Паутина

Ночь во дворце Топкапы. Вечер медленно опускался на Стамбул, окрашивая город в густой синий цвет, сквозь который уже начинали проступать огни домов, мечетей и кораблей у берега. Босфор внизу казался живым: он дышал, переливался, нес на себе отблески света и тени, словно сам город пытался понять, что его ждет завтра. Над крышами поднимался тонкий дым, где-то вдалеке слышался глухой шум улиц, но в покоях падишаха царила та особая тишина, в которой даже дыхание человека становилось частью большой власти. Мурад стоял у окна и смотрел на Стамбул. Он любил этот вид не потому, что в нем было спокойствие. Спокойствия в Стамбуле не было никогда. Этот город умел молиться и предавать с одинаковой страстью, встречать повелителей криками и провожать их проклятиями, быть покорным ровно до того часа, пока не решал, что покорность стала слишком тяжелой. Но именно поэтому Мурад любил смотреть на него сверху. Отсюда город казался не чудовищем, готовым проглотить любого слабого правителя, а огромным телом империи, которое еще можно держать в кулаке, если рука не дрогнет. Айше стояла рядом с ним. Вернее, не совсем рядом — он обнимал ее, прижимая к себе так естественно, будто хотя бы рядом с этой женщиной мог на несколько мгновений перестать быть только падишахом, которому вечно нужно доказывать, что его слово имеет вес, его воля не обсуждается, а власть не нуждается в чужом позволении. Ее голова легко лежала у него на плече, пальцы касались его руки, и в этой простой близости было больше тишины, чем в целой комнате, полной молчаливых слуг. — Баязид скучает по матери, — произнес Мурад негромко, все еще глядя на огни Стамбула. Айше не ответила сразу. Она не торопилась вставлять слово в каждую паузу, не пыталась угадать, какого ответа от нее ждут, и не начинала осторожно расспрашивать, словно перед ней стоял не муж, а дверь, за которой может оказаться буря. В этом Мурад и находил рядом с ней покой. Айше умела беседовать и слушать так, что человеку не приходилось защищаться от чужого внимания. Общение с ней было тем самым идеальными балансом, которого не хватало султану во всем остальном мире: разговор с ней строится на обмене мнениями и уважением, но при этом каждая личность за собой без бури и огня оставляет за собой свои взгляды. Наверное, в этом заключалась ее женская мудрость. — По Гюльбахар Султан? — Мягко уточнила она, не как вопрос, а как признание того, что слышит его правильно. — Да. — Он сказал коротко, но не от холодности. Скорее от того, что мысль эта уже давно была в нем, ходила следом по покоям, по дивану, по коридорам, и теперь, произнесенная вслух, будто сама требовала продолжения. — Он не говорит об этом открыто, — продолжил Мурад после паузы. — Баязид умеет держать лицо, когда считает, что от него этого ждут, но я это вижу и чувствую. Айше чуть повернула голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Вы всегда видите больше, чем люди думают, повелитель. Мурад усмехнулся одними губами. — Если бы это было правдой всегда, моя мать не устроила бы половину своих дел за моей спиной. В его голосе мелькнула не столько злость, сколько старая, упрямая рана, которую он не любил показывать даже самому себе. Айше это услышала, но не стала касаться ее грубо. Дворцовые интриги давались ей плохо не потому, что она была глупа, нет. Скорее потому, что по природе своей она была слишком мягкой для этой бесконечной войны улыбок, слухов, служанок и недосказанных угроз. Но мягкость не мешала ей понимать людей. Иногда даже наоборот: там, где другие женщины сразу доставали бы спрятанные кинжалы, Айше сначала слышала боль под словами. — Валиде Кесем Султан привыкла действовать раньше, чем другие успеют назвать опасность, — произнесла она осторожно. — Иногда это спасало дворец. Иногда причиняло боль тем, кого она пыталась спасти. Но если даже однажды вы упускали ее шаги из виду, повелитель, не казните себя за это, вам не давала предугадывать ее шаги ваша любовь к ней. — С этими словами Айше бережно положила свои руки поверх ладоней падишаха, на что Мурад ответил ей, взяв ее ладони в свои. Мурад повернул к ней голову. — Ты стала говорить о моей матери очень тонко. — Я никогда не смогу выбирать между вами и валиде. В этих словах не было ни заискивания, ни страха. Айше действительно было за что быть благодарной Кесем. Сильная властная свекровь воспитала кроткую и нежную наложницу, которая могла себе позволить думать только о муже и детях, а битвы за шехзаде не было, все удары судьбы на себя забирала Кесем. — И теперь ты будешь говорить ее словами? — спросил Мурад, но в голосе его не было настоящего упрека, ему было искренне интересно слушать спокойные и рассудительные мысли Айше. Нежная султанша спокойно выдержала его взгляд. — Нет, повелитель. У Валиде свои слова, у меня свои. Я не хочу вам сказать, что она безгрешна, но и видеть в ней только происки шайтана неправильно. Наш мир не черно-белый. Вот за это Мурад тоже ценил ее, особенно ее последние слова заставили его задуматься и немного разобраться с роем противоречивых чувств, которые между собой метались словно кинжалы от «люблю» до «ненавижу». С каждым из них у нее был свой, отдельный контакт, не вплетенный в чужие интриги и старые разборки, она обладала уникальным талантом не ослушаться валиде и поддержать повелителя в одно и то же время Наверное, однажды в ней это смогла разглядеть Кесем султан. В этом была редкая чистота, которую дворец обычно либо ломал, либо высмеивал, пока не становилось поздно. — Тогда скажи своими словами, — произнес он. — Что ты думаешь о возвращении Гюльбахар? Айше не отстранилась от него, но чуть выпрямилась в его руках, словно не хотела, чтобы ее ответ прозвучал слишком легко, брошенный между дыханием и теплым вечерним покоем. — Я думаю, вы знаете, что делаете. И ваша воля выше наших опасений. — Я вижу, тебе явно есть что добавить. — Мягко словно приглашая дальше к дискуссии ответил Мурад. — И то, и другое, — мягко ответила она. — Как жена, я уважаю ваше решение. Как мать, я вижу, что оно принесет не только радость. — Мурад слегка прищурился. — Как ты это видишь, Айше? Она опустила взгляд на его руку, словно собиралась с мыслью. Она была не Кесем, чтобы бросать слова как кинжалы, и не Гюльбахар, чтобы прятать яд за обидой. Ее сила была иной — тихой, теплой, но не пустой. Мурад давно знал: вспыхнуть словно искра — это не про нежную и мягкую Айше. — Я не удивлюсь ни капли, если Валиде Кесем Султан будет настороженна. Мурад чуть приподнял бровь. — Почему? — Все вопросы Мурада шли не от незнания, а от желания послушать юную султаншу, которая больше всех заинтересована в том, чтобы повелитель как можно дольше оставался на престоле. Он точно понимал, что если бы в ней был тот пыл, которым обладала его мать, то она бы еще более ревностно сама сторожила власть своего мужа. Мурад молча смотрел на нее, предлагая продолжать. — Гюльбахар Султан не просто женщина, которую возвращают во дворец. Она мать шехзаде, которую много лет держали вдали от сына. В ее сердце не могло не накопиться боли. Кесем Султан пережила бури, которые многих женщин сломали бы еще на первом ветру. Она защищала шехзаде, защищала вас, когда вы были ребенком и удержала империю как могла. Айше сказала это без поклонения и без осуждения. Она слишком хорошо знала Кесем, чтобы делать из нее святую, и слишком многим была ей обязана, чтобы легко назвать ее чудовищем. В этом, возможно, и была ее редкая честность: она умела видеть в Валиде сразу и силу, и тяжесть этой силы. — Гюльбахар Султан пережила другую бурю, — продолжила она. — Она проиграла, была отдалена, лишилась места рядом с сыном и много лет жила с мыслью, что чужая женщина рядом с ее ребенком имеет больше прав, чем она сама. Мурад слушал молча. Айше чувствовала, как под ее ладонью его рука стала чуть тверже, но он не перебил ее. — Если поставить их рядом, повелитель, они не станут просто двумя женщинами при одном гареме. Одна одержала победу и привыкла защищать детей от всего мира. Другая копила обиду вдали от сына. Даже если обе будут улыбаться, между ними все равно будет стоять прошлое. Мурад медленно повернулся обратно к окну. — И как ты думаешь, к чему это приведет? Он спросил почти лениво, будто действительно только ради интереса, но Айше слишком хорошо знала его, чтобы поверить этому спокойствию. Повелитель любил слушать, когда уже почти решил, но хотел услышать, где его мысль может дать трещину. Айше на мгновение замолчала. Потом ответила уже не как женщина, говорящая с султаном, а как мать, которой не нужно было сидеть на троне, чтобы понимать страх другой матери. — Я воспитываю и берегу ваших детей, повелитель. Шехзаде, которым однажды тоже уготовано будущее во дворце. И если рядом с ними поставить женщину, чьи старые обиды могут оказаться сильнее ее милости, я тоже не буду улыбаться спокойно. Мурад чуть повернул к ней лицо. — Ты думаешь, моя мать увидит в Гюльбахар угрозу детям? — Я думаю, Валиде Кесем Султан начнет продумывать способы не подпускать Гюльбахар к гарему ближе, чем позволит ее сердце. И дело будет не только во власти. — Ты защищаешь мою мать? — С этим вопросом Мурад даже слегка усмехнулся. Иогда он воспринимал некоторые рассуждения своей Айше немного наивными, потому что она держалась далеко от политики, а всю силу своего хорошего образования она вкладывала в детей и в светскую жизнь при дворце. Айше повернулась к нему в его объятиях, и в ее глазах не было ни вызова, ни испуга. Только ласковая, почти домашняя честность женщины, которая не собиралась спорить с повелителем, но и не хотела предавать собственное понимание ради удобного молчания. — Нет, повелитель. Я ее не защищаю и не оправдываю. Я просто понимаю ее как мать. Как женщина, у которой тоже есть дети, и которая знает, что дворец не оставляет шехзаде просто детьми надолго. Мурад долго смотрел на нее. Юная султанша не отвела взгляда, но и не стала добавлять ничего сверх сказанного. Она уже сделала то, что могла: положила перед ним мысль не как приказ, не как просьбу и не как обвинение. Просто как тихую правду, которую мужчина сам решит принять или отодвинуть. Мурад снова притянул ее к себе. Чуть крепче, чем прежде. Семь теней в ночном Стамбуле. Глубокой ночью Стамбул становился другим. Днем он гремел голосами торговцев, молитвами, скрипом колес, лязгом оружия у городских ворот, запахами рыбы, специй, дыма и горячего хлеба. Он казался большим живым существом, которое спорит, торгуется, смеется, обманывает и молится так громко, что сам воздух над ним дрожит от человеческих желаний. Ночью же город вытягивал из себя свет и оставлял только узкие переулки, закрытые ставни, темные углы, мокрые камни и шаги тех, кому не следовало быть узнанными. В одном из таких переулков, куда не заглядывали порядочные люди без крайней нужды, встретились две фигуры в грубых темных плащах с капюшонами из простой мешковины. Со стороны их можно было бы принять за торговцев, за мелких посредников, за людей, которые прячут лицо не от власти, а от долгов. В этом и заключалась прелесть подобных одежд: богатство иногда выдает человека быстрее имени, а бедность, если надеть ее правильно, делает почти невидимым. Синан-паша шел первым, а Гюльбахар Султан — за ним. Она ненавидела этот запах: сырость, грязь, старая вода, человеческая теснота, дым дешевых очагов. Женщина, привыкшая к дворцовым стенам, даже если эти стены долгие годы были для нее не домом, а позолоченной темницей, всем телом чувствовала унижение этой дороги. Но не подала вида. Если путь к сыну и к будущему лежал через темный переулок, она пройдет по нему так, будто сама выбрала эту грязь в качестве ковра. На сырой стене между двумя покосившимися домами был едва заметен знак. Не нарисованный ярко, не выставленный напоказ, а выцарапанный так тонко, что любой случайный прохожий принял бы его за след от гвоздя или детскую порчу камня. Семь кинжалов складывались в круг, лезвиями наружу, словно каждый из них был готов ударить по миру, а не защитить то, что находилось внутри. Рукояти обозначались короткими перечеркнутыми черточками, почти лаконично, почти невинно, если вообще что-то невинное могло быть в знаке людей, которые превратили тьму в свое братство. Гюльбахар заметила символ и на мгновение задержала взгляд. В этом знаке было что-то чужое для османского глаза, что-то холодное, почти оккультное, рожденное не из светлой молитвы, а из той темной стороны веры, где люди перестают искать милость Бога и начинают искать силу, с помощью которой можно управлять чужой смертью. Гюльбахар не стала бы называть это ни религией, ни святыней. Скорее раной, в которую попали власть, обида и человеческое желание стать выше собственной участи. В этой эпохе под любым знаменем могли прятаться и праведники, и чудовища. Семь Теней, судя по всему, выбрали не свет, а то место, где человеческий страх легко перепутать с мистикой. — Ваши люди слишком сильно любят оставлять следы, — тихо произнесла она, не останавливаясь. Синан даже не повернул головы. — След, который видят только свои, не след, султанша. Это знак. Он остановился у низкой двери, почти слившейся со стеной. Дважды постучал. Потом еще один раз, тише. Дверь открылась не сразу. Когда их впустили, внутри оказалось еще темнее, чем снаружи. Узкая лестница вела вниз, под землю, туда, где камни хранили холод так жадно, будто никогда не видели солнца. Гюльбахар придержала край плаща, чтобы не зацепиться за неровную ступень, и на мгновение подумала: вот, значит, где мужчины решают судьбы женщин, которые потом должны улыбаться в освещенных покоях. Внизу их ждал небольшой зал. Не тот большой подвал богатого дома, где собирались все участники тайного круга, а другое укрытие — теснее, глуше, надежнее. На одной из стен тот же знак был выведен углем крупнее: семь кинжалов по кругу, лезвиями наружу. От пламени ламп казалось, будто они не просто нарисованы, а медленно вращаются, ожидая, в какую сторону им прикажут ударить. Семь Теней. Гюльбахар смотрела на этот знак несколько мгновений. Ей не нравилось, что у чужой силы есть имя, символ и свои правила. Она всю жизнь видела, как подобные круги пожирают тех, кто решил, будто сможет пользоваться ими без цены, но сейчас у нее не было роскоши отворачиваться от змеи только потому, что та блестит в темноте. — Очень символично, — произнесла она с холодной усмешкой, — собираться под кинжалами и говорить о судьбе династии. — Лицемерные разговоры о чести удобно оставлять тем, кто молится на виду, — ответил Синан, снимая капюшон. — Здесь говорят не о спасении душ, а про мир, в котором мы живем здесь и сейчас. — Это я уже поняла. — Гюльбахар тоже открыла лицо. В полумраке оно казалось строже, резче, чем при дневном свете. Не было ни слез, ни мольбы, ни смирения. Только женщина, которая слишком долго ждала и теперь не собиралась снова оставаться за дверью. — Надеюсь, ваши тени не станут слишком долго любоваться собой, пока я буду рисковать головой во дворце. Синан усмехнулся. — Именно поэтому мы и говорим сейчас, до того как вы войдете туда не как изгнанная женщина, а как мать шехзаде. — Я и есть мать шехзаде. — Этого мало, — спокойно сказал он. — Во дворце никто не побеждает тем, кем является. Вы ощутили на себе прекрасно, что один статус во дворце не имеет никакой силы. Гюльбахар прищурилась. — И кем я должна позволить им себя увидеть? Синан подошел к столу, на котором лежали несколько пергаментов, маленькая восковая печать с тем же кругом кинжалов и грубо набросанные сведения о людях, через которых можно было получать новости из гарема. Не карта дворца, нет. Даже Семь Теней не были настолько глупы, чтобы хранить лишнее там, где одна случайная облава могла превратить тайну в фетву о казни. Только имена, условные знаки, обрывки, достаточно невинные по отдельности и слишком опасные вместе. — Самая выигрышная позиция для вас, Гюльбахар Султан, — быть матерью, которая готова принять любые условия, лишь бы быть рядом с сыном. — Это не позиция, а правда. — Еще лучше. Правду легче играть долго. Она не ответила, но губы ее чуть сжались. — Перед Мурадом вы не просите власти, — продолжил Синан. — Вы не говорите о Кесем, не вспоминаете старые обиды, не требуете покоев, людей, ключей, должности. Вы просите только Баязида. Перед Баязидом вы не говорите о троне. Вы говорите о ночах без него, о молитвах, о том, как мать может вынести унижение, но не может вынести разлуку с ребенком. Перед Кесем… Он сделал паузу. — Перед Кесем вы должны быть той женщиной, на которую ей будет стыдно поднять меч первой. Гюльбахар усмехнулась. — Кесем Султан не из тех женщин, которых останавливает стыд. — Но ее остановит Баязид. Если удар по вам станет ударом по его матери, она будет вынуждена считать каждый шаг. А пока она считает, мы будем действовать. — Моя сила не бесконечна, Синан-паша. — Но достаточна, чтобы вводить Мурада и Кесем Султан в заблуждение. Гюльбахар медленно подошла ближе к столу. На лице ее появилась не злость даже, а та тяжелая решимость, которая обычно рождается у женщин не от честолюбия, а от слишком долгого ожидания. — Моей силы хватит, чтобы держаться. Хватит, чтобы улыбаться Кесем в лицо. Хватит, чтобы не сорваться, когда она начнет давить, проверять, унижать, ставить границы и делать вид, будто заботится о моем сыне лучше меня. Я выдержу. До упора. Синан смотрел на нее внимательно. — Именно это нам и нужно. — Но и вы не должны медлить. — С чем? Гюльбахар подняла глаза. В них уже не было ни одной слезы. — С ядом. Тишина в подземном зале стала плотнее. Синан не удивился. Или умело сделал вид, что не удивился. — Вы торопитесь. — Нет. Я помню. — Что именно? Гюльбахар провела пальцем по краю стола, будто касалась не дерева, а прошлого. — Еще с молодости я запомнила одну важнейшую слабость Кесем Султан. Тогда об этом мало кто говорил вслух, но женщины в гареме видят то, что мужчины считают мелочами. Слишком сильная жажда. Усталость. Перемены в теле. Приступы слабости, которые она прятала за гневом так ловко, что многие думали: Валиде просто снова готова сжечь половину дворца одним взглядом. Но это была не только злость. Синан чуть наклонился к ней. — Болезнь? — Диабет, — произнесла Гюльбахар тихо. — Болезнь, которую можно добить постепенно. Не грубо. Она не избавиться от нее никогда и всю свою жизнь просто поддерживает ее так, чтобы недуг не уложил ее на покой. Не так, чтобы она упала после чаши шербета и все закричали об отравлении. Нет… Кесем умеет выживать. Ее нельзя убивать так, как убивают обычных женщин. Синан помолчал, обдумывая. — Вы предлагаете усилить болезнь ядами. — Именно, но только таким образом, чтобы лекари грешили именно на диабет, а не на наше снадобье. Она произнесла это спокойно, почти деловито, и от этого слова звучали еще страшнее. Гюльбахар не закончила. Синан закончил за нее: — Тогда никто не будет искать убийцу там, где уже есть болезнь. — Именно. Он долго смотрел на нее, и на этот раз в его взгляде было не только расчетливое внимание, но и осторожное уважение. Гюльбахар была опаснее, чем многие в Ордене думали. Не потому, что ненавидела Кесем. Ненависть часто делает людей глупыми. А потому, что она помнила. Женщины, которые годами хранят обиду, часто запоминают такие подробности, мимо которых мужчины проходят, думая о больших делах. — Яд будет, — сказал Синан наконец. — И скоро. — Скоро, но не торопливо. Быстрая смерть — крик. Нам нужна тишина. Гюльбахар кивнула. — Тишина мне знакома, паша. Я слишком долго жила в ней вдали от сына. Десятки лет я провела вдали от сына, а подождать пару месяцев или год для меня совсем не тот срок. Она снова посмотрела на круг из семи кинжалов. — Только не забывайте: если ваши тени коснутся Баязида, я перестану быть вашей союзницей. Синан слегка склонил голову. — Именно поэтому вы нам полезны, Гюльбахар Султан. Мать, которая готова угрожать тем, кто ей нужен, умеет держаться за свое до конца. Она ничего не ответила. Над ними горели лампы, и нарисованные на стене кинжалы дрожали от огня, будто круг уже начал вращаться. Утро во дворце Великого Визиря. Утро в доме Кеманкеша-паши началось светло. Солнце не ворвалось в покои, а вошло мягко, почти ласково, золотило края занавесей, скользило по резному дереву, по низкому столику, по полу и по постели, где ночь больше не пряталась в недосказанности, стыде или случайности. Эта ночь принадлежала им обоим полностью. Не вину, не судьбе, не приказу Мурада, не новому закону, которым повелитель решил наказать сразу нескольких людей и сам, возможно, не до конца понял, что подарил вместе с наказанием. Эту ночь Кесем и Мустафа помнили. Именно отсюда началась точка невозврата в их отношениях. До этого познания друг друга в супружеской близости, у них еще был шанс оставить свой брак формальным и сохранить статус политических союзников, но благодаря таким резким поворотам судьбы, когда им казалось в ночь никаха, что они потеряли друг друга, возлюбленные осознали, что и сами не хотят как прежде. Не зря говорят, что не существует атеистов на тонущем корабле, так и здесь, находясь в одном шаге от пропасти, два любящих сердца не захотят испытать судьбу снова и отпустить руки. Кесем проснулась не от тревоги и не от необходимости немедленно вернуть себе власть над обстоятельствами, впервые ей этого не хотелось. Сначала она почувствовала руку Мустафы на своей талии, его ровное дыхание рядом, тепло его тела и тяжесть одеяла, которым она, даже во сне, словно по старой привычке прикрывала свою наготу. Потом — собственную мягкую усталость, в которой не было ни унижения, ни растерянности. Только странное спокойствие женщины, которая сделала выбор в ясной памяти и теперь не могла обвинить в нем ни обстоятельства, ни чужую волю. Она лежала на боку, повернувшись к Кеманкешу, и какое-то время просто смотрела на него. Ее муж спал крепко. На лице его было то редкое умиротворение, которое у мужчин его склада появлялось не от праздности, а от того, что хотя бы на несколько часов им не нужно было держать меч даже в мыслях. Темные ресницы отбрасывали легкую тень, губы были чуть приоткрыты, одна рука лежала у нее на талии так естественно, будто за одну ночь ее место рядом с ним стало не чудом, а правом, с которым согласились и сердце, и тело. Кесем чуть приподнялась на локте. Одеяло соскользнуло ниже, и она быстро придержала его у груди, скорее по привычке, чем из настоящего стыда. Конечно Кесем соблюдала морали, законы и манеры, но все равно никогда не была женщиной робкого десятка, некоторые чертики пробирались наружу сквозь нормы и правила. Волосы рассыпались по плечам и спине, тяжелые после сна, кожа хранила тепло ночи, а в груди, где еще совсем недавно жили одни тревоги и обязанности, вдруг было слишком много тихого света. Мустафа открыл глаза. Его взгляд остановился на ее лице, потом на руке, придерживающей одеяло у груди, потом снова вернулся к глазам. И Кесем сразу поняла: он помнит ночь не хуже нее. От этого щеки ее, к собственному раздражению, стали теплее, а улыбка напрочь отказалась прятаться под маской валиде. — Доброе утро, моя султанша, — произнес он хрипловатым после сна голосом. — Доброе, если ты сразу вспомнишь, что сегодня вечером нас ждет ужин с моим сыном-повелителем, — ответила она, стараясь вернуть в голос деловую строгость, но из-за его руки на своей талии и взгляда, который был совсем не деловым, получалось это хуже обычного. Мустафа едва заметно улыбнулся. — Как же тут забудешь. — Тогда нам нужно вставать, привести себя в порядок, подумать о том, кто будет присутствовать, кто как сядет, что Мурад попытается увидеть в наших лицах и насколько сильно ему захочется проверить, изменилось ли что-нибудь после никаха. Он слушал, но смотрел на нее так, что Кесем слишком быстро поняла: слова проходят через его разум, но задерживаются где-то далеко от того места, где сейчас были его настоящие желания. — Мустафа, — с подозрением и легким укором произнесла она, — ты вообще меня не слушаешь. — Слегка надула губки госпожа. — Нет, что ты, я очень хочу с утра пораньше выходного дня послушать о том, что нас поздно вечером ждет во дворце и продумать пятый раз кто кому что скажет. Султанша легко шлепнула его по плечу, на что Кеманкеш рассмеялся. Он резко, но ловко перехватил ее за талию, и Кесем не успела даже возмутиться, как снова оказалась на спине, прижатая к постели, а Мустафа навис над ней, удерживаясь на руках. От этого быстрого движения одеяло, которым прикрывала свою наготу, соскользнуло в сторону и сбилось у бедер. На мгновение между ними осталось только утреннее солнце, теплый воздух комнаты и ее обнаженное тело перед его взглядом. Кесем замерла. Взгляд Мустафы будто сказал за него больше, чем позволили бы самые смелые слова: он видел перед собой не властную женщину, а нежное создание, чьи изгибы создал словно сам Аллах. — Мустафа… — выдохнула она, но в этом имени не было приказа. Он наклонился к ее шее и Кесем звонко рассмеялась. Кеманкеш коснулся губами ее кожи под ухом, потом ниже, и ее смех дрогнул, становясь тише, теплее, опаснее. — Что ты задумал? — спросила она, хотя ответ уже чувствовала всем телом. — До вечера далеко, — произнес он низко, почти у самой ее шеи. — Это наш последний ближайший выходной, и сейчас у меня нет ни малейшего желания думать о делах. — О делах должен думать великий визирь. — Великий визирь сейчас на выходном. — А ты? Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. — А я сейчас не вижу никого и ничего, кроме своей жены. Кесем хотела ответить что-то колкое, конечно хотела и она уже почти подготовилась выдать очередные слова наповал, которые должны были вернуть ей хотя бы половину преимущества, но Мустафа снова поцеловал ее, и мысли исчезли, как исчезают чернила, если на них пролить слишком горячую воду. В эту утреннюю близость уже не вмешивался страх. Между ними не было тумана, сомнения, стыда и вопроса, кто что позволил. Было только ясное, горячее согласие, в котором Кесем впервые за много лет не пыталась быть выше собственного желания. Она не переставала быть собой — в этом было бы слишком мало правды. Даже в его руках она оставалась упрямой, гордой, способной шепотом уколоть так, что мужчина мог бы забыть, зачем вообще начал дышать рядом с ней. Но теперь эта сила не отталкивала. Она переплеталась с его силой, как два языка пламени, которые не гасят друг друга, а только становятся выше. Солнце поднималось над домом великого визиря. Где-то за дверьми уже начиналась обычная жизнь: слуги ходили осторожно, Хаджи наверняка строил кого-то одним своим взглядом, город просыпался, дворец готовился к вечернему ужину, а в темных местах Стамбула люди Семи Теней уже начинали новый день с чужими планами в руках. Но в этих покоях Кесем позволила себе не думать об этом, хотя бы ненадолго. И когда Мустафа снова коснулся ее губ, она уже не вспоминала ни дворец, ни Гюльбахар, ни пустые места за столом, которых еще не видела. Она помнила только одно: в ее сердце снова распускается дивный цветочный сад, и пусть хотя бы какой-то маленький кусочек времени ей будет все равно на весь остальной мир за пределами покоев. День во дворце Топкапы. Прием в покоях повелителя. Гюльбахар Султан стояла перед Мурадом с опущенным взглядом. Их беседа плавно подходила к концу. Для незнающего человека, она кажется вполне себе светской, так как идет полностью в соответствии со всеми дворцовыми протоколами, а присутствие султанши никак не нарушает законы. Но ощущалось, как Гюльбахар султан натянута словно струна от напряжения, а Мурад всматривался в каждую деталь и искал подвох в любой точке. Конечно он испытывал сострадание к Баязиду, но и в то же время не мог поступать политически безрассудно. Он был крайне далек от женских конфликтов и чувств, да и не был обязан в них вникать, на то есть управление гаремом, поэтому больше опирался на логику мужчины-султана, у которого тоже есть мать. Единственная ниточка, которая смогла добраться до его сердца — это попытка представить себя на месте сводного брата: а если бы ему годами пришлось неродную, хоть и добрую, женщину называть Валиде? А если бы ему выпал шанс сблизиться с родной матерью, неужели он бы не хотел им воспользоваться, чтобы хотя бы просто быть рядом с ней, чтобы она могла обнять его и поговорить, когда на сердце тяжело? В поклоне султанши не было настоящего смирения, но он был исполнен так точно, что даже самый придирчивый глаз не нашел бы в нем дерзости. За годы вдали от прежней власти она не разучилась главному женскому искусству дворца: говорить телом одно, глазами другое, а сердцем хранить третье. Сейчас ее плечи были чуть опущены, голос мягок, лицо спокойно, будто она пришла не за местом, не за будущим и не за тем, чтобы шаг за шагом вернуть себе отнятое, а лишь за милостью, которую могла просить любая мать. — …Я не прошу власти, повелитель, — произнесла она тихо. — Даже если бы мое сердце вдруг ослепло настолько, чтобы пожелать ее, я все равно не смогла бы перехватить то, что годами принадлежало Кесем Султан. У нее за плечами дворец, дети, победы, гарем и память этих стен. Я слишком хорошо знаю разницу между женщиной, которую допустили к сыну, и женщиной, которая когда-то держала в руках весь гарем. Мурад смотрел на нее внимательно, почти холодно, с тем выражением лица, которое заставляло людей сначала вспоминать все свои грехи, а потом уже начинать говорить. — Тогда что вам нужно, Гюльбахар Султан? Она подняла глаза. В них было достаточно слез, чтобы тронуть сердце сына, но не настолько много, чтобы вызвать раздражение повелителя. Точное количество боли — вот что умела женщина, слишком долго прожившая среди дворцовых стен. — Только Баязид. Повелитель, я провела слишком много времени вдали от своего сына, прошлое не вернуть и историю не переписать, но думаю, что нам можно оставить возможность видеться. Пусть это будет не дворец... Но тут Мурад перебил ее. — Если вы так хотите проводить время с Баязидом, то тогда во дворце, чтобы все было под контролем и в безопасном месте. — Как считал Мурад, нужно держать врага ближе, но как же он попался именно на ту удочку, на которую рассчитывала его подсадить султанша. На мгновение в покоях стало тихо и Мурад вспомнил слова Айше:"Не всякое сопротивление матери рождается из жажды власти". Гюльбахар сейчас говорила именно тем языком, который любая мать могла понять. И в этом были ее сила и опасность в одно и то же время, ведь по такому поведению крайне сложно предсказать что у человека на самом деле на уме. — Баязид не знает, что вы здесь, — произнес Мурад. Гюльбахар на мгновение замерла. Это было сыграно хорошо — достаточно искренне, потому что радость увидеть сына без предупреждения действительно пронзила ее сердце. — Повелитель?.. Мурад повернул голову к двери. — Войдите. Дверь открылась. В покои вошел шехзаде Баязид. Он сделал несколько шагов, собираясь поприветствовать брата-повелителя, но затем увидел женщину, стоявшую рядом. Лицо его изменилось так резко, что даже Мурад, привыкший читать людей, на мгновение увидел перед собой не шехзаде Османской династии, а мальчика, которому вернули то, о чем он давно перестал просить вслух. — Валиде?.. Гюльбахар закрыла рот рукой, словно пыталась удержать рыдание, но не смогла удержать дрожь в глазах. — Мой славный шехзаде… Баязид почти забыл о порядке. Почти, потому что кровь Османов с детства учат помнить стены даже в радости. Но в следующее мгновение он все же подошел к матери и обнял ее. Крепко, по-настоящему, не так, как шехзаде обнимает женщину при дворе, а так, как сын обнимает мать, с которой его слишком долго разделяли чужие решения. Гюльбахар прижала его к себе. И в это мгновение в ее лице не было лжи. Ее можно было обвинить во многих грехах, но точно не в отсутствии настоящей любви к своему сыну. Именно поэтому была так опасна. Мурад смотрел на них молча. Он хотел увидеть доказательство правильности своего решения — и увидел. Радость Баязида была такой живой, такой чистой, что спорить с ней казалось почти жестокостью. Любая мысль о политике на фоне этого объятия выглядела грязной. А значит, политика уже победила, потому что сумела спрятаться за самым чистым чувством. Баязид отстранился от матери не сразу. Потом словно вспомнил, где находится, и повернулся к Мураду. В глазах его сияла благодарность, которую трудно было сыграть. — Повелитель… Он подошел к брату, кажется, собираясь склониться и соблюсти положенный порядок, но радость оказалась быстрее воспитания. Баязид обнял Мурада за шею так искренне и так по-детски неожиданно, что даже слуги у дверей на мгновение будто забыли, куда смотреть. Это был не поклон шехзаде падишаху и не благодарность подданного своему государю. Это был младший брат, который в порыве счастья забыл, что перед ним сидит человек, чье слово может изменить судьбу империи. — Спасибо, — выдохнул Баязид. — Я никогда не забуду этого. Мой брат-повелитель сделал мне самый дорогой подарок! — В его эмоциях звучали нотки детской радости. Она никуда не пропадает у каждого из нас даже во взрослом возрасте. Мурад не сразу ответил. Он конечно мог бы его одернуть и напомнить ему о манерах, но иногда следование этикету является большим кощунством, чем его нарушение. Может быть, потому что Айше была права, и в некоторых вещах сначала нужно увидеть не власть, а сердце. А может быть, потому что даже падишаху иногда хочется почувствовать себя не только повелителем, но и старшим братом, которому благодарны без страха. Мурад положил руку Баязиду на плечо. — Не забывай тогда и другое. Мать рядом с сыном — милость Аллаха. Но дворец требует разума даже от радости. Общайся со своей Валиде сколько ты посчитаешь нужным, но вы будете это делать в пределах дворца и не нарушая текущие правила, установленные в гареме. Баязид кивнул быстро, еще не до конца способный думать о чем-то, кроме того, что Гюльбахар стоит в этих покоях, живая, близкая и настоящая. — Я понимаю. Гюльбахар опустила глаза. Но в глубине души она уже знала: первый шаг сделан.Баязид благодарен Мураду. Баязид снова держал ее руку, а Кесем еще даже не вошла в эту комнату. Где-то в трущобах Стамбула. В трущобах Стамбула день почти не отличался от ночи. Солнце где-то наверху могло золотить купола мечетей, освещать дворцовые стены, играть на воде Босфора и ласкать резные окна богатых домов, но сюда оно доходило разбитым, тусклым, словно само боялось испачкаться. Узкие улицы пахли сыростью, гнилыми овощами, дымом, потом, лекарственными травами и старой бедностью, которую нельзя было вытравить ни водой, ни молитвой. Здесь дети рано учились не плакать громко, женщины — прятать хлеб, мужчины — не смотреть в глаза тем, кто проходит мимо слишком чистыми сапогами. Синан-паша шел один и прятал свое лицо под темным капюшоном из мешковины, чтобы никто не смог дать примету в виде дорогой ткани. По крайней мере, так должно было казаться. На нем не было богатого кафтана, ни дорогого пояса, ни перстней, способных выдать человека, привыкшего сидеть не на грязной лавке, а среди тех, кто распоряжается судьбами. Но даже будучи переодетым, он не мог полностью скрыть привычку человека, который не просит дорогу, а заставляет ее появляться. Таинственный паша свернул в узкий проход между двумя покосившимися домами, где стояла вода после вчерашнего дождя и пахло так, будто здесь давно умерло что-то маленькое и никому не нужное. В конце прохода был дом с низкой дверью. Настолько низкой, что человеку высокого роста пришлось бы склонить голову. Синан усмехнулся: такие двери нравились ему больше дворцовых. Они сразу напоминали людям, что иногда даже сильным приходится наклоняться, если они хотят войти туда, где хранятся нужные вещи. Он постучал. Дверь открыл старик с мутными глазами, но взгляд у него, несмотря на возраст, был цепкий. Руки его пахли травами, дымом и чем-то металлическим. Не лекарь в привычном дворцовом смысле, не уважаемый хаким, к которому приводят больных женщин и детей. Алхимик. Человек, который знал, где кончается лечение и начинается смерть, но никогда не считал нужным проводить между ними слишком толстую линию. — Вы поздно, — произнес старик. — Я пришел тогда, когда мне нужно. Алхимик отступил. Внутри было темно и тесно. Лестница вела немного вниз, в комнату, где полки стояли так низко, что казалось, будто сам дом сгибается под тяжестью склянок, мешочков, высушенных корней, костей, порошков и маленьких сосудов с жидкостями странного цвета. Воздух был густым от запахов: горечь, сладость, гниль, мед, уксус, травы, зола. Один вдох — и человек уже не мог понять, пришел он за лекарством или за приговором. — Что нужно? — спросил алхимик без лишних поклонов. Синан оглядел полки. — Снадобье. — Для исцеления? — Для правды, которую лекари не смогут прочесть. Старик чуть улыбнулся и сразу понял к чему будет клонить мужчина, но он здесь варит зелья и экспериментирует химическими сосудами не для морали и уж точно не преследуя какие-то идеалы. Пусть оставят их там, за пределами трущоб, где даже крыса готова убить тебя. — Я вас слушаю, господин. — Мне нужно средство, которое не убивает сразу. Алхимик подошел к столу и медленно зажег еще одну лампу. Свет выхватил его лицо: сухое, морщинистое, с глазами человека, который слишком много раз смотрел на смерть в маленьких дозах. — Быстрая смерть стоит дешевле. — Деньги не вопрос, алхимик. — Тогда нам есть что с вами обсудить дальше, господин. Синан положил на стол небольшой мешочек. По звуку было понятно, что внутри золото, а по весу награды стало очевидно: сделка состоялась. — Человек должен слабеть постепенно. Не падать за ужином, не хвататься за горло, не синеть перед свидетелями. Сначала усталость, потом жар, дурной сон, слабость в ногах, потеря аппетита. Лекари должны спорить между собой: испорченная еда, дурная кровь, лихорадка, травы, слишком много тревог. Если кто-то и подумает о яде, пусть не сможет доказать. Алхимик долго молчал. Потом провел пальцем по столу, оставляя след в тонкой пыли. — Такое снадобье требует времени. И руки, которая умеет давать мало. — Времени у нас достаточно. — А рука? Синан посмотрел на него. — Найдется. Еще я вспомнил одну деталь, не знаю поможет ли она вам в изготовлении средства. — Старик всмотрелся в мужчину внимательнее, показывая свою заинтересованность его рассказом. — Диабет. Женщина, для которой будет уготовано это снадобье борется с ним всю жизнь и для поддержания своего здравия, время от времени ест сладкое. Особенно если чувствует, что вот-вот упадет в обморок. Алхимик вдумчиво хмыкнул, а потом потянулся за книгами, в которых описываются лекарями человеческие недуги. Эти знания явно облегчили ему работу. — Такое средство не любит спешки, — сказал он. — Если дать больше, человек умрет быстро, и каждый лекарь поймет, что его подтолкнули. Если дать слишком мало, он только заболеет и выживет. — Мне не нужна ошибка. — Ошибки бывают у тех, кто хочет казаться мудрее трав. Синан наклонился чуть ближе. — А у вас? Алхимик поднял на него мутные глаза. — У меня бывают только цены. Синан положил рядом второй мешочек. — Тогда сделайте так, чтобы болезнь выглядела убедительно. Старик протянул руку к верхней полке и достал маленький темный сосуд. — Это не яд, паша, а тень. Она идет рядом с человеком, пока тот не привыкнет к ее шагам. А потом однажды он понимает, что уже не может идти без нее. Синан взял сосуд, но не спрятал сразу. — И если в теле уже есть болезнь? Алхимик посмотрел на него внимательнее. — Тогда тени легче найти дверь. — Лекари? — Если болезнь известна, они будут видеть прежде всего ее. Люди любят объяснение, которое уже знают. Оно избавляет их от страха искать новое. Синан чуть улыбнулся. Именно это он хотел услышать. — Хорошо. Он убрал сосуд под плащ. — Сделайте еще, но осторожнее. Мне нужна не смерть, которую можно назвать убийством. Мне нужна болезнь, в которую поверят. Старик ничего не ответил. А Синан, выходя обратно к низкой двери, уже думал не о старике и не о запахе трав. Он думал о дворце, где шехзаде ели из золотой посуды, матери улыбались своим детям, а лекари слишком часто верили, что смерть приходит сама, если одета достаточно скромно. Вечер во дворце Топкапы, покои повелителя. Топкапы умел быть страшным и прекрасным одновременно. Днем он мог показаться домом власти, ночью — огромным зверем, свернувшимся над Босфором, но в часы семейных собраний он надевал особую маску: теплый свет, запах благовоний, мягкие ковры, шелест платьев, осторожный смех детей, голоса служанок за дверьми. Все будто говорило: здесь семья, здесь кровь, здесь мир. Кесем знала цену этой маске лучше многих. И все же, когда она вошла в покои повелителя рядом с Кеманкешем, сердце ее дрогнуло не от тревоги, а от того, что навстречу ей тут же обернулись родные лица. Взрослые дети подошли первыми. Не бросились, как внуки, не забыли порядок, как могли бы сделать маленькие дети, но хорошо ощущалась спешка их шага, широта их улыбки и громкие возгласы, которые все равно от любви к матери вырывались наружу, несмотря ни на какие манеры. Кесем обняла их по очереди, сначала крепко прижала к себе одного, будто за несколько мгновений хотела проверить: в добром ли здравии находится ее чадо. Потом другого, чуть задержав ладонь на его щеке. Третьему поправила ворот, конечно же, не удержавшись от того самого материнского движения, которое взрослые сыновья терпят с видом мучеников, но потом почему-то помнят всю жизнь. Дочерей она целовала в лоб и щеки, слушая их быстрые слова, замечая все сразу: кто похудел, у кого тревожный взгляд, кто улыбается слишком старательно, кто хочет сказать больше, но не при всех. — Валиде, — тихо произнес Касым, целуя ее руку, но Кесем не дала ему надолго оставаться в церемонии и сама притянула ближе. — Иди же быстрее сюда, мой несносный шехзаде, — произнесла она с добрым смехом, подзывая к себе ближе рукой и разрешая всем своим видом сегодня немного отступиться от строгости правил дворца. В такой вечер можно. В конце концов, это не прием послов из других стран. Касым улыбнулся. На мгновение не как шехзаде, а как мальчик, которому эта строгость была дороже многих ласковых слов. Ибрагим держался чуть более робко, чем его резвый брат, как всегда, в его взгляде было слишком много чувств для одного вечера, и Кесем прижала его к себе дольше остальных. Она ничего не сказала — некоторые дети нуждаются не в словах, а в том, чтобы мать просто задержала руку на их спине на несколько мгновений дольше, чем требует приличие. Кесем всегда чувствовала, что Ибрагим отличался от других ее сыновей. Баязид тоже подошел. В нем уже была какая-то новая взволнованность, которую Кесем заметила, хотя еще не знала ее причины. Он как прежде обнял ее, а она ласково погладила его по волосам и поцеловала в щеку. — Баязид, как я тебя рада видеть в добром здравии и полным сил. — Благодарю, Валиде. После объятий с матерью дети проявили уважение к Кеманкешу-паше. Не так, как прежде и это он ощутил сразу. До никаха они могли приветствовать его как великого визиря, как человека при власти, как того, кто выполняет волю падишаха и говорит на диване от имени государства. В этом было почтение к должности, к уму, к силе, иногда к необходимости. Но теперь, когда они поворачивались к нему после объятий с Кесем, в их поклонах и словах появилось что-то новое. Осторожное, непривычное, еще не до конца принятое, но уже названное самим фактом. Они здоровались с ним не только как с подданным их брата-повелителя и великим визирем, а как с мужем их матери. — Кеманкеш-паша, — произнес один из шехзаде с вежливой сдержанностью, но без холода. — Паша, — сказала одна из султанш мягче, чем говорила бы с обычным садовником. Мустафа отвечал с достоинством, привычным для великого визиря, но внутри это неожиданно задело его сильнее, чем он мог предположить. Он не был их отцом. Не мог им быть. У детей Кесем была своя кровь, своя династия, свой погибший отец, свой живой брат-повелитель и такое наследство, перед которым любой чужой мужчина должен был держаться осторожно. Но через Кесем он вдруг увидел их иначе. Не как шехзаде, чьи приказы нужно выполнить, не как взрослых детей Валиде, чьи поступки могут повлиять на государство, не как возможные фигуры на доске, о которых говорят на диване сухими голосами, а как детей. Пусть и взрослых, но которые все еще нуждаются в защите и поддержке. "Так вот что чувствуют отцы?" — Эта мысль пришла к нему так неожиданно, что он едва не отвел взгляд. Это тяжелая и для него странная ответственность за тех, кто не просил тебя становиться частью их семьи, но теперь по воле судьбы и Аллаха оказался связан с женщиной, вокруг которой эта семья дышит. Кесем на минуту отошла от детей и подошла к нему. Мустафа посмотрел ей прямо в лицо. На ее губах еще была улыбка, в глазах — живой блеск матери, окруженной своими детьми, но где-то глубже уже тлела тревога, потому что дворец никогда не отдавал радость бесплатно. Он наклонился чуть ближе, так, чтобы его слова услышала только она. — Ты прекрасная мать. Кесем на одно мгновение замерла. Она впервые за столько лет услышала такие слова от любящего мужчины. Ей говорили, что она сильна, умна, опасна, велика, жестока, справедлива, упряма, безжалостна, мудра. Но «прекрасная мать» прозвучало вдруг так просто, что ударило прямо туда, где не было защиты. Она отвела взгляд первой. — Валиде! — раздался детский голос откуда-то из глубины покоев. Кесем в последний миг нежно улыбнулась на его слова в знак того, что она их оценила и они попали ей в самое сердце, а сама развернулась и пошла усаживаться, чтобы скорее взять на руки и прижать к себе внуков. Один уже тянул к ней руки, другая пыталась пробраться между взрослыми, третий смотрела так, будто если бабушка сейчас не возьмет ее на руки, весь семейный ужин потеряет смысл и милость Аллаха. — Иду, иду, — произнесла Кесем с той мягкой притворной строгостью, которую дети мгновенно распознают как разрешение делать почти все, что хочется. Она прошла к своему месту, и не успела сесть, как один из малышей уже оказался у нее на коленях, а второй прижался сбоку. Кесем устроила их довольно ловко, как никак она мать и бабушка с опытом. Султанша прижимала их к себе, целовала в волосы, поправляла маленькие рукава, слушала быстрый детский шепот и от нее ощущалось, что это ее островок счастья среди всех бед, которые рушит на головы и судьбы людей жизнь во дворце. Кеманкеш сел за свое место в соответствии с рассадкой за столом повелителя. Он смотрел на нее и снова понимал чуть больше, чем утром. Женщина, которая так держит детей, не может легко отпустить даже взрослых сыновей в опасность. Не потому, что не уважает их возраст и не потому, что хочет вечно управлять их дыханием, а потому что в ее памяти они все еще помещались в руки, плакали по ночам, нуждались в защите от мира, который слишком рано начал смотреть на них как на будущих правителей, соперников или угрозу. Тут он осознал важную истину: мы становимся окончательно взрослыми, только когда родители покидают наш мир и уходят в рай, а пока есть шанс прижаться к своей матери и поделиться радостью или горем, она тебе нужна. Может быть, именно в этом и была трагедия Кесем: она слишком хорошо помнила, что каждый взрослый шехзаде когда-то был маленьким ребенком у нее на руках, а дворец слишком настойчиво требовал, чтобы она забыла. В покои вошел Султан. Все поднялись настолько, насколько позволяла семейная обстановка и дети на коленях Кесем, которых пришлось осторожно удержать, чтобы они не соскользнули от общего движения. Мурад вошел спокойно, в своем обычном величии, не нуждающемся в громкости. Он оглядел комнату, увидел мать среди внуков, ее детей, Кеманкеша, Айше, занявшую свое место, и на мгновение его взгляд задержался именно на том, как маленькая рука вцепилась в рукав Кесем. Он ничего не сказал и где-то глубоко внутри это было трогательно. Гостей пригласили окончательно занять места. Слуги двигались бесшумно, расставляя блюда, поправляя посуду, следя за тем, чтобы ни одно движение не нарушило тщательно созданного образа семейного мира, но Кесем уже заметила пустое место рядом с Баязидом. Валиде медленно подняла взгляд на Мурада. — Мой лев, — произнесла она спокойно, но Кеманкеш, сидевший за своим местом, сразу почувствовал, как под шелком ее голоса натянулась сталь, — кажется, за вашим столом сегодня есть место для того, кто еще не вошел. В комнате стало тише. Мурад не отвел глаз. — Да, Валиде. Он произнес это мягко, почти буднично, но слишком многие в комнате перестали дышать свободно. — Сегодня некоторым семьям пора воссоединиться. Кесем не успела спросить, как дверь уже распахнулась и в покои вошла Гюльбахар Султан. Она была одета достойно, но скромнее Валиде Кесем Султан, ведь выражение иерархии в гареме выражалось даже через прически и украшения. Лицо ее было спокойно, глаза слегка влажны, взгляд сначала нашел Баязида, и только потом — Кесем. Баязид поднялся так быстро, будто все тело его само рванулось к ней раньше, чем разум вспомнил о правилах. Касым и Ибрагим замерли. Айше опустила взгляд. Дочери Кесем переглянулись, и один из внуков, еще недавно сидевший у бабушки на коленях, вдруг притих, не понимая, почему взрослые перестали улыбаться. Кеманкеш медленно перевел взгляд на Кесем, она сидела неподвижно, на лице ее не дрогнул ни один мускул, но он увидел, как пальцы ее легли на край стола чуть крепче, чем прежде. Не от страха или слабости, а от того, что она мгновенно поняла больше, чем ей сказали. Гюльбахар поклонилась Мураду и потом медленно повернулась к Кесем. Их взгляды встретились. В этот миг Кесем поняла: лишнее место за столом было не просто для Гюльбахар и недоброжелатели уже начали окутывать своими паутинами ее сына-повелителя.