Паутина

Вечер во дворце Топкапы. Семейный ужин, который еще утром мог показаться Мураду жестом милости и разумного примирения, с первой же минуты оказался похож не на собрание родных людей, а на красиво накрытый диван войны, где вместо сабель на стол были положены серебряные ложки, вместо фетв — взгляды, а вместо прямых обвинений — мягкие слова о материнской любви. Гюльбахар Султан заняла место рядом с Баязидом, при этом проигравшая однажды султанша старалась выверить все свои движения и жесты. Мужчины не замечали этого напряжения так сильно, как считывали его султанши, которые находились в этой комнате, когда манера, движения, взгляд и слова выверены, словно военная стратегия. Единственная причина, по которой Кесем не начала сразу прямой диалог — это счастливый Баязид, который явно скучал по родной матери. Она сидела спокойно, при чем даже слишком и такая непоколебимость удивила даже тех людей, которые хорошо знаю Валиде Кесем султан. Настолько ровно держала спину,  мягко улыбалась детям и внукам, а с Мурадом вела себя как обычно, словно не было никаха, ссор и других проблем. На ее лице не было ни тени оскорбления, ни намека на ревность, ни того вспыхнувшего огня, которого, возможно, ожидала Гюльбахар, готовая увидеть перед собой прежнюю Валиде — властную, резкую, не терпящую чужой руки возле того, что привыкла считать своим, но Кесем не дала ей этой радости. Кесем султан слишком много лет прожила среди дворцовых интриг и точно понимала одно: сейчас Гюльбахар ждет ее реакции, чтобы она словно выпала из колеи или начала сокрушаться, что свойственно ее характеру, но подарить свои эмоции врагам — слишком большая честь, поэтому маска равнодушия относительно Гюльбахар уже скорее напрягала вторую валиде. Кесем ее игнорировала всем своим видом, но это совершенно не значит, что она не считывала ее движения и слова. Кеманкеш сидел рядом в соответствии с местом, которое отвели ему за столом повелителя и такие изменения в рассадке за столом удивили Гюльбахар султан. Она не осмелилась задать этот вопрос и решила, что ответы получит либо от Синана-паши, либо они сами буду произнесены за ужином. Как бы она ни старалась, в ее взгляде все равно мелькнуло легкое недоумение, когда одна из султанш, обратившись к нему, произнесла имя не только с уважением к чину, но и с той новой осторожностью, которую люди испытывают к человеку, ставшему частью семьи. Гюльбахар уловила эту перемену не сразу, а потом действительно ответ сам пришел к ней в руки. — Кеманкеш-паша теперь не только великий визирь, — тихо сказала одна из младших султанш другой, думая, что говорит достаточно тихо. — Он ведь теперь супруг Валиде. Слова были сказаны почти шепотом, но для женщины, прожившей во дворце достаточно долго, чужой шепот всегда звучит громче барабана. Гюльбахар застыла всего на мгновение, а ее лицо практически не изменилось, она не позволила себе ни удивления, ни слишком живого интереса, ни даже того резкого поворота головы, который мог бы выдать, что новость ударила по ней неожиданно, но внутри нее что-то быстро сложилось, как складывается узор на ткани, если отойти от нее на нужное расстояние. Все пазлы собираются в единое целое: новый закон, отъезд Кесем из дворца, ее необычное положение, Кеманкеш рядом с ней не как слуга, а как муж. Гюльбахар еле заметно улыбнулась и отвела свой взгляд вниз ненадолго, ведь для нее брак Кесем султан и Кеманкеша обозначал лишь одно: Валиде теперь дальше от дворца, делами в гареме занимается Айше, а в политическом поле у нее не осталось никого, кроме Кеманкеша. Неужели Кесем так сильно захотела замуж в тридцать семь, время от времени покачивая внуков на руках? Абсурд. Значит, это сделал Мурад., чтобы отодвинуть мать от дел. Кесем султан отодвигается от своих шехзаде и от сына-повелителя, а Гюльбахар воссоединяется с Баязидом на территории гарема: пока что все складывается так, словно они с Синаном-пашой искали медь, а нашли чистое золото. Но потом Гюльбахар медленно перевела взгляд на Кесем. Та в этот момент поправляла внуку рукав и что-то говорила ему с такой мягкой улыбкой, будто весь дворец, вся власть, все законы и все мужчины с их решениями не имели никакого значения перед маленькой рукой, цепляющейся за ее платье и от этого спокойствия Гюльбахар стало не по себе: если бы Кесем султан была в действительно уязвимом положении, то она была бы яростной, словно зверь, которого загнали в угол. Она ведь прекрасно помнит ее битву за Ахмеда и как она защищалась от Сафие.  Женщина, которую отстранили от власти, не должна была выглядеть так. Она должна была быть злой, униженной, беспокойной, опасно резкой. Она должна была показывать трещины. А Кесем сидела за столом так, словно трещины появились не в ней, а в тех, кто слишком рано решил, что она разбита. — Гюльбахар Султан, — неожиданно мягко произнес Мурад, возвращая разговор в общую тишину, — Баязид рад вашему возвращению. — Повелитель оказал мне милость, которую я не забуду до конца своих дней, — ответила Гюльбахар, опустив взгляд. — Для матери нет большего счастья, чем видеть сына рядом. Баязид посмотрел на нее с такой открытой благодарностью, что Кесем на мгновение стало почти больно, ведь она заменила ему Гюльбахар на многие годы. Она давно научилась не позволять боли руководить лицом. — Материнское сердце многое выдерживает, — произнесла Кесем спокойно, глядя не на Гюльбахар, а на Баязида. — Разлуку, страх, обиду, ожидание. Но именно поэтому оно иногда становится слишком горячим советчиком. Гюльбахар подняла глаза. В комнате словно кто-то чуть пригасил свет, хотя лампы горели так же ровно. — Валиде… — решила перевести немного тему Гюльбахар султан и прощупать почву. — Оказывается, что я вас не поздравила со свадьбой с Кеманкешем-пашой. Примите мои поздравления, и даст Аллах, вы еще раз возьмете на руки маленьких детей. — Как ожидала Гюльбахар, Кеманкеш, Айше и ее дочери, Кесем должна была метнуть глазами в нее молнию, от которой бы ей пришлось прятать глаза. Но снова мимо. Валиде Мурада решила принять этот комплимент, словно он был настоящим, а не попыткой уколоть. На ее лице появилась мягкая аристократическая улыбка. — Спасибо, Гюльбахар, мои дети всегда были моей силой, а представь их станет больше. — От этого лицо Гюльбахар слегка скривилось, ведь рожденные от Кеманкеша дети не могут претендовать на престол, но выставляют ее перед Мурадом в выгодной позиции, а у визиря больше мотива ее защищать и действовать в ее интересах. Кесем осталась довольна своим ответом и к ней постепенно начало приходить осознание: ее сила не пропала, а поменялась. Еще обе женщины в этот миг прекрасно поняли: ни одна из них не поверила другой. Ужин продолжился, а дети постепенно снова начали говорить громче, внуки потянулись к сладостям, Айше старалась поддерживать ровность вечера, Мурад задавал вопросы так, будто действительно хотел, чтобы этот ужин остался семейным, а не стал первым полем для будущей битвы. Но воздух уже изменился. Он стал плотнее, тяжелее, словно под шелковыми скатертями, серебряными блюдами и детским смехом спрятали что-то острое. Когда Кесем и Кеманкеш вернулись домой, ночь уже легла на город густо и тяжело. Дом великого визиря встретил их тишиной, в которой не было дворцовой показной торжественности. Здесь шаги звучали иначе, воздух пах не старой властью Топкапы, а деревом, чистой тканью, слабым благовонием и тем новым порядком, к которому Кесем еще не до конца привыкла. Этот дом больше не был просто домом Кеманкеша-паши. После никаха в нем появилось что-то от нее самой: ее запах, ее вещи, ее люди, ее раздражение, ее смех, ее тишина. И, как бы она ни пыталась иногда внутренне сопротивляться, с каждым днем стены этого дома все меньше казались чужими. Но сейчас Кесем вошла в покои так, будто принесла с собой весь холодный воздух дворца. Кеманкеш закрыл за ними дверь и молча подошел к ней сзади, чтобы помочь снять верхнюю накидку. Он уже успел понять: если Кесем молчит слишком долго, значит, внутри нее говорит буря. Лучше не перебивать ее в первый миг. Лучше дать ей хотя бы снять с себя шелк, золото, тяжелые застежки и ту безупречную маску, которую она держала весь вечер за столом своего сына. Его пальцы коснулись застежки у ее плеча. Кесем выдохнула резко. — Она лжет. Кеманкеш сразу понял о ком она. После такого ужина было сложно не догадаться. Он аккуратно расстегнул первую застежку. Ткань чуть ослабла на ее плечах, но сама Кесем, казалось, стала только напряженнее. — Кесем… — Не успел ничего дальше сказать Мустафа, как новая искра попала в этот разжигающийся костер. Она обернулась на своего мужа и смотрела отчаянными синими глазами. Так она на него смотрела всегда, когда хваталась за его взгляд, как за последнюю надежду на понимание и сочувствие. — Ни в одном ее слове нет правды! Ты слышал только эти вздорвы?! «Мне ничего не нужно, кроме Баязида рядом»! — Кесем манерно передразнила ее слова, на что Мустафе с трудом удалось сдержать смех от такой талантливой пародии. — Она что, действительно считала, что я поведусь? Кеманкеш снял с нее накидку и бережно положил на кресло, а сам придерживал в моментах за плечи или за талию. Тут он решил немного придержать ее за плечи двумя руками. — Моя мятежная госпожа… — После этого обращения, он взял одной рукой ее ладонь и поцеловал ее. — Мустафа, так нечестно, ты знаешь противоядие от моего гнева. — Мягко сказала Кесем султан, на что он немного прошипел, чтобы та молча дослушала его. — Когда ходишь по земле, то по твоим следам вырастают розы из райского сада. Когда меня приставили твоим кетхюдой, я был убежден, что не попаду под твое влияние и был полностью на стороне Мурада. Но сам Аллах наставил меня на путь истины, и я начал видеть в твоих двух осколках синего неба любовь. — Кесем продолжала слушать его завороженно, а Мустафа поцеловал ее в лоб, возвращая из мира высокого и прекрасного. — Конечно я не верю никому, кроме тебя. Много лет Гюльбахар проводила без Баязида, а тут внезапно в ней проснулась тоска. Если бы она действительно к нему тянулась, она бы это сделала раньше. — Хоть ты меня понимаешь! — С таким облегчением произнесла султанша и положила свои руки на грудь Кеманкеша. После поцелуя, она прошла к туалетному стоику, чтобы снять украшения. После того, как супруги закончили менять одежды на домашние и улеглись в кровати, Мустафа ее обнял. — Кесем, пообещай мне одну вещь… — Госпожа подняла на него свои синие глаза. — Ты не будешь действовать одна. Дай мне знать, когда ты решишь что хочешь делать, не лишай меня права и возможности оберегать тебя. — Хорошо, моя любовь. — Нехотя ответила ему Кесем, но понимала, что Кеманкеш ее не предаст, даже если их мнения будут отличаться. Утро во дворце Топкапы. На следующий день Кесем и Кеманкеш приехали во дворец вместе. Утро было ясным, но в воздухе уже чувствовалась та хрупкая прохлада, которая появляется после тяжелой ночи и перед новым днем, не обещающим спокойствия. Они оба знали, что сегодняшний день не будет простым: Мурад вызвал великого визиря на аудиенцию, а Кесем собиралась в гарем — не как бывшая хозяйка, не как изгнанная женщина и не как гостья, которой оставили только воспоминания. Она ехала туда как мать и как женщина, которая не собиралась позволить чужой матери превратить ее сына в оружие. Во дворе дворца их пути разошлись. Кеманкеш направился к покоям повелителя, где стража уже ожидала его прибытия, а Кесем, сопровождаемая своими людьми, пошла в сторону гарема. На мгновение они остановились. Никто из посторонних не заметил бы в этом ничего особенного: великий визирь и Валиде Султан, связанные теперь никахом, просто обменялись несколькими словами перед тем, как каждый пошел к своим обязанностям. Но для них это было больше. — Помни, что ты обещала, — тихо сказал Мустафа. Кесем приподняла бровь. — Ты решил напоминать мне об этом каждый раз, когда я делаю шаг? — Только когда шаг ведет в гарем. — Это заставило Кесем усмехнуться и она кивнула в знак того, что она помнит о данном обещании, поэтому дальше каждый пошел по своим делам. Кеманкеш проводил ее глазами, пока она не скрылась за поворотом, и только потом пошел дальше. У входа в покои Мурада его попросили ожидать. Повелитель еще завершал короткий разговор с одним из аг, и Кеманкеш остался в широком коридоре, где утренний свет падал на каменные стены, а стражники стояли так неподвижно, словно сами были частью дворца. Именно там его увидела Лалезар-калфа. Она шла по своим делам, держа в руках сложенную ткань и небольшой список распоряжений для служанок. Лалезар была из тех женщин гарема, чье присутствие обычно замечают не сразу, но без которых порядок начинает рассыпаться через день. Она умела говорить тихо, ходить быстро, видеть много и не делать вид, что видит. Кесем Султан ценила таких женщин, а Лалезар много лет гордилась тем, что служит именно ей. Увидев Кеманкеша, она остановилась, и сердце ее, предательское и слишком живое для женщины, привыкшей держать лицо, сделало шаг вперед раньше нее. — Кеманкеш-паша, — произнесла она, почтительно склоняясь. — Да хранит вас Аллах. Вас давно не было видно во дворце. Кеманкеш обернулся. Он относился к ней с привычным уважением, как к человеку, который служит не громкостью, а точностью. — Лалезар-калфа, — ответил он с легкой улыбкой. — Рад видеть вас в добром здравии. Эта улыбка не была особенной, скорее частью этикета, но для калфы султанши она значила гораздо больше. Лалезар годами училась находить драгоценность в таких малых вещах: в том, что он запомнил ее имя, в том, что говорил с ней не свысока, в том, что его голос никогда не делал ее невидимой. Кеманкеш никогда не обещал ей ничего, но иногда одиночество и разум играют с человеком злую шутку. — В гареме много перемен, паша, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и при этом развивать диалог, лишь бы подольше с ним поговорить. — И все же вас не было видно чаще обычного. Кеманкеш на мгновение посмотрел в сторону коридора, где недавно скрылась Кесем. На лице его появилось выражение, которое Лалезар не сразу поняла. Слишком мягкое для великого визиря. Слишком теплое для дворца. Слишком живое для человека, который всю жизнь умел держать сердце за закрытыми дверьми. — Повелитель даровал мне никах, — произнес он спокойно. — По его воле я отныне женат на женщине своей мечты. Лалезар застыла. Не телом — тело еще помнило службу, ткань в руках, склоненную голову, правила. Но внутри словно что-то оборвалось и упало так глубоко, что она даже не услышала звука. Женщина его мечты… В этот миг двери покоев открылись, и стражник поклонился. — Кеманкеш-паша, повелитель ожидает вас. Мустафа кивнул Лалезар. — Да будет твой день легким, калфа. — И вошел к Мураду. Дверь закрылась. Лалезар осталась в коридоре одна, хотя вокруг нее стояли стражники, ходили слуги, где-то вдалеке слышались голоса. Но для нее все это стало глухим, как будто дворец вдруг накрыли водой. Женщина его мечты… Она повторила эти слова про себя и только теперь почувствовала, что пальцы слишком сильно сжали ткань. Кеманкеш не назвал имени, но этого было и не нужно. Дворец уже несколько дней жил слухами о новом законе, о том, что Валиде больше не живет в Топкапы, о странном никахе, о воле Мурада, который неожиданно позволил матери вступить в брак. Лалезар слышала все это, как слышат новости, которые не касаются сердца. Да, Кесем Султан уехала. Да, закон изменился. Да, великий визирь пропал из привычных дворцовых коридоров. Да, гарем шептался, но гарем всегда шепчется, но теперь все эти отдельные слухи сложились в одну картину. Кесем Султан и Кеманкеш-паша заключили никах. Так вот кем оказалась женщина из мечт великого визиря. Лалезар медленно пошла дальше, хотя не сразу вспомнила, куда именно направлялась. Она всегда любила и уважала Кесем Султан, хоть та и была на первый взгляд жесткой. Ее строгость шла от желания поддерживать порядок и воспитать своих подопечных, а не причинять им боль и упиваться властью. Валиде всегда для нее была человеком, за которым тянуться люди, на нее ориентируются. Ее пример не давал тебе поступать не по совести. Это одна из причин, по которой боль оказалась такой страшной: тот человек, чьим идеалам она стремилась соответствовать, забирает у нее единственную мечту, о которой она так робко мечтала.  Если бы Кеманкеш полюбил простую женщину, Лалезар могла бы завидовать ей. Если бы он женился на другой калфе, она могла бы рыдать ночью в подушку и ненавидеть ее, как ненавидят соперницу, достаточно близкую, чтобы на нее можно было злиться без стыда. Но как ненавидеть Кесем Султан? Как проклинать ту, перед которой столько лет склоняла голову не только из страха, но и из восхищения? И все же в сердце начала пылать обида и боль. Лалезар вспомнила, как Кеманкеш был готов пожертвовать собой ради блага Кесем и как она навещала его в лазарете. Он лежал раненый в плечо без сознания, его тело бросало в жар в борьбе за жизнь. Калфа взяла мокрую ткань и немного протерла его лоб, шею и плечи от пота. — Ах, мой милый Мустафа, ради долга, ты бросаешься в огонь и смотришь в глаза смерти, но думаешь ли ты о тех, кому ты нужен и кто не выдержит твоей потери? — Это все, что она ему произнесла тогда, любуясь воином с нежной улыбкой и в ее сердце горело лишь одно желание: чтобы он как можно скорее очнулся и она могла снова посмотреть ему в глаза. Лалезар никогда не славилась интригами или желанием увести занятого мужчину, но разрешала себе тихо мечтать о том, что они оба находятся на государственной службе, и поженятся, не хватая звезд с неба, а дворцовые перевороты оставят для господ. Когда его приставили служить к кетхюдой к валиде, тогда ей даже нравилось, что он был одним из немногих мужчин, который не собирался восхищаться валиде, не потому что она имела что-то против Кесем, а потому что это означало наличие своего мнения и шанс на то, что все же он посмотрит на нее. Вскоре Кеманкеш очаровался Кесем и это она чувствовала, как любящая его женщина, отчего порой она начинала ревновать и иногда выдавать Кесем выражения, которые не подобали тону калфы, но резко осекалась, чтобы не выдать свои чувства. «Может быть, он просто подчинился воле повелителя и настолько достойно справляется со своей ношей..?» — Пронеслась мысль в голове Лалезар, но потом она поняла, что не может дальше обманываться: он общается с ней вежливо, но точно так же, как и с любым другим подопечным по дворце, а султаншу он не стал бы называть женщиной своей мечты, ожидая аудиенции в коридоре. Тем временем Кесем вошла в гарем так, будто никогда не покидала его. Стены встретили ее знакомыми запахами: розовой водой, дымом благовоний, тканями, свежим хлебом из дальних кухонь, детскими голосами, шорохом платьев и тем особым напряжением, которое появляется там, где слишком много женщин вынуждены жить рядом, любить рядом, бояться рядом и улыбаться рядом. Служанки склонялись перед ней, калфы отступали в стороны, кто-то смотрел с радостью, кто-то с любопытством, кто-то слишком быстро опускал глаза. Кесем замечала всех и она не обманывалась, гарем уже знал, что она больше не живет здесь и уже пробовал на вкус слово «жена паши». Но ее авторитет и сила все равно оставались неоспоримыми, поэтому никто не пытался покушаться на ее власть и даже не пытался прощупать где заканчивается ее власть. Все знали, что она дотянется даже туда, где ее власти по закону быть не могло. Первым она захотела увидеть Баязида. Шехзаде встретил ее с заметным волнением. Он поднялся, приветствовал ее с уважением, но в его лице было то напряжение, которое сын испытывает, когда думает, что мать пришла отнимать у него радость. Кесем увидела это сразу. И от этого ей стало больно не меньше, чем накануне за ужином. Он уже готовился защищать Гюльбахар. Значит, она еще ничего не сделала, а ее тень уже стояла между ними. — Валиде, — произнес он, целуя ее руку. Кесем позволила ему соблюсти положенный порядок, но затем сама коснулась его лица, как касалась в детстве, когда хотела проверить, нет ли жара. — Ты плохо спал, Баязид? Он растерялся от этого вопроса. — Нет, Валиде. Просто… день был необычный. — Необычный, — повторила она, словно пробуя слово. — Это мягкое имя для того, что случилось. Баязид опустил взгляд. — Я понимаю, что для вас возвращение моей матери… — Ты думаешь, я пришла отговаривать тебя от нее? Он поднял глаза слишком быстро и этим ответил раньше слов. Кесем смотрела на него долго. Перед ней стоял не заговорщик, не будущий враг, не шехзаде, которого уже отравили чужими словами. Пока нет. Перед ней был взрослый сын династии, но в нем сейчас слишком ясно проступал тот мальчик, которому вернули родную мать и который боялся, что радость окажется недозволенной. — Баязид, — произнесла она мягче, чем собиралась. — Я не стану запрещать тебе любить свою валиде. Мать и сын не должны смотреть друг на друга через чужое разрешение, если между ними нет преступления. И если твое сердце столько лет тянулось к ней, я не стану делать вид, что этого сердца у тебя нет. На лице Баязида появилась благодарность такая открытая, что Кесем почти пожалела о своей доброте. Не потому, что жалость была неверной. А потому, что Гюльбахар обязательно превратит эту благодарность в свою дорогу к нему. — Я боялся, что вы будете против, — признался он. — Ты боялся, что я встану между тобой и Гюльбахар. Он молчал. Кесем чуть усмехнулась, но без злости. — Ты все еще слишком честен глазами, мой шехзаде. Баязид смутился. — Я не хочу быть неблагодарным к вам, Валиде. Вы всегда были рядом. Я помню это. И не хочу, чтобы вы думали… — Что твоя любовь к родной матери перечеркивает все годы между нами? — закончила она за него. Он посмотрел на нее с такой беспомощной искренностью, что Кесем поняла: если сейчас она ударит, он запомнит не причину, а боль. — Я не думаю так, — сказала она. — Сердце сына не кувшин, чтобы в нем было место только для одной женщины. Любовь к ней не отнимает у меня того, что было между нами. Если только кто-то не начнет убеждать тебя в обратном. Баязид напрягся. — Вы думаете, моя мать станет это делать? Кесем могла бы сказать да. Могла бы сказать, что видит ложь в каждом движении Гюльбахар. Но сейчас перед ней стоял человек, который только вчера вновь обнял мать. Если Кесем начнет с запрета, она сама вытолкнет его в руки Гюльбахар. Она разрешила сама себе эту наивность и захотела поступить как располагает совесть, поэтому не стала разрушать счастье Баязида. — Я думаю, — произнесла она осторожно, — что всякий, кто слишком долго жил с болью, может однажды перепутать любовь с желанием вернуть себе все сразу. Это не делает твою мать чудовищем. Но делает ее человеком, за которым нужно смотреть внимательнее. Баязид нахмурился. — Она много страдала. — Знаю. — Она хочет только быть рядом. Кесем посмотрела ему в глаза. — Возможно. — Конечно невозможно, но родителям часто приходится врать детям во благо. Одно это слово было мягче обвинения, но тяжелее согласия. Баязид услышал. — Вы ей не верите. — Я верю тебе, — ответила Кесем. — Пока этого достаточно. И я буду счастлива, если все шехзаде дворца в добром здравии. Он был тронут. Видно было, как благодарность и тревога борются в нем, не находя правильного места. Наконец он взял ее руку и склонился к ней еще раз. — Вы проявляете ко мне милосердие, Валиде. Я не забуду этого никогда. Кесем улыбнулась, но в этой улыбке была печаль. — Тогда не забудь и другое. Будь счастлив рядом с ней, если Аллах вернул вам эту возможность. Но не становись счастливым настолько, чтобы перестать думать. Баязид кивнул, он понял не все, но точно запомнил. А Кесем, выходя от него, уже знала: если Гюльбахар начнет войну через сердце Баязида, сражаться придется так осторожно, как она еще никогда не сражалась, потому что всякий удар по Гюльбахар мог отозваться болью в нем. И это делало врага опаснее. Лалезар-калфа вошла в покои Гюльбахар Султан ближе к полудню. На первый взгляд, повод был самым обычным, после возвращения Гюльбахар во дворец нужно было уточнить порядок служанок, ткани для покоев, расписание посещений, список необходимых вещей и то, какие женщины будут допущены к ней без дополнительного разрешения. Все это входило в обычную жизнь гарема, где даже подушка могла стать поводом для сплетен, если ее принесли не те руки и не в тот час. Лалезар держалась ровно, но в глазах у нее не получилось утаить свою печаль, что Гюльбахар заметила сразу. Женщины во дворце редко плакали так, чтобы их слезы успели увидеть все. Они учились плакать глазами без воды, губами без звука, руками, которые слишком крепко сжимают ткань, голосом, который становится на полтона суше. И Лалезар сейчас была именно такой: внешне собранной, внутренне треснувшей. — Лалезар-калфа, — мягко произнесла Гюльбахар, принимая от нее список. — Кто ранил твое сердце? Отчего ты так печалишься? — Решила осторожно начать выискивать правду валиде Баязида. — В гареме всегда много дел, султанша… — Особенно когда в нем меняются судьбы. Лалезар чуть подняла глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то живое, острое, почти испуганное. Гюльбахар увидела это и поняла: нужно говорить не о тканях. — Подойди, — сказала Гюльбахар. — Я не могу, султанша. У меня поручения… — Так вот и считай, что ты в моих покоях выслушиваешь мои поручения. Может тебе не здоровиться? — Начала издалека Гюльбахар. Лалезар осталась стоять. — Благодарю за заботу, но я здорова. Гюльбахар улыбнулась. — Здорова — не значит цела. Эти слова ударили точнее, чем должны были. Лалезар отвела взгляд, и этого хватило. Гюльбахар отложила список на стол и заговорила уже тише, почти участливо: — Сегодня утром вы видели Кеманкеша-пашу? Лалезар застыла. — Паша ожидает аудиенции у повелителя. Это известно многим. — Конечно. Но не у всех после этого такие глаза. — Султанша… — Не бойся. Я не собираюсь кричать на весь гарем о том, что сердце калфы оказалось живее, чем ей позволено должностью. Лалезар побледнела еще сильнее. — Вы ошибаетесь. — Ты не можешь приказать своему девичьему сердцу, но можешь приказать своим поступкам, а если ты не сделала ничего постыдного, то и наказывать тебя не за что. Она сказала это так мягко, что спорить стало труднее. Лалезар промолчала. Гюльбахар не стала сразу давить сильнее. Она поднялась, прошла к окну, будто разговор стал для нее почти случайным, а не желанным. Это тоже было искусство: когда хочешь поймать женщину, не всегда нужно хватать ее за руку. Иногда достаточно открыть перед ней дверь и сделать вид, что она сама решила войти. — Странно устроен этот дворец, — произнесла Гюльбахар. — Одним женщинам он дает все. Другим — только право смотреть, как это все уносят мимо них. Лалезар сжала пальцы. — Валиде Кесем Султан многое потеряла, — сказала она резко, слишком резко для обычной служебной беседы. — Не тебе говорить, что ей все давалось легко. Гюльбахар повернулась к ней. И впервые за разговор улыбнулась почти с удовлетворением. — Вот. Вы все еще защищаете ее. Лалезар будто сама испугалась собственной вспышки. — Я служу Валиде много лет. — Нет, Лалезар. Служат руками. А вы защищаете ее сердцем. Эти слова были почти ласковыми, но от них становилось только больнее. — Это достойно, — продолжила Гюльбахар. — Кесем Султан умеет вызывать такую преданность. Она всегда умела. Величие притягивает людей, даже когда наступает им на горло. — Не смейте, — тихо сказала Лалезар. — Я не оскорбляю ее. Я называю то, что вы сами сегодня поняли. Лалезар подняла глаза. — Что я поняла? Гюльбахар подошла ближе. — Что этого вообще не должно было случиться. В комнате стало тихо. — Женщина, которая должна воспитывать своим примером, сама падает в объятия мужчины, переступая через все законы и вековые традиции, оставляя детей без присмотра… Прекрасный пример, не находишь? Лалезар резко вдохнула. — Кесем Султан не знала, — сказала она наконец. Голос ее звучал глухо. — Она не могла знать. Потому что если Кесем не знала, значит, не хотела ранить. А если не хотела, значит, Лалезар не могла даже честно ненавидеть ее. Оставалось только стоять с разбитым сердцем и понимать, что великая госпожа, которой она служила и восхищалась, забрала у нее мечту одним движением судьбы, даже не заметив, что под ногами было чужое сердце. — Он сказал, что она женщина его мечты, — вырвалось у Лалезар почти шепотом. Гюльбахар опустила глаза, пряча блеск в них. Вот она — рана, а самое главное, мотив действовать. — Мужчины жестоки в своем счастье, — произнесла она. — Иногда они говорят правду так открыто, потому что не понимают, сколько женщин вокруг вынуждены глотать эту правду как яд. Лалезар закрыла глаза. — Я никогда ничего не просила. — Именно поэтому у вас ничего и не осталось. Эти слова были жестокими. Но Лалезар в сердцах согласилась с ними раньше, чем успела возмутиться. Она действительно ничего не просила, а лишь жила рядом с чужой великой судьбой, служила ей, гордилась ею, верила в нее. А теперь эта судьба, такая огромная и сияющая, забрала даже то маленькое, тайное, не произнесенное, что Лалезар считала своим только потому, что никто другой об этом не знал. — Я не хочу зла Валиде и точно не смогу ей навредить, — сказала она, и в этом была последняя попытка удержаться за прежнюю себя. Гюльбахар вздохнула, а Лалезар посмотрела на нее недоверчиво. — Вы говорите так, будто хотите от меня чего-то. — Я хочу, чтобы ты перестала считать собственную боль недостойной только потому, что ее причинила великая женщина. Лалезар молчала. Гюльбахар подошла к небольшому ларцу, открыла его и достала маленький темный флакон. Такой маленький, что его легко было спрятать в рукаве, в складках ткани, в ладони. Он не выглядел страшным. Именно это почему-то пугало сильнее. — Что это? — спросила Лалезар. — Средство. — Для чего? Гюльбахар посмотрела ей прямо в глаза. — Чтобы женщина не могла зачать. — На самом деле это был яд, изготовленный алхимиком. Но сердце Лалезар разбито не настолько, чтобы убивать валиде, но наказать и госпожу, и Кеманкеша сердце просило рьяно, хотя до последнего голос совести взывал к ней. Лалезар отшатнулась. — Нет. — Я не прошу смерти. — Это грех. — А разве не грех, — тихо спросила Гюльбахар, — когда женщина, у которой уже был муж, взрослые дети, внуки, власть и целая жизнь за спиной, перестает считаться с законами, традициями и самим порядком вещей, а потом получает еще и возможность родить ребенка мужчине, которого любит другая? — Не говорите так… — Если Кесем Султан решила, что ей дозволено все, пусть хотя бы это средство остановит ее от дальнейших грехов, да и тем более кого она сможет зачать в свои годы? — Лалезар смотрела на флакон, как на змея-искусителя. — А Кеманкеш-паша? — спросила она вдруг, сама не понимая, зачем произнесла его имя. Гюльбахар чуть склонила голову. — Может быть, однажды он откроет глаза. Эти слова зажгли в Лалезар такую стыдную, такую жалкую и такую живую надежду, что ей захотелось ударить саму себя. — Мужчина, ослепленный великой женщиной, не сразу видит ту, которая была рядом всегда, — продолжила Гюльбахар. — Но если Кесем не сможет дать ему ребенка… если годы, возраст и судьба окажутся сильнее ее желания… кто знает, куда однажды повернется его взгляд? Лалезар закрыла глаза. Перед ней возникло невозможное: мечта, что Мустафа прозреет и поймет кто по настоящему любит его. — Я не хочу ее убивать, — прошептала она. Гюльбахар сразу вложила в голос мягкость. — И не убьешь ни в коем случае. Это не яд смерти. Это только средство против беременности. Женщины знают такие вещи, о которых мужчины даже говорить стыдятся. Несколько капель на сладости, которые она любит держать в покоях, — и все. Никто не пострадает. Просто Кесем Султан останется следить за уже родившимися детьми. Лалезар открыла глаза. Флакон лежал на ладони Гюльбахар и все же в нем, казалось, помещалась вся ее зависть, вся обида, вся рухнувшая преданность, вся несказанная любовь и вся та надежда, которую она сама стыдилась называть надеждой. Калфа робко протянула руку, а Гюльбахар уверенно вложила ей флакон со снадобьем в ладонь и сама закрывала за нее кулачок.