Паутина

Утро вошло в покои без всякого милосердия, не мягким светом нового дня, а бледными полосами, которые пробивались сквозь тяжелые занавески и ложились на пол, на уже остывший камин, на забытые у низкого столика кубки, на сбитое покрывало и на свадебную вуаль, оставленную возле кровати, словно немой свидетель ночи, которую теперь невозможно было допросить. Кесем проснулась от боли. Для госпожи, у которой все должно быть идеально и ранний подъем норма каждого дня, уже все пошло, мягко говоря, не по плану. Пробуждение к ней пришло не от шороха слуг за дверью, не от чужого движения рядом и даже не от тревоги, которая после стольких лет стала другом, который ее держит за руку вместо любимой семьи. Сначала она почувствовала тяжелую, тупую, почти оскорбительную боль в висках, будто кто-то всю ночь бил по ее голове маленькими серебряными молоточками и делал это с усердием, достойным врага Османской династии. Во рту было сухо, горло саднило после вина и звонкого смеха, а тело казалось налитым свинцом так, словно за ночь на нее набросили не шелковое покрывало, а все заботы империи разом. Она не сразу открыла глаза, потому что даже сквозь сомкнутые веки чувствовала: свет сегодня решил стать ее личным врагом. Потом пришло довольно быстро пришло следующее осознание: она спит не идеально в своей выглаженной кровати на спине, а на чем-то, что движется в такт меленному глубокому дыханию и кроме одеяла, ее талию нежно грела большая теплая рука. Мужчина. Под щекой была не подушка и не мягкое покрывало, а чья-то мускулистая теплая грудь. Рядом пахло не только вином, свечным воском и погасшим камином, но и мужской кожей, дорогой тканью, слабым следом ночного пота и чем-то, что теперь невозможно было спутать ни с одним запахом во дворце. Кесем замерла. На несколько мгновений разум отказался складывать эти части в единую картину. Слишком мутная голова, слишком тяжелое тело, слишком непривычное тепло рядом. Потом она медленно открыла глаза и почти сразу пожалела: свет ударил по векам так жестоко, словно сам Аллах решил напомнить ей, что вино, выпитое без меры, не остается без наказания даже для Валиде Султан. Она прищурилась, переждала первую волну боли и только тогда чуть приподнялась на локте. Рядом мирно спал Кеманкеш-Мустафа, великий визирь Османской империи. Только теперь она разглядывает черты его лица не украдкой в моменты переговоров на совещаниях и советах, а как у мужа. Этой информации в голове точно нужно было дать еще время. Слова в голове ударили по сознанию так резко, что виски заболели еще сильнее. Значит, никах ей не приснился. Не оказался странным видением после вина. Не растворился с рассветом, как дурной сон, который можно стряхнуть с себя, умывшись холодной водой. Мурад действительно выдал ее замуж за великого визиря. Она действительно провела первую ночь в доме Кеманкеша. И теперь проснулась на его груди, в его постели, в его руках. Кесем опустила взгляд на себя. Тонкое шелковое платье, в котором вчера она стояла перед ним под свадебной вуалью, было измято после сна. Темные волосы рассыпались по его рубахе и ее плечам, рука лежала на его груди так спокойно, будто всю жизнь знала это место. Под глазами, как она могла догадаться без зеркала, сурьма наверняка чуть размазалась, потому что кожа под нижними веками была сухой и стянутой. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить: она помнит отчетливо свое потрясение от того, что перед ней в роли мужа предстал не какой-то старый чиновник, а именно ее верный Мустафа. Потом разговоры, камины, много смеха, первые личные разговоры и мысли насчет новой семьи, их неловкие попытки встать после алкоголя на ноги и конечно, его обещание не пользоваться правом мужа против ее воли. Его уважение к ней, как к личности с мыслями и желаниями всегда переводило их отношения на совсем другой уровень. Потом ее заставили слегка усмехнуться самой себе под нос его шутки, которыми он хотел не задеть ее женскую честь, а подбодрить и сделать комплименты все еще издалека. Но потом к ней без стука и предупреждения пришел третий этап осознания вчерашней ночи, который окатил ее словно ледяная вода: она совершенно не может вспомнить познал ли он ее все же как мужчина или нет. От этого шока ее глаза широко распахнулись, а по телу пробежалась волна, сравнимая с ударом тока.  У нее случайно могли вылететь из головы многие вещи: щебетание служанок, какой-нибудь разговор с чиновником невысокого ранга, из-за чего в очередной раз поссорились ее дети между собой, но точно не телесная близость с мужчиной. Какой позор, при чем самой себе! Кесем Султан, какой шайтан одолел твоими страстями и памятью?! Она посмотрела на лицо Кеманкеша. Ее верный воин спал крепко, но не безмятежно: брови были чуть сведены, словно даже во сне похмелье не давало ему забыть о себе. На его лице было что-то усталое, почти мальчишеское, странное для человека, которого она привыкла видеть собранным, прямым и всегда готовым принять удар. От этого она разозлилась еще сильнее. Как он посмел мирно спать, когда она не помнила, овладел ли он этой ночью ее телом или нет? Кесем толкнула его в плечо. — Мустафа. —  произнесла госпожа сначала негромко. Он не проснулся, только что-то неразборчиво выдохнул и чуть крепче сжал руку у ее талии. Вообще-то султанша привыкла к другой реакции на приказы слугам, от неожиданности, женского стыда и незнания куда себя деть, ее синие глаза снова расширились от удивления. — Мустафа! — Шикнула смелее на мужчину Кесем и снова попробовала подтолкнуть его за плечо. Он нахмурился, словно ее голос каким-то чудом пробился сквозь тяжелый сон, но возвращаться в мир явно не желал. Наверное, Кеманкешу казалось, что он проснулся с какой-то жрицей любви из корчмы, поэтому ему было жутко лениво возвращаться в реальность и прощаться со сновидениями. Это окончательно вывело ее из себя. — Кеманкеш-паша! —  Ее голос прозвучал ярко и громко, словно она уже одетая влетела в рабочий кабинет.  Он дернулся, приоткрыл глаза и тут же зажмурился от света. На одно мгновение ему показалось, что его словно Валиде султан застала в постели, а не при исполнении. Но это же звучит бредово, поэтому он словно сам у себя в мыслях отмахнулся от этой идеи и даже решил снова похохмить. — Если это приказ… — голос прозвучал хрипло, устало и почти жалобно, — он слишком жесток для такого утра. — Это не утро. Мустафа с трудом открыл один глаз, но он все еще не понимал до конца с кем проснулся рядом, после таких событий и сильной пьянки явь и мир видений легко могли смешаться в единое целое. — А что? — Позор, — сказала Кесем с таким возмущением, будто сам позор был обязан немедленно встать перед ней на колени и объяснить свое поведение. Несколько мгновений он смотрел на нее так, будто пытался понять, почему позор лежит на его груди и сверлит его взглядом. Потом его глаза наконец прояснились. Он увидел ее волосы, рассыпавшиеся по своей рубахе, тонкое измятое шелковое платье, которое после сна сбилось так, что открытая грудь казалась еще более беззащитной и опасной для его разума, чуть размазанную под глазами сурьму, ее руку на своей груди и собственную руку у нее на талии. И застыл. Наконец-то он понял, что великая Кесем Султан, и женщина, по следам которой на земле прорастали райские розы, гипнотизирует его своими сердитыми глазами, требуя немедленно ответа на все вопросы, а ему бы для начала вчерашний день вспомнить… В его взгляде не было ни торжества, ни спокойствия мужчины, который проснулся рядом с женщиной и счел это естественным. Там было такое же Осознание в голове появилось окончательно: великая валиде султан действительно всю ночь спала на его груди, и даже сейчас, растрепанная, недовольная, с похмельем, с помятым платьем и злостью в глазах, она была настолько желанна, что Кеманкеш на мгновение испугался не ее гнева, а собственной горячей крови, слишком быстро вспомнившей, что перед ним не только обожаемая женщина, которую он любил издалека и запретно, но и его жена. Кесем совсем не была похожа на холодную правительницу гарема. Сейчас она была слишком близкой, теплой и живой, на него смотрел раздосадованный человек, а не правительница. Шелк на груди спустился ниже, чем позволил бы ей женский стыд перед ним, волосы падали водопадом на кровать и на его тело, но не могли скрыть ни открытой кожи, ни сбитого дыхания, ни той уязвимости, которая делала ее еще опаснее для мужского сердца. Кеманкеш отвел взгляд лишь на мгновение, но Кесем успела заметить это движение и, как всякая женщина, которая даже в раздражении чувствует, когда ею любуются, вспыхнула еще сильнее. Он медленно убрал руку с ее талии, будто только теперь понял, где она лежит. — Султанша… Кесем прищурилась. — Кеманкеш-Мустафа-паша… —  То ли от злости, то ли от похмелья она выдержала небольшую паузу, чтобы сосредоточиться на мыслях. — Скажи мне честно: что ты помнишь о нашей ночи? Он осторожно приподнялся на локте и тут же поморщился, поняв, что голова у него тоже раскалывается, а мир вокруг не проявляет ни капли сострадания. Кесем требовала от него ответов на вопросы так, будто казнит за малейшую неточность и не сделает скидку, что это ее верный милый сердцу Кеманкеш. Но потом он мысленно осек сам себя: теперь он ее муж, а не подданный раб. — Поверь, я удивлен происходящему не меньше твоего. Дай мне шанс самому вспомнить что случилось. — Спокойно ответил Мустафа. — Не испытывай меня! — Сорвалось с губ Кесем, хотя в глубине души поняла, что именно его растерянность немного остудила ее первый страх. — Я пытаюсь для начала понять, почему ты с самого утра после такого количества вина способна злиться с силой свежего янычарского корпуса. — Потому что я хочу знать, что произошло ночью, — сказала Кесем с нажимом, и в этом давлении уже слышался не только гнев, но и страх перед потерей контроля. Кеманкеш окончательно проснулся. Не телом — тело явно продолжало спорить с похмельем, — но разумом. Он увидел ее лицо и услышал не только злость, но и то, что пряталось под ней: страх. Не перед ним, а перед пустотой в памяти, перед тем, что часть ночи оказалась вне ее власти. — Что ты помнишь? — Снова потребовала ответа Кесем, но уже сквозь приказной тон он услышал первые скромные нотки отчаяния. Настроение шутить у него отпало, он понял, что перед ним сейчас беззащитная ранимая женщина, которой важно понимать что произошло с ее телом возле мужчины, с которым раньше она не была близка. Мустафа сам приподнялся к ней, положил ласково одну ладонь ей на подбородок и ласково произнес — Кесем, — он позвал ее так, что она сама была готова внимать его словам и просьбам, — мы сейчас приведем себя и свои мысли в порядок, но я точно знаю одно: в этих покоях не случилось ничего, чего бы ты не хотела. —  Ее гнев и желание требовать ответов, как в тюрьме при пытках осужденного, куда-то испарилось. Внутри голоса страха и потери контроля замолчали, но все еще было тревожно от такого количества изменений. Госпожа дальше смотрела ему в глаза. — Итак… —  Постарался сосредоточиться Мустафа, когда убедился, что она пока что не хочет обрушить дворец на его голову. —  Я отчетливо помню, как мы поняли, что перед нами стоит не чужой человек и потом я пригласил тебя присесть у камина… — Это я тоже помню. — Вдумчиво согласилась госпожа со своим новоиспеченным мужем. — Вино. — Прекрасно, значит, мы оба помним виновника преступления, — сухо произнесла она, бросив на него недовольный взгляд. Нужно ведь было обвинить кого-то в беспамятстве о своих смелых действиях. — Твой смех. Кесем замерла на мгновение, но тут же снова вернулась к их расследованию против самих себя. — Дальше. — Как ты говорила, что мои отчеты были наивными. — Они и были наивными! — Немного эмоционально подтвердила султанша, чтобы не упустить возможности подтвердить свою правоту. — Как мы говорили о Силахтаре… — Дальше, хотя конечно не хочется думать лежа в постели об этом наглеце. — Слегка отшутилась Кесем, всем своим видом напоминая о неприязни к нему и как она оказалась права, что Кеманкешу не стоило с ним дружить. — Как мы пытались встать. — И? — Как ты назвала меня пошляком. Она резко выдохнула и немного закатила глаза. — Это я тоже помню… — Тогда наши показания совпадают, — заметил он осторожно, хотя по ее лицу сразу понял, что шутить сейчас опаснее, чем спорить с Мурадом в плохом настроении. — Я помню ровно столько же, сколько и ты. Кесем резко повернулась к нему и взорвалась. В ней еще теплилась надежда, что хотя бы он сможет вспомнить о близости, но она разрушилась, словно карточный домик от дуновения легкого ветра. — То есть ты не смог вспомнить?! — Не смог. — В какой-то степени Кеманкешу даже нравилось, что она злится, но он ей теперь способен отвечать на равных и совершенно не обязан бояться гнева госпожи. — Ты не знаешь?! — в ее голосе прозвучало такое искреннее возмущение, будто Кеманкеш был обязан помнить не только собственные поступки, но и каждый вздох судьбы. Он поморщился от громкости ее голоса, но благоразумно не попросил говорить тише. — Хотя знаешь… —  Задумчиво произнес Кеманкеш с небольшой хитрой улыбкой на лице. Кесем на него обернулась с надеждой получить ответ на заветный вопрос. —  Если бы этой ночью что-то было, я бы не смог забыть… — Слова прозвучали, словно сладкий флирт, а глаза невольно опустились полюбоваться ее довольно открытой грудью. Кровь женщины закипела. Она была зла настолько, что даже на пару мгновений забыла о похмелье и подскочила с кровати с криками, а сама начала метаться по комнате в попытках найти для начала ширму, а затем и халат. — Мой сын-повелитель выдал меня за последнего нахала империи! —  Сокрушалась господа, на что Кеманкеш еле сдержал смех. —  Нет, вы только послушайте его! — Когда Кесем наконец-то накинула на себя халат, она вышла из-за ширмы и пронзила Мустафу своим взглядом. — Конечно ты бы помнил! —  Потом Кесем осеклась, ведь она поняла, что выпалила не менее пошлый и едкий комментарий. Кеманкеш встал с кровати, хоть и тело отчаянно сопротивлялось его желанию двигаться от такого похмелья. Он подошел к дверям и приказал слугам приготовить хамам для новоиспеченной жены, а сам подошел к Кесем, которая отчаянно старалась расчесать свои волосы. В отражении было написано, что она с удовольствием бы куда-нибудь делась из этого позорного для нее утра. Султанша очередной раз провела по волосам и гребень предательски застрял. — Ох, прекрасно… — Саркастично и немного устала произнесла сердитая госпожа. Она дернула сильнее, волосы потянули кожу, голова тут же ответила новой волной боли. — Просто великолепно, — пробормотала она с тем раздражением, которое обычно доставалось не гребням, а неудачливым пашам. —Аллах мне свидетель… Это утро будет длинным… — Произнес Кеманкеш, но Кесем проигнорировала его очередную шутку, словно у нее уже выработался иммунитет к ним. В этих утренних сценах Мустафа увидел не злость и желание обрушить каждый кирпич дворца по очереди на всех, кто попадется на ее пути, а беззащитность и словно крик души, в котором между строчек читалось бессилие перед положением, в котором она прежде ни разу не находилась. Кеманкеш дождался, пока она закончит свои ритуалы у туалетного столика за пару метров до выхода из покоев, аккуратно остановил, выставив руку, которая придержала Кесем на уровне живота. — Уйди с дороги. Я иду в хамам. — Как кинжалы метнула в него каждое слово султанша. — Кесем. — Снова довольно мягко, но в то же время строго окликнул ее муж. — Что еще? — Наша жизнь изменилась. — Какое неожиданное утреннее открытие, паша. — Тогда услышь меня. Она хотела ответить колкостью, но в его голосе было что-то такое, что заставило ее замолчать. Кеманкеш говорил тихо, без приказа, без права мужа, которым можно было ударить, но и без прежней покорности. — Вчерашняя ночь многое забрала у тебя. Никто кроме Аллаха не ведает как тебя испытали дети твоими же чувствами к ним. — С этого момента Кесем забыла о своих непослушных волосах, размазанной сурьме и злости на проделки шайтана с ее памятью. Она лишь начала слушать его внимательно, потому что уже не раз она ловила себя на мысли, что только Кеманкеш видит отчего ей по настоящему больно. — Я теперь не твой раб, а законный муж. — Кесем опустила ненадолго взгляд, но потом вернула его и направила в бездонные карие глаза. —  Я держу свое слово и не потребую того, что оскорбит тебя. У меня появилось больше возможностей и прав оберегать тебя, о чем я мечтал с момента встречи с тобой. — Кесем внутри начала таять, потому что каждое слово отдавалось в сердце воспоминанием, где он и в статусе подчиненного был готов переступать через любые головы и законы, чтобы защитить ее. — Но тебе тоже придется понять меня и принять новые правила нашего общения. Эта фраза заставила ее глаза заискриться, словно во время грозы молния зажгла дерево. — И что же теперь? Ты будешь диктовать мне условия и правила, вздумаешь учить Валиде Османской империи? — Несколько саркастично произнесла султанша, уже готовясь защищать свою позицию и даже нападать. — А в этом своде правил мы дойдем до поклона при входе в покои? — Решила его уколоть госпожа со строптивым характером. На всякий случай, чтобы не зазнавался. Кеманкеш лишь слегка усмехнулся не ее слова и мягко взял своими руками ее за плечи. — Ах, моя мятежная госпожа, в твоем сердце живет буря, которая так и проситься наружу при малейшей возможности. — После этих слов Мустафа одну руку убрал с ее плеч, чтобы взять ладонь и поцеловать. — Я лишь хотел попросить тебя об одном: научись не приказывать мне, как слуге. — И что же мне с того? — На лице Кесем появилась улыбка и она произнесла свой вопрос с нотками флирта и можно было понять, что он ведет дальше к чему-то, что интриговало ее сердце. В конце концов, ей нравилось ощущать, что какие-то вещи будут или не будут случаться по ее милости. — Взамен я тебе отдаю в рабство свое сердце до дня моей смерти. — Кеманкеш оставил еще один поцелуй на ее ладони, но не отрывал взгляда от ее глаз. — Только ты умеешь унять эту бурю и видишь о чем на самом деле болит мое сердце, мой верный Кеманкеш. После этих слов Мустафа приблизился немного к ней, наклонился над ее ухом. — Ну что, мой ураган? Ты хотела в хамам? — На что Кесем молча кивнула ему и он отпустил руку с ее живота, чтобы она спокойно прошла дальше по своим женским делам. Тем временем во дворца Топкапы, покои падишаха. Саадеддин-эфенди стоял в покоях падишаха с опущенной головой. Еще недавно он считал себя человеком, чье слово способно очищать грязь и превращать чужие преступления в праведные решения. Одной фетвой он мог развязать руки убийце, одной печатью вернуть богатство в чужие сундуки, одним благочестивым взглядом заставить народ поверить в то, что ложь всегда была истиной, если ее произнесли достаточно праведным голосом. Он себя чувствовал исполнителем Аллаха на земле, которому дозволено жонглировать строчками из Корана, как ему вздумается. Теперь же он сам стоял по горло в той грязи, которую годами прятал под белыми рукавами и священными словами. Перед ним сидел Мурад, при чем слишком спокойный для человека, который накануне изменил один из самых крепких порядков дворца, заставил улемов склонить головы перед новым законом и отправил собственную мать в дом великого визиря. За его преступления он должен был давно лежать в земле вечным сном, но его даже не посадили в темницу, не пытали, не дали никаких наказаний. Ожидание и состояние, в котором он висит на волоске от казни стало пыткой тяжелее плети в сырых подземельях. Но все мы живые люди, особенно, когда за плечами пройденная жизнь со взрослыми детьми и внуками, уже не так сильно боишься смерти. Отчего же тогда он внутри колотился каждый день, которому дает волю придти Аллах? Марионетки. Кукловод больше всего боялся за своих марионеток, а тысячи нитей, за которые он дергал криминальный мир, уже давно превратились в огромную паутину. Одно неверное движение, даже находясь под полным прицелом падишаха, могло стоить полному краху всех его преступных связей. На столе лежали бумаги. Саадеддин старался не смотреть на них слишком долго: некоторые касались его преступлений, некоторые — нового закона, а некоторые, возможно, он и вовсе не должен был видеть. Но теперь он понял главное: в руках падишаха любая бумага могла стать веревкой на его шее. Мурад молчал, и это молчание было страшнее крика. — Говори, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Вижу, вопрос душит тебя сильнее страха. Саадеддин сглотнул. — Повелитель, простите дерзость вашего раба… Мурад поднял взгляд. — К делу. — Громко и с давлением на улема произнес Мурад. Торговец фетвами от страха и волнения долго и мучительно подбирал выражения. — Если между Валиде Султан и Кеманкешем-пашой действительно были… чувства… — Он не решился произнести слово «запретные», но оно все равно встало между ними. — Разве никах стал наказанием? Разве это не милость для тех, кто и так был связан сердцем? Мурад смотрел на него несколько мгновений, потом усмехнулся одними губами. — А как ты считаешь, эфенди, я бросил двух влюбленных в объятия друг друга и подарил им желаемое? Саадеддин осторожно поднял глаза и Мурад увидел, что улем искренне задумался над его вопросом, поэтому продолжил рассуждать о своем поступке. В этом не было совершенно ничего секретного. Знания о его замысле никак его не рушили и к тому же, создавали иллюзию прозрачности его мыслей. Пусть врагам кажется, что они способны угадать о чем он думает. — Со стороны выглядит так, повелитель. — Нет, — спокойно произнес Мурад, и в этом спокойствии было куда больше угрозы, чем в крике. — Я дал исполнил запретное заветное желание, которое для них стало даром и наказанием в одно время. Посмотрим какие решения они будут принимать, чтобы увидеть их истинные мотивы. Улем замолчал, ожидая продолжения, а Мурад поднялся и медленно прошелся вдоль стола. — Тайная влюбленность удобная и безопасная, Саадеддин-эфенди. Она живет во взглядах, в молчании, в недосказанных словах. В ней каждый может считать себя благородным страдальцем: мужчина — потому что не коснулся, женщина — потому что не призналась, оба — потому что якобы принесли себя в жертву долгу. И главное, никому ничего не нужно менять в жизни: Валиде и дальше не отказывалась бы от власти, а Кеманкеш ловко проворачивал все ее приказы, прикрываясь тем, что действует не в ее интересах, а для защиты династии. — Повелитель остановился у окна, и на мгновение в его лице проступила не только жесткость повелителя, но и усталость сына, которому надоело доказывать собственной матери, что он уже давно не ребенок. — Я почти что уверен, что наша Кесем Султан ничего и никого не любит так сильно, как свою власть, а в браке Кеманкеш муж и защитник, а не слуга. На Совете Дивана за ним останется право выбрать как действовать и что говорить: от себя или от нее. Саадеддин слушал молча, потому что впервые за весь разговор понял: падишах говорит не только о наказании, но и о самой душе Валиде Султан. — Если моя мать все эти годы принимала решения из любви к детям, а не из жажды власти, — продолжил Мурад, — тогда рядом с Кеманкешем-пашой она научится быть снова любящей женой и матерью, к тому же, ей можно свободно навещать шехзаде, дочерей и внуков. Научится не хватать взрослых детей за горло всякий раз, когда они совершают ошибку и не проворачивать дела за моей спиной через человека, который теперь единственный из них двоих имеет прямой доступ к политике и дивану. Он повернулся к улему. — Я посмотрю, изменится ли риторика Кеманкеша. Посмотрю, станет ли он моим великим визирем или голосом моей матери. Посмотрю, сможет ли она удержаться от привычки управлять всем, что любит. Саадеддин опустил голову ниже. — А если Валиде Султан не удержится? — Тогда она всегда может развестись. Улем не смог скрыть удивления, но внимал каждое слово, идущее от султана. — Повелитель оставил ей дорогу назад? — Конечно. Я не запер мать в клетке, — сказал Мурад с холодной уверенностью. — Если она любит власть сильнее людей, она разведется с Кеманкешем-пашой, вернется во дворец, снова вступит в свои полномочия и будет жить как прежде: охотиться на предателей империи за моей спиной, спорить с детьми, ругаться со мной и называть это заботой. На несколько мгновений в покоях стало очень тихо. — Но если в ее сердце действительно есть любовь к семье, она останется. Не потому, что я приказал, а потому, что впервые за много лет выберет не страх потерять власть, а доверие к тем, кто вырос рядом с ней. Саадеддин осторожно произнес: — Повелитель поставил Валиде Султан перед выбором между властью и любовью. — Нет, — Мурад поднял на него глаза. — Между страхом и доверием и полностью избавил ее от аргумента о том, что она на женские плечи взваливала мужские ноши. Улем замолчал. Теперь он начинал понимать, почему этот молодой лев был опаснее многих старых правителей. Мурад умел не только карать, но и заставлять человека самому идти к своей боли. — Моя мать много лет спасала нас от смерти, — сказал Мурад уже тише. — За это я обязан ей жизнью. Но она так долго держала меч над нашими головами, что забыла: мы выросли и можем держать свои мечи сами. Правитель, которому не дают ошибаться, никогда не научится править. — Велика мудрость повелителя, — тихо произнес Саадеддин, пытаясь угодить привычным сладким словом. Мурад усмехнулся. — Оставь сладкие слова для тех, кому ты продавал фетвы. Улем побледнел. Падишах наклонился вперед. — Твои преступления не исчезли, Саадеддин-эфенди. Они просто ждут моего следующего решения. Теперь ты будешь защищать этот закон так же ревностно, как прежде защищал чужие кошельки. Я теперь в курсе о каждом твоем вздохе и слове, и не смей считать это пустой угрозой или что ты умнее повелителя! — Как прикажете. — Если народ не примет его, ты объяснишь народу, почему он справедлив. — Да, повелитель. — Если улемы начнут шептаться, ты заставишь их говорить громко то, что нужно мне. — Да, повелитель. Мурад откинулся на спинку. — Ты ведь много лет умел убеждать людей за золото. Теперь убедишь их ради собственной головы. Саадеддин поклонился так низко, будто хотел спрятать лицо от этого унижения, но спрятаться было негде. Мурад уже держал его жизнь в руке и пока не собирался разжимать пальцы.