Паутина

Кеманкеш вошел в покои с такой тяжестью на сердце, будто за этой дверью его ожидала не брачная ночь, а безмолвный приговор всей его прежней жизни. Дверь за спиной тихо закрылась. Звук был почти незаметным, но в этой комнате он отозвался громче удара боевого барабана. Свечи горели приглушенно, огонь на фитилях дрожал, мягко касаясь золотистым светом тяжелых занавесей, низкого столика с фруктами и кувшина с вином. В камине тлели угли, иногда вспыхивая тонкими языками пламени, словно сама ночь затаила дыхание и смотрела, как два человека переступают черту, которую долгие годы обходили стороной. Перед ним стояла неподвижная женщина спиной к двери. Тонкая свадебная вуаль покрывала ее с головы до самого пола, скрывая лицо, волосы, плечи и изгибы фигуры. При таком свете невозможно было сразу понять, кто эта загадочная незнакомка, которую воля падишаха сделала его женой. Он видел лишь силуэт: стройную спину, темные волосы под тканью, гордую осанку женщины, которую даже неизвестность не смогла заставить согнуться. Кеманкеш сделал шаг, потом еще один. В груди стало пусто и больно. Он шел к женщине, которую должен был назвать супругой, но сердце его осталось там, где ему никогда не было позволено быть. У той, чье имя он не смел произносить иначе, чем с почтением. У той, ради которой ложь в отчетах казалась меньшим грехом, чем предательство ее доверия. И вдруг воздух изменился: он отчетливо услышал тонкий запах жасмина. Именно этот аромат он никогда ни с чем не спутает. Кеманкеш остановился так резко, словно прямо перед ним ударила молния. Сначала ему показалось, что разум сыграл с ним злую шутку. Что тревога, усталость и ожидание решили добить его самым жестоким способом. Таких совпадений не бывает. Жасмин мог быть у любой женщины. В покоях могли зажечь благовония. Слуги могли по ошибке принести тот аромат, который он годами узнавал среди сотен других. Но сердце уже знало ответ раньше разума. Он сделал еще один шаг и теперь он смог разглядеть больше: ее осанка, хрупкие плечи, стройная талия и манящие бедра, а черные, как смоль, длинные волосы падали до низа поясницы. И та самая неподвижность, в которой было больше власти, чем в крике любого мужчины при дворе. Камень, который все это время давил ему на грудь, вдруг сорвался вниз. Вместе с ним рухнули страх, отчаяние, мысль о чужой женщине и о том, что этой ночью он окончательно предаст самого себя. Но на место тяжести пришел новый ужас — почти священный, почти невозможный. Перед ним стояла она — его султанша. Его запретная молитва. Женщина, ради которой он годами учился молчать. — Султанша… —Слово сорвалось с губ само достаточно тихо, лишь бы вспугнуть свои догадки и увидеть под тонкой тканью черты ее лица. Кесем словно ударило током, но снаружи она не подала виду и сначала даже не шелохнулась. Ей нужно было было осознать, что это не послышалось. Она не поверила своим ушам. Этот голос не мог прозвучать за ее спиной. Не мог войти через дверь, которую она ждала со страхом. Не мог принадлежать мужчине, выбранному ей в мужья, потому что если это был он, то весь сегодняшний ужас вдруг приобретал совсем иной смысл. Она медленно обернулась. Ткань вуали все еще скрывала ее лицо, но Кеманкеш увидел ее большие синие глаза, вокруг которых была черная сурьма. Полные такого потрясения, что в них на мгновение не осталось ни власти, ни гнева, ни привычной ледяной выдержки Валиде Султан. Они молчали и просто смотрели друг на друга, словно стоило кому-то из них вдохнуть слишком глубоко — и эта ночь рассыпалась бы пеплом, оказалась сном, видением, милостью уставшего сердца. Кеманкеш медленно поднял руки к тонкой ткани и осторожно стянул с нее свадебную вуаль. Ткань соскользнула с темных волос, прошелестела по плечам и упала к ее ногам легким облаком. И только теперь он увидел ее полностью. Перед ним стояла не Валиде Султан в тяжелой короне, не правительница гарема в пышном платье с жестким корсетом, не мать падишаха с высокой прической и взглядом, от которого визири менялись в лице, а перед ним стояла женщина. С распущенными волосами, которые темными волнами спадали на плечи и спину. С глазами, подведенными сурьмой. С открытой шеей и , обычно скрытой драгоценностями и тяжелыми тканями. С хрупкими ключицами и с мягкими линиями тела под роскошным свадебным платьем, которое оказалось слишком живым, слишком женственным, слишком опасным для человека, годами убеждавшего себя, что умеет смотреть на нее только как на свою госпожу. Красота Кесем никогда не была для него тайной, но раньше эта грация всегда стояла далеко, за титулом, за властью, за запретом, за страхом смертного греха перед законом и падишахом. Сегодня она стояла прямо перед ним. Величие не исчезло, оно лишь стало ближе к коже: теплее, опаснее, невыносимее. Кеманкеш почувствовал, как в груди разгорается огонь, и на мгновение опустил взгляд, боясь, что глаза выдадут его раньше, чем он успеет вновь стать собой. Она была желанна настолько, что сама мысль об этом казалась почти преступлением, несмотря на совершенный никах. Кесем заметила его смятение, такое было сложно не заметить, да и в принципе от нее редко что-то ускользало. Но в этот раз она не сделала замечания. Потому что сама впервые смотрела на него не как прежде. Перед ней стоял не Великий визирь в жестком облачении службы, не воин, принесший тревожный доклад и даже не человек с печатями, бумагами и тяжелой поступью государственных дел. Сегодня он тоже предстал перед ней другим. Праздничная одежда сидела на нем легче обычной, не скрывая ширину плеч и силу тела, привыкшего к войне, седлу и оружию. Без привычных знаков должности он казался не менее величественным, но гораздо более живым. Не только защитником. Не только союзником. Тонкая праздничная ткань прекрасно подчеркивала его сильные рельефные мышцы, которые тоже заставили взбудоражиться воображение госпожи. Эта мысль заставила сердце Кесем сбиться с привычного ритма. Несколько мгновений они смотрели друг на друга так, словно впервые увидели не титулы, а людей, которые долгие годы прятались под ними. В комнате было слишком много тепла, света от свечей, и запахи жасмина и вина. Слишком много того, чему раньше не находилось места между докладами, дворцовыми интригами и осторожными взглядами. Но Кесем первой собрала себя по частям. И первое, что вышло из ее уст, оказалось вовсе не признанием и здесь она решила не сокрушаться на чувства раньше времени. — Он не просто все знал… — Голос был тихим, но в нем снова проступила сталь. Кеманкеш поднял на нее взгляд. Кесем смотрела на него уже иначе. Потрясение еще оставалось живым в глазах, но разум Валиде Султан, переживший столько бурь, уже вцепился за привычную тактику: рационализируй ситуацию. — Мы стали в его плане точно такими же куклами, как Саадеддин-эфенди. Кеманкеш медленно выдохнул. В этой фразе было все, не только облегчение от встречи и осознание хитрости Мурада, но и их обычная, почти спасительная привычка — разбирать любую боль как государственное дело, чтобы не дать сердцу говорить первым. — Повелитель дал знаки каждому из нас. — произнес он. — Воспользовался улемом, чтобы показать, что он в этой стране способен управлять даже потоком преступлений и лоббировал закон, благодаря которому состоялся никах. Эфенди оказался у него на крючке, словно рыба на удочке. Это единственная причина, по которой настолько серьезный закон так быстро и тихо смогли выпустить. Вам он мстит из чувства обиды и желания доказать свою самостоятельность. А что же касается меня… за то, что я выбрал вас. Кесем усмехнулась, но смешок прозвучал достаточно горько. Сейчас они оба осознавали насколько ситуация ироничная и досадная в одно и то же время. — Говори, — резко сказала она. — Я вижу, ты согласен. — Он ударил не саблей, султанша. — Кеманкеш смотрел ей прямо в глаза. — Он ударил вашим же оружием. — Кесем чуть прищурилась. — Осторожнее, паша. Этой ночью я и так слишком много терплю правды. В прежней жизни он бы поклонился и замолчал, но сегодня она осталась за дверью и Кесем придется теперь научится не приказывать своему верному слуге, а стать верной женой и советницей для мужа, при чем, обладающего довольно серьезной должностью. — Тогда позвольте мне сказать еще одну. — Одну? — Заинтригованно спросила Кесем. — Пока что одну. — Саркастично ответил Кеманкеш. Султанша впервые за эту ночь едва заметно улыбнулась краешком губ и по ней считывалось, что она располагает к юмору от него. — Говори. — Если он дошел до такого плана, значит, подозревал нас давно. Кесем опустила взгляд на вуаль, лежащую у ее ног и снова невольно окинула взглядом мускулистое тело Мустафы. — Когда? — Что именно? — Когда он понял? Этот вопрос повис между ними так же тяжело, как недавно висело ожидание чужого мужчины. Они стояли в покоях Великого Визиря, которое готовили к брачной ночи и где, казалось бы, должны были говорить о совсем другом. Но оба словно ухватились за расследование, как за привычную опору. Пока они рассуждали, искали причины и расставляли события по местам, между ними оставалось безопасное и привычное пространство. Они еще могли быть Кесем Султан и Кеманкешем-пашой. Союзниками, людьми дела, а не мужем и женой, которые впервые остались за закрытой дверью. — Думаю, что первыми червяками сомнений стали мои отчеты еще в должности кетхюды, — произнес Кеманкеш после паузы. Кесем подняла бровь и улыбнулась. — Действительно, паша, специально не придумаешь написать о том, что я только езжу в вакф и занимаюсь гаремом, но ты как всегда, умеешь удивлять нестандартными решениями. — Кесем решила его подколоть, но не от злости, а от осознания насколько глупые ошибки могут перечеркнуть огромную политическую работу, которая по точности была сравнима с ювелирной. Кеманкеш чуть склонил голову, принимая удар, но все еще не скрывая улыбку с лица, которая была на нем с одной стороны от досады, а с другой, эта ошибка стоила ему не казни или потери должности, а брака с женщиной, на которую ему раньше было нельзя даже неправильно смотреть. — Слишком наивными, — добавила она. На этот раз Кеманкеш невольно усмехнулся. — Теперь вы щадите меня? — Я всегда находила тебе больше оправданий, чем следовало. И оба замолчали, потому что в этой фразе не было упрека, как могло бы показаться сначала. Кеманкеш первым отвел взгляд, но теперь уже не из страха, а чтобы дать ей возможность не сожалеть о сказанном. — Для человека, которого приставили следить за вами, мои отчеты действительно выглядели глупо. — Не глупо, — возразила Кесем. — Подозрительно. Глупым Мурад тебя никогда не считал. А значит, если ты писал, что Валиде ничем тайным не занимается, он должен был выбрать одно из двух зол: либо ты ослеп, либо решил ослепить его. — И он выбрал второе. — Ты действительно думал, что ему покажется правдоподобным, будто я целыми днями перебираю четки, раздаю милостыню и занимаюсь цветами в саду? —Кеманкеш чуть повернул к ней голову. — В мою защиту должен сказать, что вы иногда еще кормили птиц. Кесем посмотрела на него с таким выражением, будто перед ней стоял не великий воин, а провинившийся мальчишка. — Между двумя заговорами. На губах Кеманкеша появилась улыбка, Кесем тоже не удержалась. Смех вышел короткий, почти нервный, но он прозвучал в комнате так неожиданно, что оба на мгновение растерялись. Казалось странным смеяться здесь, в первую ночь после наказания, под тяжестью нового закона, под взглядом невидимого Мурада, который все продумал раньше них. Но именно поэтому смех оказался необходимым. Он немного разжал тугой узел в груди. Следом Кеманкеш мягко указал на место у камина. — Давайте присядем, султанша, эта ночь уже отняла у вас слишком много сил. Кесем хотела возразить по своей старой привычке, гордость и манеры не позволяли. Скорее всего, ей двигало еще и желание доказать самой себе, что никакая ночь не способна выбить ее из седла. Но тело предательски напомнило ей обо всем пережитом. Ноги действительно стали ватными. Сердце еще не успело вернуться к обычному ритму. Слишком много потрясений за один вечер даже для женщины, которая привыкла выдерживать судьбу с высоко поднятой головой. Она молча прошла к камину и опустилась на мягкое сиденье рядом с низким столиком. Кеманкеш сел напротив, соблюдая расстояние, которое уже стало странным в этих покоях, но все еще казалось им обоим необходимым. На столике лежали фрукты, сладости и стоял тонкий кувшин с вином. Кеманкеш взял в руки сосуд с пьянящим напитком. — Позволите? Кесем посмотрела на вино, потом на него. — Сегодня спрашиваешь разрешения даже у кувшина? — Сегодня я буду спрашивать его у всего, что касается вас. Эта фраза была произнесена спокойно, без намека на дерзость, но сердце Кесем снова сбилось. Она скрыла это, протянув кубок. — Наливай, паша. Кажется, ясный разум сегодня все равно никого не спас, а оставаться трезвой я не вижу никакого смысла, впервые спустя много лет. Кеманкеш наполнил два тонких кубка. Вино в них темнело рубиновым светом, словно в каждом отражалась маленькая рана этой ночи. Кесем сделала первый глоток. Напиток обжег горло и мягким теплом разошелся по груди. Второй глоток заставил пальцы перестать мерзнуть. Третий сделал эту невозможную ночь чуть менее похожей на казнь. — Отчеты могли вызвать подозрения, — произнесла она, возвращаясь к прежней мысли. — Но не могли привести его к Саадеддину. Одна твоя ошибка не может его вывести на преступления главного улема. — Кесем слегка наклонилась к нему и нахмурила брови, но не сердито, а от сосредоточенности на анализе ситуации. Кеманкеш кивнул. — Да. — Не могли вывести на книгу, на писаря и на нашу слежку за ним. Он опустил взгляд в кубок. И Кесем сразу заметила эту перемену. — Ты что-то вспомнил. Кеманкеш молчал несколько мгновений. — Силахтар. Имя прозвучало между ними как тяжелая монета, упавшая на каменный пол. Кесем медленно поставила кубок на стол. — Что Силахтар? — Однажды я сказал ему лишнее. В его голосе не было оправдания. Только сухое признание собственной ошибки. — Не все. Не суть дела. Но достаточно, чтобы он понял: мы нашли человека, связанного с тайными записями Саадеддина. — Писаря? — Да. Кесем сжала пальцы на кубке. Она никогда его не любила, а теперь еще и убедилась, что для Кеманкеша он перестал быть другом именно в тот момент, когда их перевели на службу во дворец из корпуса янычар. — Значит, он решил выслужиться перед повелителем. — Он принес ему нить... — А Мурад потянул за нее. Кесем говорила все быстрее, словно перед ней на столе снова лежали бумаги, и она видела, как из разрозненных строк складывается план. — Отчеты заставили его усомниться в тебе. Слухи — смотреть внимательнее на нас. Силахтар дал ему направление. После этого нанятые люди Мурада могли уже сами выйти на свидетелей, на книгу Саадеддина, и на все, чем мы занимались. Кеманкеш кивнул. — Повелитель не стал бы действовать, не убедившись. — Конечно не стал бы, он сын своей матери. — Фраза вырвалась с горькой гордостью. Кесем тут же поняла это и усмехнулась сама себе. — Какая ирония. Я всю жизнь учила его смотреть глубже, чем ему показывают, а теперь сама попалась на этом. Кеманкеш сделал глоток вина. — Это не ваша ошибка. — Не защищай меня. — Вы можете гордится тем, что ваш сын-повелитель внимает все ваши советы, даже если сердится на вас. На пару мгновений ей даже стало приятно. У Кеманкеша всегда получалось подметить важные вещи, которые становились поддержкой для султанши. Но вскоре она увидела, что он все еще задумчив. — Больно? — Простите? — Не сразу понял вопрос Мустафая — Силахтар. Кеманкеш усмехнулся, но без веселья. — Больно было бы, если бы я считал это дружбой. Теперь… неприятно, что я сам дал ему повод. Кесем мягче посмотрела на него. — Не будь слишком суров к себе и не казни сам себя за это. — В этот момент Кесем положила ему руку на плечо в попытке поддержать визиря. — Люди вроде Силахтара не ждут повода. Они ищут лестницу. — И он нашел ее. — Да, но поднялся по ней туда, где его уже ждал Мурад, а мой сын не любит людей, которые слишком быстро бегут с чужими тайнами в руках, продолжает брать пример с меня. — Значит, Силахтар тоже стал частью плана. — Все стали. Кесем снова подняла кубок. — Даже мы. Они выпили. Потом еще. Следом они начали опустошать второй кувшин, который уже не разряжал обстановку, а делал их тела и языки непослушными. Но им сегодня это было нужно, чтобы встать с новыми силами в будущее и сбросить с себя оковы прошлого. Вино постепенно меняло ритм вечера. Разговор становился живее и менее осторожным. Язык иногда начинал двигаться раньше разума, и от этого в комнате появлялась странная легкость. — Значит, — сказала Кесем, уже чуть свободнее откинувшись на спинку, — мы с тобой далеко не одни, кому нужно было схватить за руку улема и при этом оставить его в живых... — Рассуждала Кесем уже просто для поддержания разговора, сейчас им точно не хотелось строить и продумывать планы. Кеманкеш посмотрел на нее поверх кубка. — Если это вам поднимет настроение, я думал, что умею писать правдоподобные отчеты. — Кесем рассмеялась, на этот раз громче. — Нет, Мустафа. Твои отчеты были так невинны, что ими можно было укрывать младенца в колыбели. Кеманкеш тоже усмехнулся. — А ваши тайные встречи были так тайны, что о них, вероятно, знала половина дворца. — Вторая половина просто не умела читать. Кеманкеш рассмеялся. Смех великого визиря в брачных покоях, рядом с женщиной, которую еще утром он считал недосягаемой, казался почти невозможным явлением. Но Кесем смотрела на него и вдруг ловила себя на мысли, что этот звук ей нравится. Что она хотела бы слышать его чаще. Что даже после страшного дня, после обиды на сына и унижения перед улемами, рядом с этим человеком в груди становилось не так тесно. Они продолжали говорить, казалось бы, обо всем на свете: вспоминали смешные истории, перемыли кости своим политическим недругам. — Я же тебе говорила, Махмуд-паша совсем не такой простой старик, каким кажется многим! — Пьяная султанша эмоционально доказывала ему свою правоту, при этом наклонилась ближе и рукой снова тронула его плечо, словно пытаясь взбодрить визиря. — Понимаешь: всем сначала кажется, что он просто однажды пошел по стопам отца в чиновники, по протоптанной тропинке, но ничего подобного! Именно это и делает его хитрее остальных! Он уже с детства знал что такое государственная служба, ему было откуда брать пример! Расслабленный Кеманкеш придержал ее в ответ и пьяной жестикуляцией сопровождал свои мысли. — Султанша, вы правы, эту деталь многие обесценивают, а не считают его преимуществом. Честно сказать, без ваших напутствий я бы тоже не придал этому такое значение. Но я вам таки скажу, что более молодые паши тоже не так просты, как кажутся: они лучше понимают как мыслит народ и легче находят грань, где можно переступить через мораль, а где нет. — Твоя правда, паша. — Легко обронила Кесем султан. В прежней жизни между ними стояли стены: титулы, слуги, сплетни и страх. Сегодня эти стены не рухнули сразу, но в них появились трещины. И через каждую трещину в комнату входило тепло. — Ты сам виноват, — сказала Кесем в разгар очередного спора. — Нельзя было так смотреть на меня при людях. Тишина наступила мгновенно. Кесем только потом поняла что сказала и осеклась. Кеманкеш тоже на пару мгновений протрезвел. Слово уже прозвучало. «Ты», но совсем другое, чем как в моменты обращения по имени и должности. Оно отличалось от  холодного обращения госпожи к слуге или снисходительное право Валиде, а как нечто гораздо более личное. Нечто, что сорвалось не из дворцового порядка, а из той части души, куда не имели доступа ни указы, ни печати, ни воля падишаха. Кесем медленно подняла на него глаза. Кеманкеш смотрел на нее неподвижно, но потом все же ответил: — А ты не должна была так тревожиться, когда меня ранили. Снова тишина. Теперь уже он перешел ту же черту. Не поцелуй, не объятие и даже не супружеское право. Простое «ты» оказалось самым дерзким из всего, что случилось между ними этой ночью. Титулы можно было вернуть утром. Одежды власти можно было снова надеть. На людях они опять могли стать Валиде Султан и великим визирем. Но это слово уже проникло туда, куда невозможно было отправить стражу. Кесем чуть прищурилась, пытаясь скрыть волнение. — Опасно ты осмелел, Мустафа. Его имя тоже прозвучало иначе, не случайно. Но он не испугался ее возражения, а лишь едва заметно улыбнулся. — Я боялся этой смелости слишком долго, чтобы себе сегодня отказать в ней. Кесем отвела взгляд к огню, но уголки ее губ дрогнули. — Боялся, но дождался подходящей ночи. — Я бы выбрал менее опасный путь. — Ты? — она посмотрела на него с насмешкой. — Человек, который годами писал падишаху лживые отчеты ради меня? — Вообще-то пару бокалов назад они были наивными, — поправил он с серьезным видом. Кесем снова рассмеялась. Вино, огонь и пережитая буря делали этот смех почти пьянящим. Она смеялась не как Валиде, чей каждый звук кто-то мог истолковать при дворе, не как мать падишаха, которой полагалось быть сдержанной, а как женщина, которой впервые за долгое время стало по-настоящему легко. Потом усталость накрыла ее внезапно. Сначала она лишь оперлась плечом о Кеманкеша. Потом, словно это было самым естественным движением в мире, ее спина легла ему на грудь. Кеманкеш больше не замирал от малейшего жеста султанши, дистанция между ними значительно сократилась, и вино здесь не при чем, поэтому он обнял ее одной рукой. Кесем почувствовала его руку на себе и не отстранилась, наоборот, чуть удобнее устроилась у него на груди, прикрыв глаза. Некоторое время они молчали, слушая потрескивание огня. Их дыхание постепенно становилось спокойнее, но в этой тишине было столько близости, что оба на мгновение словно отрезвели. — Как же хорошо, что нам больше не нужно прятать глаза, бояться любого лишнего движения и попыток избежать слухов.— Нарушил тишину Кеманкеш. — Ты прав. Теперь у нас много времени и есть возможность обсудить все, что мы посчитаем нужным. Кеманкеш опустил взгляд на ее волосы. — И возможность говорить без загадок. — Только не злоупотребляй этим, паша. Он мягко ответил: — Уже поздно, Кесем. Она не возразила. Снова наступила тишина. Но теперь в ней не было ни страха, ни неловкости. Только усталое тепло и странное осознание: эта ночь, начавшаяся наказанием, подарила им то, что они годами не смели даже назвать. Кесем потянулась за кубком, но передумала и снова откинулась на него. — Знаешь, что самое странное в этой ночи? — Боюсь, список слишком длинный. — Саркастично подметил Мустафа — Меня выдали замуж, отняли часть власти, заставили пережить никях, о котором я узнала позже улемов. — И это самое странное? — Нет, — она улыбнулась. — Самое странное то, что я впервые за долгое время отдыхаю. Кеманкеш тихо рассмеялся. — Это ты называешь отдыхом? — Кеманкеш немного наклонился к ней и губами он еле заметно касался макушки ее головы. — Конечно. Никто из детей не требует моего решения, внуки не устроили войну из-за сладостей, а дочери не пришли с обидой, которую нужно распутывать как государственный заговор. Никто из пашей не ждет, что я за одну ночь спасу казну, гарем и чью-нибудь глупую голову. — Тогда действительно я понимаю, почему ты сейчас отдыхаешь. — Именно! — Подтвердила эмоционально Кесем, получив заветные поддержку и понимание там, где никто не видел этой ноши на ее плечах. — Иногда мне кажется, если я закрою глаза хотя бы на одну ночь, утром кто-нибудь из моих горе-детей успеет объявить войну, жениться не на той, обидеть нужного человека и попросить меня все исправить. Кеманкеш рассмеялся, и от этого его грудь под ее спиной едва заметно дрогнула. Кесем это почувствовала и почему-то улыбнулась еще шире. — Ты смеешься, а я говорю правду. — Я не сомневаюсь. — Сомневаешься. — Нет. — Лжешь. — Прилизанно. Она снова рассмеялась. Кеманкеш смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах становилось столько мягкости, что если бы Кесем увидела это при полном свете, она, возможно, снова бы спряталась за возмущением. Но огонь был теплым, вино — крепким, а  ночь — слишком странной, чтобы требовать от себя прежней строгости. — Быть может, — тихо произнес он после паузы, — Аллах смилостивится, и тебе снова придется следить за маленькими детьми. Кесем замерла, не сразу поняв смысла его слов, но потом его мысль начала ее согревать и пугать одновременно. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него. В его лице не было грубого намека и мужской самоуверенности, а только тихая, почти невозможная мечта о жизни, в которой рядом с ней могут быть не только власть, заговоры и трон. Жизнь, где у них могло бы быть что-то свое, не связанное с династией Осман и не отравленное борьбой за престол. Общие дети. Мысль была безумной. Кесем усмехнулась, но в этой усмешке не было злости. — Ты стал опасно мечтательным после вина, Мустафа. — Я был таким и без вина. Просто долго молчал. На что она покачала головой. — Я уже не молодая хатун. Аллах вряд ли подарит мне такое чудо. Кеманкеш смотрел на нее долго. Потом тихо сказал: — Он уже подарил мне одно этой ночью. Кесем не нашла ответа, она просто снова легла спиной на его грудь, позволяя его руке оставаться там, где он сам так осторожно ее положил. Время шло незаметно. Огонь становился ниже. Вино в очередном кувшине заметно убавилось. Свечи догорали, и комната мягко плыла в золотистом полумраке. Наконец Кесем глубоко вдохнула. — Что-то мы уже засиделись. — Возможно. — Но хорошо, что завтра и послезавтра нам никуда не нужно. Кеманкеш усмехнулся. — Это звучит как милость, которую я еще не успел заслужить. — Не радуйся. Мурад наверняка придумал нам еще десяток испытаний. — Тогда нужно хотя бы встать, пока первое испытание не стало невозможным. Кесем попыталась подняться. Слишком резко. Вино мгновенно напомнило о себе. Комната качнулась, ковер под ногами словно решил уехать в сторону, и Кеманкеш тут же подхватил ее за руку. Но в следующее мгновение сам оказался не настолько устойчив, как подобало великому визирю Османской империи. Они замерли, держась друг за друга, потом Кесем первая звонко рассмеялась. Ей пришлось ухватиться за его плечо крепче. — Великий визирь не выдержал вина? — Великий визирь выдержал войны, заговоры и гнев падишаха, — ответил Кеманкеш, стараясь говорить серьезно. — Но твой смех оказался сильнее. — Как же хорош. — Я учился у лучшей. Она покачала головой, все еще смеясь. — Возраст не щадит никого. Двадцать лет назад я бы встала гораздо достойнее. Кеманкеш сделал вид, что удивился. — Подожди… так тебе не восемнадцать? И ты молчала об этом? — Дальше веселился Кеманкеш. Кесем резко подняла на него взгляд. В первый миг он почти поверил, что перегнул черту, но затем она усмехнулась с чертиками в глазах. — Пошляк. — Словно обрубила Кесем, что окончательно развеселило Кеманкеша. — Я всего лишь потрясен обманом. Надо было сказать правду до никаха. В  этот миг во всем дворце не было ничего ни величественного, ни страшного, ни политического. Только мужчина и женщина, слишком уставшие от собственной силы и впервые позволившие себе быть нелепыми. Потом смех постепенно стих. Они все еще стояли близко, слишком близко для прежней жизни. Его рука поддерживала ее за талию. Ее ладонь лежала на его плече. Вино шумело в крови, но мысли вдруг стали яснее, чем за весь вечер. Кеманкеш посмотрел на нее серьезно. — Кесем. Она подняла глаза. Его голос изменился. В нем больше не было ни шутки, ни легкости, ни пьяного смеха. — Я не стану требовать от тебя ничего, что не идет от твоего чистого сердца. — Мустафа бережно убрал выбившуюся прядь волос с ее лица за ухо. Кесем молчала и в ее груди что-то болезненно сжалось. Он продолжил: — Если повелитель решил наказать тебя этим браком, это не значит, что я стану частью твоего испытания. Эти слова коснулись ее глубже, чем любой комплимент. Он не говорил, что желает ее, хотя она видела это и не воспользовался правом мужа, потому что знал, что она не готова и он ей сделает больно. После всего, что случилось этой ночью, после никяха, совершенного без ее воли, после решения, принятого за ее спиной, это прозвучало почти невозможной милостью. Кесем смотрела на него долго. Потом сделала единственное, чего сама от себя не ожидала. Она прижалась к нему с благодарностью и нежностью, какую можно увидеть у хрупкой женщины в беззащитном положении. Мустафа обнял ее в ответ и еле заметно оставил очередной поцелуй на ее макушке. Он понимал, что отказавшись от мужского права сегодня, он получил гораздо больше: султанша его сердца позволяет себе быть мягкой, ранимой и уязвимой рядом с ним.