̰͢͜ ¿¿.¿¿. ¿¿       Улыбка как доспех, красные воспалённые глаза и спутанные волосы. Снова Олимпиада, почти похоже на нулевую реальность, но только почти. Илья мало разговаривает, сохраняет равнодушное лицо и повторяет заученные фразы. Я в порядке, я в порядке, я в порядке. У сердца бесконечный бой. В голове всё разбилось на части, слишком много частей.       Люди шумят. Люди глупые. Разговоры в раздевалке кажутся пустыми — проваливаются насквозь и не запоминаются.       Чужие силуэты. Илья помнит человеческие облики, но не помнит слов. Воспоминания превращаются в болото. Миша — грустный, потерянный. Петя больше не шутит на русском что-то глупое. Парни не улыбаются, всё как-то болезненно-криво. Илья снова листает ленту новостей и фотографии в своём телефоне. Это реальность, где победил Юма Кагияма. Илье хочется смеяться и плакать одновременно. Он находит себя всё на том же восьмом месте. Провал в произвольной случился даже в других версиях.       Илье кажется, что уже никак не выбраться, себя не спасти — только перемещаться вот так, туда-сюда. годами, десятилетиями, до самой смерти. Злость в груди становится ещё ярче, ещё сильнее.       Взгляд на себя в зеркало — картинка перед глазами мигает, ломается искрами. ⸮⸮.⸮⸮.⸮⸮       Илья сходит с ума. Он уже не смеётся, не улыбается, плакать тоже больше не хочется. Вместо этого в голове созревают неприятные, липкие мысли, планы действий, идеи. Ни одна из них Илье не нравится, но продолжать вот так — это тоже мучение.       В ещё одной реальности, запредельно огромной по счёту, Малинин оказывается в каком-то баре. Английская речь и шум музыки, не очень много людей, все чужие. Голова кружится, но не так, как прежде, а по-другому, в пьяной неге. Это тело явно сегодня много выпило, хотя стандартный Илья алкоголь любит не слишком, особенно если горький на вкус. Перед собой Илья видит недопитый бокал с чем-то ярко-розовым, сладким. Приятно и чуть обжигающе, что-то фруктово-ягодное, лишь с лёгким огнём алкоголя. Может, напиться — это лучшее решение. Уже плевать и на телефон, и на детали этой реальности, на всё и всех.       Кроме одной детали. Одного, мать его, очень назойливого человека, чей образ — хуже дьявола в аду.       За соседнее место садится Петя. Волосы в этот раз у него короче обычного, рубашка чёрная и узкие джинсы, немного старомодно, странный вкус. Илья зачем-то ему улыбается и смотрит пристально, будто хочет в этот момент сожрать, раздавить.       — Извините, мы знакомы? — Гуменник спрашивает это совершенно спокойно и со смущением. Ему явно неловко и даже неуютно здесь.       Илья усмехается, обнажив свои зубы.       — О, ты даже не представляешь, насколько… — шипит Илья сквозь улыбку. Взгляд прожигает насквозь. Илья опустошает свой бокал, отставляет его куда-то в сторону. Движение, ещё одно, почти резкий выпад, как у хищника на охоте.       Малинин хватает Петю за ворот рубашки, заставляет приподняться со стула, тянет на себя.       — Почему это всегда ты? Почему?! — крик, оглушающий и совершенно разъярённый. Все люди поворачивают головы и смотрят. Гуменник пугается и пытается отстраниться, но почему-то не бьёт.       — Что такое, о чём вы, я не понимаю… — голос не дрожит. Этот низкий, уже раздражающий голос бьёт в голову, как пули. Илья только злится сильнее, даже не на Петю и не на себя, а сразу на весь мир, на всю Вселенную, каждую из них и на каждого Бога.       — Что в тебе такого особенного? Почему не могу от тебя отвязаться? За что мне это? Зачем? — и с каждым словом, с каждой фразой голос становится тише, слабеют руки. Илья отпускает, потому что Петю ударить никак нельзя, невозможно, не получается. Даже если видеть его уже не можешь, не хочешь никак, даже если эта реальность — чужая и всё забудется. Илья просто не может так поступить.       Петя очень испуганный, лицо побледневшее и зрачки расширились. Дыхание стало быстрее, сердце где-то там под рёбрами, наверное, бьётся как сумасшедшее. Но он не отходит, а только смотрит на Илью, изучает будто, даже хочет его понять.       У Ильи все пределы сломались, лимиты разрушились. Нужно всё вокруг изломать, истерзать, разрушить. Не только этот несчастный бар, а весь город, весь мир. Всё взорвать — и себя самого, и всех, всю эту Вселенную. Илья думает, что нужно глотку самому себе перегрызть и добраться в рай, туда, где Бог всю эту ловушку устроил. Вырвать бы ему внутренности за то, что он издевается. Илья злится, он очень яростный, ненормальный и обезумевший. Он хватает с барной стойки какой-то пустой стакан, разбивает его со звоном, ранится осколками, кричит и беснуется…       Но рука Пети падает Илье на плечо. И кажется, что мир в этот момент резко останавливается. Не меняется, нет, а замедляется будто бы, потому что Илья задерживает дыхание и ненадолго будто лишается необходимости дышать.       — У вас что-то случилось? Могу я помочь? — у Пети как всегда очень доброе выражение лица, такое человечно-нечеловеческое, ангельское, смиренное. Илье очень хочется эту красивую мордашку поломать на части, но что-то всё ещё сдерживает.       А ещё Илья думает, что убить Петю — это единственный вариант для того, чтобы выбраться из этой петли. Вообще в голове теперь только варианта два — или себя самого в петлю, или Петю. Смешно.       Илья хватает с пола осколок бокала, руку ранит до крови. Поворачивается, смотрит на Петю с вызовом, прислоняет стекло к его острому кадыку. Кровь красная и внезапно теплее, чем Илья ожидал, но для чужой смерти этого недостаточно, входит неглубоко. В голове снова грохочет знакомый треск и стены бара начинают вращаться. Илью снова затягивает в воронку небытия. 00.17.41       Илья просыпается в своей кровати. Болезненно знакомая спальня, тот же интерьер, всё кажется привычным. Голова снова ясная, никакого алкоголя нет, только мутное воспоминание о нём, лёгкий привкус металла во рту. Кажется, что ещё утро, дома тихо и очень светло.       Малинин снова ищет отличия, а потом понимает — на стенах больше нет фотографий, нет ничего о коньках, о прыжках, о сражениях. Всё осталось где-то вдали, вдалеке, а здесь — ничего больше о прежних реальностях. Поиск своего имени в строке поиска не даёт результата. Ни статей, ни Википедии, только соц. сети случайных людей. Илья не сразу понимает, что здесь не так и в чём основная проблема.       Кажется, будто он пережил уже несколько сотен снов и все они смешались между собой. Полный хаос в голове. Илью почему-то немного тошнит, когда он пытается вспомнить что-то конкретное.       Реальность, где он неизвестен, где он не знаменит. Никакого фигурного катания, никаких титулов. И Пети тоже нет. Вместо них двоих на Олимпиаде в этом году какие-то другие, неизвестные лица.       Илья думает об эффекте бабочки и мысленно хочет понять, какая деталь, чьё решение к такой реальности привело. Но ответа нет и, похоже, не будет.       Малинин спускается со второго этажа. Разговор с мамой ощущается, как нож, крутящийся прямо в сердце. Больно, но как же сильно этого не хватало, как же было необходимо. Обычные будни. Хорошие дни. Ничего плохого и ничего особенного.       — Мам, у меня глупый вопрос, но… Если бы ты попала, скажем, во временную петлю или что-то похожее, как бы ты выбралась?       Татьяна улыбается, задумывается очень искренне. Она привыкла, Илья ведь любопытный и смешной, он любит задавать подобные вопросы.       — Даже не знаю, наверное, я бы просто доверилась событиям? Попыталась бы понять причину того, почему попала в эту петлю, понять, что Бог пытается мне этим сказать. Или не Бог, а тот, кто это устроил. Не знаю… просто жила бы?       Илья слушает, кивает, старается зацепиться за эти слова. Нет больше сил пытаться удержаться в реальности, переживаний об этом тоже нет. Сменится — хорошо, а если нет — то уже плевать. Илья устал чудовищно.       Он смиряется, успокаивается, учится снова существовать. Время снова становится ощутимым, немного медленным. Илья пытается жить. Снова встроиться в тот мир, куда провалился на этот раз. Пети нет — и, может быть, это хорошо.       Здесь всё абсолютно такое же, как в первых мирах. Илья — просто обычный студент с факультета журналистики. Ему нравятся модные журналы, показы, дизайн. Рюкзак за плечами, тетради с конспектами, пары, друзья. Очень плавно, с большой осторожностью приходится встроиться в эту новую жизнь.       День, ещё один, а затем недели и даже месяцы. Илье даже начинает нравиться. Если много не думать, если не вспоминать, то такая реальность даже очень хорошая. Её приятно попробовать, ведь Илья так ещё не жил. Никаких тренировок до бесконечности, никакой агонии, гонки за медалью, мысленного каната в руках.       Илья учится, получает оценки, выходит всё хорошо.       Но иногда бывает очень больно. Особенно когда на глаза попадается что-то о фигурном катании. Илья избегает любых подробностей, но убежать от этого полностью всё равно никогда не выйдет. Мозг даже помнит, как делать прыжки и как выполнить сальто назад — пару раз вполне получается повторить на полу.       Илья помнит, кем он не стал, помнит, что этот мир — чужой. Как простить себе тех, кем стать не смог? Все те роли, что стали отвергнутыми, пути, что прожглись, пропали, были упущены. Одно решение — и меняется всё. Илья видел так много дорог и так много собственных судеб. Больше не выходит понять, какая из всех этих Вселенных была самой правильной.       Но более отвратительно, что дни всё идут, идут, прыжков больше нет, ничего нет, совсем ничего необычного. Никаких искр и блеска звёзд в глазах, черноты, треска и вращающегося неба. Всё хорошее остаётся здесь, самое правильное — и теперь это пугает больше всего. Каждый день Илья ловит себя на одних и тех же мыслях, каждый день ищет в реальности какой-то подвох. Много думает о том, что всё это — лишь продолжение старой ловушки, капкан, который в любую секунду захлопнется вновь. Но ничего не происходит, совсем ничего.       Реальность длится и дни летят.       Полгода.       Год.       Илья погружается в студенческую повседневность. Учится играть на гитаре, продолжает учить французский язык, который когда-то бросил, наполняет свою жизнь старыми увлечениями, на которые прежде совсем не хватало времени.       — У тебя хорошо получается, — хриплый голос преподавательницы. Малинин посещает дополнительные курсы живописи в своём университете, ему нравится оставаться в художественной студии до позднего вечера и часами выводить что-то на холсте. Иногда он рисует абстрактные сюжеты прошлого — темноту и сияние звёзд, которые будто бы видел когда-то. Мастихин в руке и мазки краски.       Второй год такой же, как первый, только прошлая жизнь теперь кажется сном, а эта реальность — истинной. Илья почти забывает о том, что значит стоять на пьедестале Олимпиады. Или убеждает себя, что забыл.       По ночам он часто просыпается в страхе, находит себя в слезах. Ему снится лёд, холод и острота лезвий, снятся падения. В своих снах Илья бесконечно кружится в полузабытых прыжках и слышит чьи-то голоса. Низкий голос и русская речь, незнакомые облики, улыбки, паузы. Поцелуи, мурашки по коже. Каждое утро Илья просыпается самым обычным американским студентом и делает вид, что другой жизни никогда не существовало.       Жизнь обрастает новыми связями, потерями, деталями и мелочами. Илья находит себе девушку — красивую, очень милую, нежную с виду. Чёрные волосы, умные глаза, лёгкая строгость в облике. Илье нравится рассказывать ей о теории множественных Вселенных и часами читать вслух учебник по физике.       Кажется, что всё это — уже навсегда, насовсем, до самой смерти. Обычная жизнь, тоже по-своему хорошая, с маленькими моментами счастья, без приключений. Илье начинает нравиться, он расслабляется, он просто живёт. Вдох, выдох, густые небеса.       Иногда Илье всё ещё нравится вспоминать, как звучали камешки, бьющиеся по водной глади, которые в одной из реальности Петя кидал. Вспоминать, как он пах — что-то хвойное и простое, помнить, как светились его глаза и как он улыбался. Попытки Петю найти бесполезны, остались только воспоминания.       На третий год Илья заканчивает университет, напивается на своём выпускном и часами рассказывает какому-то безымянному другу про технику выполнения четверного акселя. Друг в ответ только смеётся, понимает плохо.       — Раньше у меня ещё получалось прыгать сальто назад. Не уверен, что сейчас смогу, — задумчивые протяжные слоги и слегка пьяный взгляд. Илья много улыбается, очень сияет, танцует в толпе.       А глаза продолжают искать знакомый образ среди людей.       Со временем Илья решается на нечто совершенно новое. Он садится за свой ноутбук и несколько долгих часов тратит на то, чтобы написать текст. Первые фразы выходят немного кривыми, сюжет слабоват и банален, но Илье нравится это писать. Он продолжает сочинять и фантазировать, он пишет книгу. Простую историю о мальчике, потерявшемся во времени и пространстве. Свою собственную травму — обернуть в историю, свою боль отдать персонажу.       Перед началом книги Илья добавляет тихое и лживое предупреждение:       «Все персонажи и события, описанные в этой книге, вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или умершими — являются случайными».       Книгу позже выходит издать. Она расходится небольшим тиражом и побеждает на каком-то местном конкурсе молодых писателей. Илья писателем себя не считает, он вообще уже не считает себя никем — ни фигуристом, ни журналистом, дизайнером, человеком. Но от написанных строчек становится чуточку легче.       Спустя время на книжном фестивале Илья представляет свою книгу. Подписывает титульные страницы людям, выводит красивые надписи, пожелания, улыбается бесконечно и с огромной теплотой.       Какой-то парень подходит к стойке, рассматривает выложенные стопками книги, скользит длинными пальцами по глянцевым обложкам. Улыбка у него очень мягкая, а движения плавные, будто почти кошачьи. Но одновременно — немного скованный, неловкий, он мало говорит и не задаёт вопросов, только покупает один экземпляр себе и встаёт в очередь за автографом автора.       Когда Илья замечает его, то дышать очень больно, в груди что-то горит. Очень мучительно, просто космически, такое никаким временем из себя не высечь, чужой образ забыть ведь не вышло вовсе. Илья смотрит, моргает, хватает книгу из чужих рук.       Дрожащей рукой сжимая маркер, Илья выводит рядом с названием надпись:       «Будь счастлив, Петя, даже если в этой версии реальности мы больше с тобой не встретимся».       Парень смотрит в книгу, читает строчки, поправляет свои длинные волосы. Улыбка, улыбка, этот знакомый взгляд. Илье кажется, что реальность начинает вокруг мутнеть — мир размывается, плавится, весь плывёт. На секунду становится страшно, но ничего — это всего лишь слёзы. Малинин быстро и незаметно смахивает их тыльной стороной своей ладони.       — А откуда вы знаете моё имя? Я ведь его вам не говорил… — этот низкий голос режет и бьёт.       Илья улыбается.       И реальность внезапно меняется снова. ?.? 2.22       В нос бьёт запах ладана. Илья немного морщится и медленно осознаёт, что находится в католической церкви. Солнечный свет пробивается через цветные витражи, окрашивая пол и стены в персиково-розовые оттенки. Вокруг люди, душно и хочется воздуха.       Илья редко бывает в церкви. В его семье верят в Бога, но не настолько, чтобы посещать храм каждое воскресенье. Он всегда выбирал лишь носить трогательный крестик на своей груди, но никогда не причащаться, не стоять с скорбным выражением лица, не давать молитвам слетать со своих губ.       Илья смотрит, как люди выстраиваются в очередь, чтобы вкусить кровь и плоть Христа, как приклоняют одно колено перед алтарём. Это кажется немного странным, очень незнакомым — чужое таинство, сокровенность странных обычаев, в которых Илья разбирается мало. Он только отходит немного в сторону, ближе к стенам и выходу.       Сердце очень спокойное, хотя испугаться стоило бы. Илья уже не находит в себе сил на то, чтобы удивляться. Прошлая жизнь растворилась, исчезла полностью, просочилась сухим песком воспоминаний сквозь пальцы. Три года — таких простых, счастливых и обыденных, остались позади. Немного больно и как-то светло одновременно.       Илья больше не злится, не ощущает горечи. Он вдыхает поглубже воздух и на пару секунд прикрывает глаза, пока под рёбрами созревает странное, новое чувство — очень нежное и хорошее. Может быть, лишь сейчас Илья принимает случившееся, как часть своего пути, как судьбу, с которой сойти не получится. Принимает — и благодарит.       — Вы не причащаетесь? Я раньше не видел вас здесь, — знакомый голос, но уже почти не удивляет. Илья только улыбается, увидев мучительно родной облик. Петя стоит напротив — в белом стихаре, волосы собраны в низкий хвост, взгляд пристальный и чуть полон смущения. Илье нравится видеть его таким, нравится снова быть рядом. Голова больше не кружится, а тело не бьётся во внутренней дрожи и ожидании нового прыжка через Вселенные.       Илья кивает. Он не понимает, что такое причастие, и не знает, почему это так важно для всех этих людей в церкви. Он думает о том, как хотел бы вернуться — туда, в далёкую, тусклую реальность, где Петя был фигуристом, где самой главной проблемой было восьмое место и проваленные прыжки. Илья думает, что хотел бы вновь оказаться там, откуда всё началось — и просто взять Петю за руку.       — Вы верите в теорию о параллельных Вселенных?.. — Илья спрашивает и смотрит в родные глаза. Петя улыбается.       Реальность меняется плавно и медленно. 00.00.00       Илья открывает глаза. В первые секунды вокруг ещё мерещится аромат ладана. Крохотные мгновения, в которые почти выходит ощутить, как одна Вселенная постепенно перетекает в другую, как душа снова кружится где-то в звездных созвездиях.       Но потом реальность вновь становится очень стабильной. Стены выравниваются, искры тускнеют, голова больше не кружится. Илья видит перед собой знакомый коридор — яркое освещение бьет по глазам, череда немых дверей кажется чуть пугающей. Илья не верит увиденному, не верит — стоит на месте, моргает, протирает больные глаза. Всё кажется сном или новой издёвкой.       Мир складывается и переворачивается, всё уроборосом складывается в ровный, идеальный круг. Илья снова в той реальности под цифрой ноль, снова в самом начале.       Сперва кажется, что это вовсе не так. Взгляд остро ищет отличия, все воспоминания кажутся очень туманными. Илья помнит это место, помнит дизайн этих стен, эти двери повсюду. Всё ощущается очень чужим и очень, очень знакомым.              Ноги сами разворачиваются и делают шаги. Илья мыслит плохо и как-то спутанно. Он ощущает себя другим человеком. Сердце очень смиренное, бьётся ровно, сталь в груди. Губы почему-то искривляются в улыбке. Илья разворачивается, чтобы вернуться назад, снова коснуться ручки чужой двери, постучать в знакомый номер.              Петя открывает и удивляется.              — Ты чего? Ты же только ушёл. Забыл что-то?              Илья знал, что реакция будет такой. Он подходит немного ближе, чтобы взглянуть в чужие глаза вновь, провести по щеке ладонью, плавно обнять и уронить тяжёлую голову Пете на плечо. Долгое объятие, совсем потерянное и немного странное, потому что в первые секунды Гуменник не обнимает в ответ, не движется. Он замирает на одном месте, ничего не понимая, пока тёплая рука Ильи мягко поднимается по позвоночнику вверх и касается задней стороны шеи и волос.              — Всё хорошо? — аккуратный вопрос, но уже почти без волнения. Петя спрашивает, обнимая в ответ с тихой, пронзительной осторожностью.              Илья улыбается со спокойствием. Он слышал этот вопрос уже в сотнях Вселенных — точно не вспомнить, не пересчитать. Но сейчас всё иначе, изменилась уже не реальность вокруг — изменился он сам. Мир ощущается чуть другим, Илья смотрит иначе, будто движется даже по-другому, немного увереннее. Он отстраняется в сторону, чтобы посмотреть на Петю вновь. Его лицо в сотнях Вселенных, но этот взгляд — один и тот же, чувства те же. Илье кажется, что он знает Петю, понимает Петю до глубины, до дна — он уже выучен, он в памяти стал немым образом, якорем и покоем, но одновременно — Илья смотрит и думает о том, как Петя ещё незнаком, какой он другой, чужой и свой сейчас. Как много ещё хочется в нём понять, узнать его, быть с ним, даже если ненадолго, даже если всё глупо получится и не навсегда.              — Я напишу тебе, когда самолёт приземлится, хорошо? — Илья говорит и смотрит с бешеной чуткостью, изучает, пытаясь понять реакцию. Это для Ильи мир превратился в калейдоскоп из осколков и образов, это для него Петя — это сотня или может быть, тысяча влюблённостей, слов и прикосновений. Для Гуменника же, кажется, прошла лишь пара минут — Олимпиада только закончилась, февраль медленно катится, самолёты готовы лететь.              Пете кажется всё немного странным, он чувствует, что-то не так, что-то изменилось сейчас, так внезапно и резко. Илья смотрит немного иначе — без жёсткости, без холода в глазах и жажды отстранения. Глаза ищут подвох, пальцы выводят неловкие прикосновения по щеке, по прядкам волос — в Илье что-то не так, но и в то же время — это всё ещё тот Илья, тот, который оставляет укусы на коже и впечатывается своим сияющим образом в сердце, шрамом по поверхности.              Илья думает о том, что переписки, наверное, будут странными, но ещё он помнит о том, что где-то там, в нескольких версиях реальности у них всё получилось, всё было хорошо и наполнено нежностью. А значит, может быть, здесь получится тоже.       — Не дай мне тебя потерять, — Илья говорит, фраза странная, больная и прожигающая. А на губах всё ещё остаётся улыбка. — Не в этой реальности. У тебя ведь другой нет, да и у меня, может, тоже не будет больше. Только эта Вселенная для нас двоих. Понимаешь?       Петя не понимает, он уже окончательно, совершенно запутался. Только кивает, мысленно пытаясь распутать чужие слова и фразы.       Илье кажется, что надеяться на то, что в другой реальности всё сложится лучше — глупо. Он видел все эти реальности, все миры — и всё было совершенно по-разному. Где-то сломано и болезненно, где-то очень любяще, будто правильно. Всё зависело от решений, от действий, от выборов. Второй жизни, попытки — не будет больше.       Илья думает о том, как много всего упустил здесь, в этой реальности, как много всего не понимал, ошибался, боялся сказать людям «нет», быть плохим, недостаточным. На льду рисковать — легко, а в жизни себя вечно хотелось спрятать и защитить, быть для всех очень светлым и исключительно правильным. Теперь он думает о том, что нужно от некоторых людей в своей жизни отказаться — от менеджера, от лишних съемок, от бега впустую и шума чужих голосов. Сердце стало более громким — и слушать его теперь легче.       Пете кажется, что Илья немного сошёл с ума, у него взгляд чуть безумный, в чёрных зрачках будто звёзды сияют и отражаются. Петя смотрит и понимает, что это просто иллюзия. Он прикасается к Илье снова, не говорит уже ничего, не вслух, просто целует в лоб, как-то с мягкостью, с нежностью. Это будто бы неуместно, но ещё очень нежно и уважительно, с тонкостью, очень и очень бережно.       Через пару месяцев Илья чувствует себе лучше. Он выстраивает заново свою жизнь, по лекалам, которые помнил. Решает взять перерыв, отдохнуть от льда, выдохнуть. Воспоминания становятся очень мутными и шторм былых жизней с каждым днём забывается, всё стихает внутри, ничего больше не ломается. Илья решает больше учить французский язык, чаще снимать самого себя на камеру, посещать модные показы, наполнять жизнь новыми деталями. Оставаться открытым и очень любящим.       Переписка с невозможным человеком становится в телефоне нежным и трогательным осколком. Илья учится быть аккуратным и позволить себе влюбиться — медленно, постепенно, так, чтобы не сразу огнём до удушения, не в самое пламя сразу же. Чувства к Пете становятся мягче и глубже. Он всё ещё здесь, рядом, прямо в сердце — немного, легко, но порой этого достаточно.       — Ты веришь в параллельные Вселенные? — новый вопрос в интервью, от которого Илья мягко улыбается. Нога на ногу, взгляд на мужчину перед собой, слова в голове больше не путаются.              — За каждым принятым вами решением стоит другое решение, которое вы могли бы принять. Даже в случае с Олимпиадой существует реальность, в которой я выполнил каждый прыжок в той программе и стал олимпийским чемпионом. Есть также реальность, в которой я даже не попал на Олимпиаду. Это просто бесконечное множество других реальностей. И это показывает, насколько вам повезло оказаться там, где вы сейчас.       Илья плохо помнит, как это — быть сразу во всех версиях этой Вселенной, разорваться на части и совершать прыжки из одной черноты в другую. Он помнит Петю в ковбойской шляпе, аромат ладана, мягкость рук, полупустую студию где-то в Питере и свой образ в жёлтой футбольной форме. Помнит, но с каждым днём лишь сильнее влюбляется в эту Вселенную, в этот мир и в каждый свой выбор.       Иногда Илья всё ещё ищет блеск звёзд в этой реальности. Иногда — на секунды — кажется, что слышен знакомый треск. В снах порой всё ещё мерцают сотни полузабытых Вселенных.