Паутина

Сад у дома великого визиря не мог тягаться с садами Топкапы. Он был меньше, тише, скромнее, словно не смел спорить с теми дворцовыми аллеями, где за каждым деревом могла прятаться чужая тайна, а за каждым фонтаном — чей-то недосказанный заговор. Здесь не было высоких окон гарема, откуда женщины умели смотреть так, будто видят не только шаги, но и мысли. Не было евнухов, которые становились частью стен, если им приказывали ничего не слышать. Не было бесконечного движения слуг, наложниц, аг, шехзаде и дочерей, чьи обиды и капризы могли за один день превратить самый мирный двор в поле битвы. Здесь была тишина. Мраморный фонтан в центре, несколько молодых деревьев, еще не успевших вырасти в настоящую тень, дорожки, слишком узкие для большой дворцовой процессии, но вполне подходящие для двоих людей, которым впервые за долгое время не нужно было оглядываться на каждый шорох. Воздух пах влажной землей после полива, травами, цветами и тем редким покоем, который не давали ни власть, ни дети, ни государственные дела. Кесем шла рядом с Кеманкешем, держа его за руку. Эта простая сцена, если бы кто-нибудь увидел ее со стороны, могла бы показаться почти мирной: женщина и мужчина в саду, первые дни после никаха, тихий разговор, хороший день. Но любой, кто хоть немного знал Кесем Султан, понял бы, что даже держа мужа за руку, она не гуляет просто так. Она могла смотреть на цветы, но думать о диване. Могла касаться пальцами чужой ладони, но мысленно расставлять людей по местам так, будто перед ней лежала не садовая дорожка, а карта империи. Мустафа, кажется, уже начал к этому привыкать. Или, скорее, всегда знал, просто теперь это ощущалось иначе. Султанша крепче сжала его пальцы, когда они подошли к фонтану. Вода мягко падала в чашу, и этот спокойный звук раздражающе не соответствовал тому, что происходило в ее голове. — Послезавтра ты появишься на Совете Дивана, — произнесла она, не глядя на него, словно продолжала мысль, которую держала в себе уже несколько минут. Кесем сейчас скорее спокойно рассуждала. — Да, — ответил Кеманкеш. — И это будет не просто твое появление после двух дней свадебной милости повелителя. Слово «милость» она произнесла так, будто речь шла о хорошо спрятанном кинжале. Мустафа едва заметно усмехнулся. — Я не думал, что повелитель отпустил меня отдыхать из великой нежности к нашему браку. — Вот и не начинай думать так впредь, паша. Все решения повелителя, которые касаются нас, никогда не будут сделаны «просто так». Он повернул к ней голову. — Значит, это проверка. — Разумеется. Все, что делает мой сын, проверка. Даже когда он молчит, он проверяет, кто испугается тишины первым. Кеманкеш посмотрел на нее с тем вниманием, от которого у Кесем иногда возникало неприятное, но уже не совсем чужое чувство: этот мужчина действительно слушал ее не как подданный, который ждет приказа, а как равный, которому важно понять не только смысл слов, но и боль, стоящую за ними. Она чуть отвернулась к фонтану. — На Совете Дивана тебе нельзя менять свою риторику. — Совсем? — Совсем, — ответила Кесем твердо, как будто это решение уже было высечено на камне. — Сейчас самое глупое, что ты можешь сделать, — начать доказывать всем, что никах ничего не изменил. Чем сильнее человек доказывает, что не изменился, тем быстрее ему перестают верить. — Значит, мне нужно делать вид, что я такой же, как прежде? — Не делай этот вид, а будь таким же, как прежде, — поправила она, и в ее голосе мелькнула знакомая властная строгость. — Великий визирь Кеманкеш-паша служил государству и падишаху до никаха с Кесем Султан. И после никаха он служит государству и падишаху. Не жене и уж точно ее обидам. — Ты говоришь так, будто сама не собираешься вмешиваться. Кесем остановилась, медленно повернулась к нему и подняла бровь. На лице ее появилась та самая улыбка, которая у других людей чаще вызывала желание немедленно извиниться, даже если они еще не поняли, в чем виноваты. — Мустафа, я говорю так, будто не собираюсь делать это глупо. Он тихо рассмеялся. — В этом я и не сомневался. Ты всегда видишь то, чего многие не замечают или не считают эти детали важными. — А ты очень хорошо знаешь меня. Они снова пошли вперед. Кесем не отпустила его руку, хотя в разговоре уже давно была не нежность, а стратегия. Возможно, именно это и было самым странным: раньше подобные беседы велись в кабинете, за столом, между докладами, угрозами и картами. Теперь же она говорила о Совете Дивана, чувствуя тепло его ладони, и эта близость не мешала мысли, а, напротив, странно собирала ее. Будто рядом с ним ее буря не исчезала, а получала направление. При этом, Мустафа обладал уникальным талантом ее укротить. — Если на первом же Совете ты станешь защищать решения, которые могут связать со мной, — продолжила она, — скажут, что я уже говорю твоими устами. Если начнешь отвергать все, что могло бы быть мне выгодно, скажут, что ты испугался собственной жены и теперь показываешь независимость. Если промолчишь там, где раньше сказал бы слово, тоже поймут. — Что поймут? — Что ты думаешь обо мне больше, чем о деле. Кеманкеш чуть сжал ее пальцы. — А если это правда? Она бросила на него быстрый взгляд. — Тогда научись не показывать этого на диване. Он улыбнулся чуть шире. — Приказ? Кесем хотела ответить сразу, по привычке, остро и сверху вниз, но вовремя остановилась. Вспомнила утро. Его просьбу не говорить с ним как со слугой. Его ладонь на ее плече, его голос, в котором не было ни обиды, ни слабости, только спокойная мужская просьба быть услышанным. Она выдохнула тише. — Просьба. — На этом слове госпожа смягчилась. Мустафа заметил эту маленькую победу над собой. Конечно, заметил. Но, к его счастью, хватило ума не улыбнуться слишком явно. То, что она принимает это и постепенно перестраивается — уже довольно большой шаг с ее стороны и доказательство, что она хочет строить их отношения на новом уровне. — Тогда я постараюсь исполнить ее достойно. — Вот теперь звучит лучше, — сказала Кесем, хотя в голосе ее пряталось едва заметное смягчение. — На Совете Дивана будь таким, каким был до никаха. Не холоднее, не мягче, не осторожнее обычного. Если Мурад захочет увидеть, изменилась ли твоя риторика, пусть увидит только то, что видел прежде. — Великого визиря? — Мужчину, который умеет думать своей головой и при этом является довольно рассудительным. Он посмотрел на нее. — А если эта голова иногда все же будет думать о тебе? — Пусть делает это молча, а потом высказывает все накипевшее в наших покоях. — С ноткой флирта произнесла султанша. — Жестокая женщина. — Скорее умею смотреть правде в глаза и не рассчитывать на везение, — поправила она, но в уголках губ уже появилась улыбка. Хорошая погода, тишина сада и его рука в ее руке делали этот разговор почти светским, хотя речь шла о вещах, от которых у любого другого человека мог бы похолодеть затылок. Кесем даже подумала, что в этом доме, возможно, действительно можно будет иногда дышать иначе. Не свободно — свободы у таких, как она, не бывает. Но хотя бы без постоянного ощущения, что каждый занавес имеет уши, а каждый взгляд — цену. Эта мысль не успела стать приятной. Со стороны дома послышались быстрые шаги. Кеманкеш чуть повернул голову, а Кесем остановилась. Через несколько мгновений на дорожке показался Хаджи-ага. Он явно спешил, но при этом пытался сохранить достоинство человека, которому приходилось видеть слишком многое и не падать в обморок от каждого нового поворота судьбы. Однако когда он увидел Кесем и Кеманкеша за руки, лицо его на долю мгновения дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но Кесем заметила. Преданный Хаджи-ага хорошо знал свою госпожу, но не стоит забывать, что это взаимно и она тоже порой могла понять к чему он клонит лишь по его взгляду. — Хаджи, ради Аллаха, что стряслось, что ты так бежал? — произнесла спокойно Кесем, словно привыкнув к тому, что ее верный слуга порой бывает несносным. Хаджи тут же опустил взгляд и склонился. — Простите, султанша. Ваш покорный слуга просто… — Просто? — Просто рад видеть вас в добром здравии, и к тому же есть новости из дворца. — быстро нашелся он. Кеманкеш тихо кашлянул, пряча улыбку. Кесем посмотрела на него боковым взглядом, потом снова на Хаджи. — Это сегодня все мужчины в этом доме решили радоваться моему доброму здравию? — Кеманкеш и Хаджи переглянулись и улыюнулись, на что султанша смогла лишь закатить глаза. — Если позволите, султанша, это лучше, чем печалиться о нем, — осторожно ответил Хаджи, и в этой осторожности все равно мелькнула старая преданность, от которой ее сердце на мгновение стало мягче. — Говори, зачем пришел. Хаджи сразу посерьезнел и достал сложенное послание. — Повелитель прислал приглашение. Кесем не взяла письмо сразу. — И что за мероприятие нас ждет? — Кесем не насторожилась, просто потому что во дворце всегда нужно быть внимательным, да и это уже десятки лет часть ее быта. — Завтра вечером, во дворце падишаха, состоится большой семейный ужин. Повелитель желает видеть вас, султанша, и Кеманкеша-пашу. Несколько мгновений в саду было слышно только воду в фонтане. Кесем смотрела на письмо так, будто это был не лист с приглашением, а маленькая ядовитая змея, которую ей принесли на серебряном подносе. Потом она все же протянула руку и взяла его у Хаджи. — Семейный ужин, — повторила она медленно. — Да, султанша. — Как трогательно. Мой сын решил, что после никаха нам всем не хватает семейного тепла. Мустафа посмотрел на нее внимательно. Он уже слышал в ее голосе не просто иронию, а быстрый внутренний счет: кто будет, где посадят, кто первым заговорит, кто первым промолчит, кто улыбнется слишком широко, кто сделает вид, что ничего не изменилось. — Кто приглашен? — спросил Кеманкеш, обращаясь к Хаджи. — Мне передали только, что ужин семейный, паша. Но, как я понял, будут шехзаде, султанши и ближайшие к семье люди. — Ближайшие к семье, — повторила Кесем с легкой усмешкой. — Прекрасная формулировка. В нее можно спрятать половину дворца и еще пару змей под ковром. Хаджи промолчал, потому что с этим было трудно спорить. Кесем развернула письмо, пробежала глазами строки и тут же поняла: Мурад не давал им времени привыкнуть. Два дня до Совета Дивана были подарком только для тех, кто плохо знал ее сына. На самом деле он ставил новую проверку раньше. Не в диване, где мужчины прячутся за государственными словами, а за семейным столом, где каждая улыбка может ранить сильнее фетвы, а каждое обращение покажет, кто кем стал после никаха. — Завтра вечером, — сказала она тихо, складывая письмо обратно. — Что прикажете ответить, султанша? Она подняла на Хаджи глаза. — Что мы будем. Хаджи поклонился. — Как прикажете. Хаджи поклонился еще раз и ушел так же быстро, как появился, оставив после себя в саду не просто письмо, а новое напряжение, которое легло между Кесем и Мустафой плотной невидимой тканью. Кеманкеш посмотрел на нее. — Ты думаешь, это испытание? Кесем медленно повернулась к нему. — Нет, Мустафа, пока еще нет. Я не удивлюсь, если мой сын-повелитель придумает что-нибудь новое для ужина, чтобы испытать наши нервы, но поверь, настоящие битвы нас еще только ждут. Я бы сравнила это с приветствием перед началом битвы один на один. — Почему? Она подняла письмо чуть выше, будто взвешивала его в руке. — Потому что на Совете Дивана люди хотя бы делают вид, что говорят о государстве. А за семейным столом все будут делать вид, что говорят о семье. Он понял. И от этой мысли даже ясный день в саду стал чуть холоднее. Кесем снова взяла его руку, уже не по светской привычке, а почти как союзник, который на мгновение показывает: мы войдем туда вместе. — Пойдем, — сказала она. — Нам нужно подумать. — О семейном ужине? — О том, какую улыбку надеть завтра. Мустафа посмотрел на нее с легкой насмешкой. — У тебя их несколько? — Дорогой мой паша, — произнесла Кесем, и в ее голосе снова появилась та самая женская власть, от которой мужчины либо теряли голову, либо начинали думать быстрее, — у меня их больше, чем у некоторых визирей мыслей. Тем временем где-то в подземелье. Под богатым домом, где днем пересчитывали тюки шелка, мешки с пряностями и сундуки с золотом, ночью собирались люди, чьи истинные мотивы скрывались под маской благополучного стамбульского богача, а про вторую жизнь ходили слухи, но кто смел их пускать мгновенно прощался с жизнью. Снаружи этот дом выглядел безупречно: высокие стены, закрытые окна, вежливая стража у ворот, запах дорогого дерева, кофе и восточных тканей. Здесь принимали гостей, заключали сделки, обсуждали караваны, спорили о цене персидского шелка и делали вид, что вся власть в этих стенах измеряется только монетами, честной торговлей и благословением Аллаха. Но под полом, за узкой лестницей, скрытой тяжелым ковром, находилась другая часть дома, которая являлась отражением двойной жизни. Там не звучала музыка, не было женского смеха и слуг, которые могли случайно услышать лишнее. Только низкий потолок, каменные стены, масляные лампы и длинный стол, за которым сидели мужчины, привыкшие покупать чужие решения дешевле, чем честные люди покупают хлеб. Под богатым домом, где днем пересчитывали тюки шелка, мешки с пряностями и сундуки с золотом, ночью собирались люди, чьи истинные мотивы скрывались под маской благополучного стамбульского богача, а про вторую жизнь ходили слухи, но кто смел их пускать мгновенно прощался с жизнью. Снаружи этот дом выглядел безупречно: высокие стены, закрытые окна, вежливая стража у ворот, запах дорогого дерева, кофе и восточных тканей. Здесь принимали гостей, заключали сделки, обсуждали караваны, спорили о цене персидского шелка и делали вид, что вся власть в этих стенах измеряется только монетами, честной торговлей и благословением Аллаха. Но под полом, за узкой лестницей, скрытой тяжелым ковром, находилась другая часть дома, которая являлась отражением двойной жизни. Там не звучала музыка, не было женского смеха и слуг, которые могли случайно услышать лишнее. Только низкий потолок, каменные стены, масляные лампы и длинный стол, за которым сидели мужчины, привыкшие покупать чужие решения дешевле, чем честные люди покупают хлеб. В эту ночь они не называли друг друга полными именами. Конфиденциальность дороже золота. Саадеддина среди них не было по совершенно понятным причинам. И именно его отсутствие говорило громче всего. — Значит, теперь мы собираемся без шейх-уль-ислама, — произнес человек с массивным перстнем, медленно постукивая пальцами по столу. — Еще недавно половина наших дел проходила через его руки. Теперь у нас нет своего надежного человека в духовенстве. — Через его руки проходило слишком многое, — хрипло ответил седобородый купец. — И теперь эти руки держит падишах. — Не просто руки, — произнес мужчина, сидевший в тени. — Он теперь глаза и уши повелителя, да и к тому же за ним теперь следят люди султана слишком пристально. Все повернулись к нему. Синан-паша молчал почти все время с начала собрания, слушая, как остальные высыпают на стол страхи, словно мелкие монеты. Он не любил спешить. Люди, которым дать наговориться досыта, часто сами показывают, где у них болит сильнее всего. — Саадеддин-эфенди больше не наш щит, — продолжил он спокойно. — Он стал ухом Мурада. Может быть, не по своей воле. Может быть, из страха. Но это уже не имеет значения. В любом случае, пока что мы должны получить достоверную информацию о произошедшем с Кесем султан. — Значит, его нужно убрать, — резко сказал человек с перстнем. Синан посмотрел на него так, будто тот предложил вынести лампу на ветер и удивляться, почему стало темно. — Чтобы он начал нас искать еще активнее? Нет. Пусть считает, что найдет нас через Саадеддина. — Тогда вернуть. — Грубой силой? — У нас есть люди. — У Мурада есть янычары, палачи и терпение, — холодно перебил Синан. — И главное, у него есть причина ждать, кто первый дернется. Первый, кто попытается вырвать Саадеддина из его рук, сам приведет падишаха к своему порогу. А в нашем случае, один попавшийся человек легко приведет Мурада ко всем остальным. Купец сжал губы. — Тогда что ты предлагаешь? Синан провел пальцем по краю кубка, но пить не стал. — Отныне настоящие собрания проходят без Саадеддина. Будем принимать решения без него. А на собраниях, на которых он будет появляться, мы будем озвучивать то, что нам выгодно, чтобы узнал Мурад. В подвале стало тише. — Ложь? — Не всегда. Ложь довольно легко распознать, — сказал Синан с легкой усмешкой. — А Мурад не глупец. Мы будем давать ложные следы. — Ты хочешь сделать из шейх-уль-ислама посыльного? — Нет, я хочу прорубить нам дорогу с помощью самоуверенности Мурада, что он может все один. Тем более, что половиной дел внутренней политики все равно занималась Кесем Султан, которая сейчас для отдельной фигуры у власти в незавидном положении. Человек с перстнем нахмурился. — Пока Мурад держит Саадеддина, у нас больше нет такого рычага давления, как главный улем империи. Через него мы решали суды, браки, долги, казни, наследства. Люди боялись не нас, а печати под его словами и отмыть дела через духовенство было в разы проще. — Поэтому нам нужен новый рычаг. — Кто? Синан поднял глаза. В свете лампы его лицо казалось почти каменным. — Шехзаде Баязид. А я уже точно знаю наши первые шаги. Во дворце Великого визиря. Кесем и Мустафа вернулись в покои уже ближе к вечеру. День, начавшийся с похмельной боли, стыда, злости и невозможности вспомнить собственную брачную ночь, незаметно стал длинным, странным и почти новым. Сначала хамам, потом сад, разговоры о диване, приглашение Мурада, тень будущего семейного ужина, которую Кесем уже успела мысленно разложить на десятки возможных ударов. Все это должно было утомить ее окончательно, но вместо усталости в крови было какое-то тревожное живое напряжение. Словно буря не прошла, а лишь поменяла краски неба. Мустафа вошел следом за ней и закрыл дверь. В покоях уже горели свечи, мягкий свет ложился на ткани, на низкий столик, на занавески, которые после вчерашней ночи казались свидетелями слишком многих перемен. Слуги оставили воду, фрукты, легкую еду и тихо исчезли, словно дом сам понял, что в этих покоях теперь есть вещи, к которым нельзя подходить без дозволения. Кесем сняла верхнюю накидку и протянула ее служанке, но тут же вспомнила, что служанки уже вышли. Она недовольно посмотрела на ткань в своей руке. — Придется привыкать, что в твоем доме слуги не стоят за моей спиной каждое мгновение. — На что госпожа улыбнулась, в ее словах был не упрек, а скорее мысль вслух, по которой понятно, что она продолжает привыкать к новому образу жизни. Кеманкеш подошел и молча взял накидку из ее рук. — В моем доме люди стараются не попадаться тебе под руку без необходимости. Кажется, они мудрее, чем я думал. Кесем бросила на него взгляд через плечо. — Осторожнее, Мустафа. Еще немного, и я решу, что ты снова дерзишь. — Снова? Значит, было уже несколько раз? — Не вынуждай меня считать. Он повесил накидку на резную ширму, затем снял собственный верхний кафтан. Движения его были спокойными, почти домашними, и от этого Кесем на мгновение стало странно. Она видела Кеманкеша в походной строгости, в дворцовом порядке, с докладами, печатями, тревогой в глазах, когда речь шла о ее безопасности. Но теперь он снимал верхнюю одежду в их общих покоях, не прячась, не торопясь, не ожидая, что она отдаст новый приказ. И это волновало ее сильнее, чем обычно, потому что в роли мужа он мог гораздо шире раскрыть перед ней свою душу, а обнажить свое сердце гораздо тяжелее тела. — Завтрашний ужин, — начала она, будто решила отрезать от себя лишние мысли привычным лезвием политики, — будет не просто семейным сбором, меня не покидает это чувство внутри... — Посмотрела султанша на великого визиря, в ее взгляде считывалось легкое волнение, отчего Мустафа немного умилился. Здесь он видел материнское волнение, и начал ей отвечать, продолжая менять верхнюю одежду на домашнюю. — Я понял это еще в саду. — Тогда почему выглядишь так спокойно? — После этого вопроса Кеманкеш подошел к темноволосой госпоже и взял ее лицо в свои руки. — Потому что в твоих глазах я не вижу ни одной мысли о политике, когда речь идет об ужине. — Эта реплика слегка удивила Кесем, ведь в саду их разговоры были рабочими и по содержанию ничем не отличались от тех, которые они проводили во дворце в рабочем кабинете. — И что же ты в них видишь, Мустафа? — Кесем словно решила проверить насколько глубоко он ей умеет заглядывать в душу. — Только материнские переживания. — После этих слов, Кеманкеш коснулся губами ее лба, а потом вернулся к подготовке к отдыху в покоях. Султанша не отставала и тоже вернулась к смене одного наряда на другой. Внутри нее словно постепенно распускались цветы в саду, который много лет назад в одну из зим завял, как казалось, навсегда. Каждое его ласковое слово, каждый раз, когда он проявлял чуткость к ее проблемам и понимал откуда берется гнев, помогали стихнуть буре по чуть-чуть, чтобы сквозь эту мерзлую землю постепенно пробиралась ростки нежных цветов, которые мы все привыкли называть любовью. Воин заметил, что его чувственная госпожа без служанок справляется со своим корсетом с трудом. Он подошел со спины к султанше, одну руку властно положил ей на талию, чтобы словно придержать хрупкую женщину, а второй начал расшнуровывать наряд. Чтобы его распустить, местами нужно было подтянуть нити, чтобы появилось пространство для развязки хитросплетений. Кесем на пару мгновений закрыла глаза, в этих жестах не было ни малейшего намека на грубость, была власть и по ним ощущалось, что Кеманкеш чувствует себя хозяином ситуации. На очередном узелке корсета, Кесем не выдержала и томно выдохнула, на что Мустафа обернулся и оторвался от рутинной работы. Рукой, которая лежала на талии, он подтянул ее к себе поближе и его дыхание ложилось волнами на шею возбужденной госпожи. — Что такое, моя султанша? — Провокационно и с флиртом спросил Кеманкеш низким тихим голосом. — Мустафа... — Кесем немного откинула голову назад и прикрыла глаза от удовольствия. — Женщину раздевает только тот, кто ее одевает. — Даже в таком чувственном и нежном моменте, султанша умудряется вставить колкости. Это конечно позабавило Кеманкеша и он немного резче и ближе прижал ее к своему телу. Сейчас он уже шептал это ей прямо в ухо. — Тогда запомни, моя неукротимая госпожа, что перед твоими ногами здесь будут лежать ткани со всех рынков Османской Импери, Египта и в будущем завоеванной Персии. — За словами последовал поцелуй в шею. — В этом плане мне нравится все, кроме завоеванной Персии, разве в здравом уме я вас с Мурадом отпущу на войну? — В ее голосе не появилось тревожности, скорее это было частью их игры. Когда годами приходилось оставлять друг другу знаки между политическими строчками, то и сейчас сохранять некие остатки тех традиций выглядит, как некий и свой странный шарм. Кеманкеш развернул ее лицом к себе, когда корсет был полностью расшнурован и одежды могли спасть с ее плеч одним движением. — Сегодня вечером мои мысли гораздо интереснее, чем думать про старого преступника или повелителя. — В глазах у обоих заиграли чертики, и последовал требовательный страстный поцелуй. Покои словно начали наполняться их страстью, и они оба точно понимали, что последняя грань между ними стерлась, потому что языки пламени характера между собой переплелись в единый танец окончательно.