Паутина

Утро во дворце Топкапы. Кеманкеш-паша вошел в покои повелителя уже после того, как за ним закрылась тяжелая дверь, а голоса стражи остались по ту сторону. Внутри было тихо, но не спокойно. У Мурада вообще редко бывала тишина без напряжения. Даже когда он сидел неподвижно, даже когда смотрел не на людей, а на разложенные перед ним бумаги, казалось, что сам воздух вокруг него стоит по стойке смирно и ждет приказа. Повелитель стоял у стола, на котором лежали карты, несколько донесений с восточных границ и список людей, чьи имена для обычного человека ничего не значили бы, но для государства могли стать дорогой, провиантом, пушками, лошадьми, задержкой, победой или смертью. Мустафа сразу понял: разговор будет не о Гюльбахар и даже не о Кесем, по крайней мере, не сначала. — Повелитель, — произнес он, склоняясь. Мурад поднял глаза. — Кеманкеш-паша. Он не предложил ему сесть. Это означало не холодность, а то, что разговор не должен был расползаться в мягкость. Иногда Мурад говорил стоя не потому, что спешил, а потому что хотел, чтобы каждый в комнате помнил: речь идет не о мнениях, а о решениях. — Через три месяца войско должно быть готово к движению в сторону Персии, — произнес повелитель без долгого вступления. Кеманкеш предполагал, что речь пойдет о грядущей войне, к которой они уже так активно готовились. Мустафа был опытным воином и в прошлом жил военными походами, поэтому его мнение имело вес для Мурада, но есть еще один важный предмет разговора, в котором Кеманкеш был уверен: Мурад попросит о том, чтобы Кесем дальше ничего не знала. Какая мать спокойно отпустит сына и мужа на войну, особенно с учетом того, что сейчас она не управляет гаремом и непонятно на ком останутся регентские обязанности по внутриполитическим вопросам. И конечно, дай ей волю, она займется прежними делами и будет выживать врагов мучительно. Захочет понять, кто остается в столице, кто будет держать гарем, кто будет рядом с шехзаде, кто получит право говорить от имени повелителя, кто — Надеюсь, Валиде ничего не узнала от тебя и не узнает и дальше. Эти слова прозвучали спокойно, но именно от этого стали тяжелее. Кеманкеш поднял глаза на повелителя. — Пока, повелитель? — Пока я сам не сочту нужным. Думаю, что за несколько недель до отправления сообщу ей, когда скрыть уже будет невозможно. Тем более, я задумываюсь о том, чтобы на время моего похода, она исполняла полномочия регента империи, ее опыт бесценен. Мустафа понял, что сейчас перед ним не просто приказ о тайне. Это была проверка. Мурад смотрел не на великого визиря, который должен подготовить поход, а на мужа Кесем Султан, которому вчера, возможно, было легче целовать ее руки, чем сегодня закрывать перед ней дверь к важнейшей государственной вести. — Повелитель, Аллах мне свидетель, но про поход из моих уст она не слышала ни единого намека. Я конечно против того, чтобы скрывать от нее что-либо, но здесь понимаю почему вы это делаете. — Честность Кеманкеша подкупала, потому что он не старается быть во всем согласен с Мурадом, но при этом он точно выполнит приказ. Мурад заметил насколько тяжело Мустафе даются некоторые приказы. — Тяжело? — спросил он. — Да. Это слово вышло раньше, чем придворная осторожность успела украсить его шелком. Мурад посмотрел на него пристально. — Без красивых оправданий? — Без них, повелитель. Мне тяжело скрывать от нее то, что рано или поздно коснется ее детей, дворца и меня самого. — Но? Кеманкеш поднял взгляд. — Но я исполню ваш приказ. Мурад молчал несколько мгновений. В этом молчании не было полного доверия, но было что-то похожее на удовлетворение. Повелитель не любил людей, которые слишком легко обещают невозможное. Тот, кто говорит, что ему ничего не стоит предать сердце ради службы, часто врет либо сердцу, либо службе. Кеманкеш хотя бы не сделал вид, что ему легко. — Хорошо, — произнес Мурад. — Мне нужен не влюбленный поэт у ног моей матери, а великий визирь во главе государства. Мустафа едва заметно улыбнулся. — Поэтом меня еще никто не называл, повелитель. — Не заставляй меня пожалеть, что я стал первым. — Дальше шла дискуссия про государственные дела и о самой Персии. Чиновники на совете обладали важной информацией, которая бы касалась экономических возможностей и производственных мануфактур, но советоваться по поводу военных маневров и подготовки войск он хотел именно с Кеманкешем.  Позже в зале дивана говорили о Персии так, как говорят о далеких землях мужчины, которым не придется первыми видеть лица матерей, получающих известие о гибели сыновей. Карты были разложены, донесения передавались из рук в руки, имена пашей и аг звучали сухо, почти деловито. Дороги, переправы, провиант, срок движения, состояние войска, надежность крепостей, возможности персидской стороны, шпионы, письма, казна. Все это было большим телом войны, которое еще не встало на ноги, но уже начинало шевелиться под тканью государственных решений. Мурад сидел во главе дивана и слушал внимательно. Иногда задавал короткий вопрос. Иногда останавливал спор одним взглядом. Силахтар стоял ближе к нему, чем остальные, и наблюдал не только за бумагами, но и за лицами. Кеманкеш отвечал спокойно, точно, без лишнего рвения и без той задумчивой мягкости, которую мог бы заметить человек, ищущий в великом визире следы новой супружеской слабости, в этом плане он был безупречен. И именно это, возможно, больше всего устраивало Мурада. — Через три месяца войско должно быть готово, — произнес повелитель, когда очередной спор о сроках начал уходить в мелочи. — До тех пор ни один слух не должен выйти за пределы людей, сидящих здесь. Несколько голов склонились. Кеманкеш тоже. — Как прикажете, повелитель. Его голос был тверд. Но где-то глубоко, там, куда не доставали ни Мурад, ни Силахтар, ни стены дивана, он снова увидел лицо Кесем. То самое, с которым она вчера сказала: до того, как предприму. И ему стало почти горько от того, что их первый настоящий договор уже оказался рядом с другой клятвой, данной не ей. Однако государство редко спрашивает у сердца, удобно ли ему хранить две верности сразу. Логово Семи Теней К вечеру того же дня, в одном из укрытий Семи Теней, воздух был сырой и тяжелый, будто стены подземного помещения впитали в себя не только влагу, но и чужие клятвы, сказанные слишком тихо для Божьего света. На стене снова темнел знак: семь кинжалов, сложенных в круг, лезвиями наружу. От дрожащего огня лампы казалось, что они не покоятся на камне, а медленно поворачиваются, выбирая, в какую сторону ударить первыми. Синан-паша стоял у стола. Перед ним лежали обрывочные сведения, несколько имен, маленькие условные знаки и грубо начерченный план дворцовых связей. Не карта мятежа. Пока нет. Умные заговорщики не пишут на бумаге то, за что их можно повесить раньше, чем они успеют начать. Но каждый в этой комнате понимал: даже обрывки, сложенные вместе, уже пахли изменой. Гюльбахар Султан сидела чуть в стороне. Она не любила эти подземные собрания. В них было слишком много чужой силы, слишком много людей, которые считали себя игроками, пока не становились чьими-то пешками. Но сейчас ей приходилось терпеть. Иногда женщина, желающая вернуть сына, должна входить туда, куда ни одна мать не должна была бы спускаться. — Повелитель готовит поход, — сказал Синан. Один из мужчин, чье лицо наполовину скрывала тень, тихо усмехнулся. — Персия? — Да. Через три месяца. Гюльбахар подняла глаза. — Вы уверены? — Наш человек слышал достаточно, чтобы не сомневаться. В комнате прошел тихий, почти довольный шелест. Не радость. Нет. У таких людей радость редко звучит открыто. Скорее предвкушение, как у ворон, заметивших, что охотник ушел далеко, а ворота в курятник закрыли плохо. — Значит, Аллах сам открывает нам дорогу, — произнес один из них. Синан посмотрел на него холодно. — Не впутывайте Аллаха в наши дела. Мы идем своим путем. Мужчина замолчал, а Гюльбахар чуть усмехнулась. Ей нравилось в Синане то, что он хотя бы не прятал грязь за благочестивыми словами. — Поход — это отсутствие Мурада, — сказала она. — Но Кеманкеш-паша тоже будет рядом с ним? — Скорее всего, — ответил Синан. — Великий визирь не останется в столице, если повелитель пойдет на Персию. Даже если часть управления будет распределена, его место будет при войске. Гюльбахар медленно провела пальцем по подлокотнику и задумалась: Кеманкеш уйдет, Мурад уйдет, а в гареме останется только неопытная Айше и больная Кесем. Или, если их план сработает, начнет слабеть до того, как сможет стать настоящей угрозой. — А Валиде? — спросил один из людей Семи Теней. — Если Мурад уйдет, не вернет ли он мать во дворец для порядка? — Возможно, — сказал Синан. — Но она уже не прежняя Валиде-регент. Закон, никах, дом великого визиря — все это изменило ее положение. Гюльбахар тихо рассмеялась. — Вы говорите так, будто сами в это верите. Синан посмотрел на нее. — А вы нет? — Я вчера видела ее за столом. Кесем Султан не похожа на женщину, которую вывели из игры. Она похожа на женщину, которая позволяет другим считать, будто ее вывели. И кто сказал, что Мурад временно не решит ее оставить приглядывать за государством? Пока она здорова и не имеет детей, в отсутствие мужа Кесем султан имеет право проживать во дворце. Это признание далось ей неприятно, но она была не настолько глупа, чтобы отрицать увиденное. Кесем была спокойна слишком правильно. И это спокойствие тревожило сильнее крика. Никогда нельзя недооценивать врага. — Тогда тем более, — произнес Синан, — ее нужно ослабить до похода. Чтобы к моменту, когда Мурад и Кеманкеш покинут столицу, она думала не о гареме, не о Баязиде и не о наших людях, а о собственном дыхании. Гюльбахар слегка наклонила голову. — Средство уже должно быть у Лалезар. — Она сделает? — Скорее всего она уже съела первые сладости с подарком от Семи Теней. Калфа думает, что подливает ей средство от беременности. Один из людей тихо хмыкнул. — И вы думаете, калфа не испугается? Гюльбахар посмотрела на него так, будто он сказал глупость. — Конечно испугается… — Повисла в воздухе небольшая пауза. — Но я видела ее разбитое сердце. Девушка безответно любила нашего Кеманкеша-пашу. — С легкой ухмылкой произнесла Гюльбахар. Синан не стал спорить. Ему тоже хотелось, чтобы первая нить уже была протянута. В больших заговорах люди часто начинают верить в тот шаг, который еще никто не сделал, потому что иначе приходится признать: вся их уверенность держится на чужой дрожащей руке. — Поход даст нам время, — произнес он. — До ухода войска нужно подготовить слухи о нечестивости Мурада как султана и о том, что вся лояльность чиновников к Кеманкешу-паше и Кесем султан держится на взятках. А кроме расточительства, народ еще будет ощущать тяжести военного времени. Гюльбахар прищурилась. — Какой удар будет ожидать Кеманкеша? — Считается, что он исполнителен и хорошо разбирается в военном деле. Если эти два преимущества забрать у него, позиции визиря значительно ослабеют. Один из людей у стены сказал: — А шехзаде Баязид? Гюльбахар напряглась, что заметил Синан. — Его имя не произносится вслух, пока старое солнце еще над дворцом. Но люди должны привыкать смотреть в другую сторону. — Осторожнее с моим сыном, — тихо произнесла Гюльбахар. Синан слегка склонил голову. — Вы поможете нам сделать шаг именно тогда, когда Баязид будет готов, а Мурад достаточно ослабеет, находясь на поле битвы. Она не ответила. В комнате снова воцарилась тишина, семь кинжалов на стене дрожали от света ламп, будто круг уже начал двигаться, а где-то наверху Стамбул жил своей обычной жизнью, еще не зная, что война, которую готовили на востоке, уже открывала двери войне внутри дворца. На следующий день Лалезар несла маленький темный флакон в рукаве так, будто весь гарем мог услышать его стук о ее кожу. На самом деле флакон был почти невесомым. Он не звенел, не бился о браслеты, не выдавал себя ни запахом, ни формой под складками ткани, но Лалезар чувствовала его каждую секунду. Не зря говорят, что на воре шапка горит. Ее сердце разрывалось от боли, желания наказать Кеманкеша за неправильный сердечный выбор и при этом она не была готова опускаться до мести и убийства. Внутренний голос все еще пытался достучаться до нее:«Ты не такая». Калфа почти не спала ночью. Сначала долго сидела у лампы, положив сосуд перед собой на ткань, и смотрела на него, будто он мог сам объяснить, чем является на самом деле. Гюльбахар сказала: не яд смерти. Только средство против беременности. Только несколько капель, чтобы остановить дальнейший грех и не дать Кесем получить еще и ребенка от мужчины, которого Лалезар любила молча. Сколько раз за ночь она повторила это «только»? Слишком много, ответ очевиден. Все это время, как калфа прятала у себя коварное снадобье, у нее шли торги с собственной совестью. Где-то глубоко внутри было чувство, что это не просто средство от зачатия, но интуиция так сильно заглушилась болью от безответной любви, что к шестому чувству было прислушаться крайне сложно. И все равно совесть отвечала ей одним и тем же: если человек так долго уговаривает себя, значит, он уже знает, что делает зло, но потом в память возвращался голос Кеманкеша: «Женщина моей мечты». Боль снова становилась сильнее совести. К полудню Кесем Султан находилась в гареме у Айше. Повод был светлый, почти невинный: навестить детей, поговорить с невесткой, проверить, как чувствуют себя внуки после вчерашнего волнения. Но Лалезар уже знала: в этом дворце ничто не бывает только тем, чем кажется. Если Кесем пришла к юной султанше, значит, она не просто пьет шербет рядом с детьми. Она скорее всего обучает Айше и дальше ее настраивает быть своей союзницей, чтобы та стала ее глазами и ушами в гареме. Лалезар-калфа слишком хорошо знала свою госпожу. Для Валиде, как всегда, приготовили сладости, чтобы сахарная болезнь не дала застать врасплох.  Это было почти привычкой. Кесем никогда не была сладкоежкой и в гареме никто, кроме Хаджи и Лалезар не знал, что эти сладости не каприз властной женщины, а шанс поддерживать здоровье. Об этом недуге не знали даже ее родные дети и любимый муж. Оданажды ей пришлось превратиться в железный щит, чтобы защищать наивных детей, так и дальше она не научилась открывать им свои слабости. А что же касалось Мустафы? Ей еще предстояло открыться ему. Поднос стоял в малой комнате рядом с покоями Айше. Серебряная чаша, несколько кусочков рахат-лукума, засахаренные фрукты, тонкие лепешки с медом. Обычная забота. Обычный порядок. Лалезар вошла туда, когда рядом никого не было. Она не планировала специально оказаться одна. По крайней мере, так сказала себе. Просто служанку позвали к детям, другая ушла за чистой водой, третья замешкалась у двери, и на несколько мгновений мир будто сам отступил, оставив ее перед подносом. Она замерла, флакон в рукаве стал не весом, а ношей, которую она практически решилась взять на себя. Калфа медленно вынула его. Руки у нее дрожали. Не так, чтобы сосуд выпал, но достаточно, чтобы она возненавидела собственные пальцы. Лалезар, которая умела держать подносы, ткани, письма и чужие тайны ровно, теперь не могла спокойно удержать маленький темный флакон. — Это не смерть, — прошептала она едва слышно. — Это не смерть. — Старалась себя дальше убеждать в этом убитая горем девушка. Жидкость флакона была абсолютно прозрачной, ничем не пахла и не заставила сладости окраситься каким-либо особенным образом: алхимик выполнил свою работу изящно. Лалезар наклонила флакон над сладостями. Перед глазами возникла Валиде Кесем султан. Как она могла улыбаться, строжиться, как давала напутствия или ласково строжилась на своих преданных слуг. Воспоминания накатывали, особенно когда она сжалилась над ней и вместо в подготовки в фаворитки повелителя, направила ее получать образование калфы, чтобы она трудилась за деньги. Лалезар попала в гарем маленькой испуганной девочкой, в ее глазах была чистота и боль от предательства, что ее отдали туда родные родители. В Стамбуле это была нередкость: нищие родители пытались пристроить дочек в гарем, ведь там даже будучи обычными служанками, получают шанс выучится определенной работе, а может быть даже и подняться выше. На тот момент времени, госпожа уже была регентом государства и сражалась с бурями, которые рушились на дворец. В глазах девочки она увидела нечто другое, чем в остальных и поняла: ей не место среди простых наложниц, да и она не станет вести себя как жрица любви, ее талант в других вещах. Однажды преподаватели доложили Кесем султан об успехах в воспитании девушек, где Лалезар попала в тот самый редкий список девушек, которым хорошо давалась математика. И решение было принято: пусть спокойно трудится и получает жалование. Кесем султан многим действительно казалась жестокой и холодной, но на самом деле она старалась поступать по разуму и зову совести, который так отчаянно сейчас старался пробиться к сердцу Лалезар. "Женщина моей мечты..." — снова закрутилась эта проклятая фраза в голове, словно происки шайтана и капля почти сорвалась. Но в этот же миг за дверью послышался голос Кесем. — Айше, ты все запомнила? — Да, Валиде, я благодарна тому, что вы рядом со мной. Лалезар замерла, не дыша. — Тогда пошли к внукам, мы отобедаем в покоях и потом направимся на прогулку, свежий воздух нужен нашим шехзаде. В голосе Валиде не было яда, здесь она вела себя как доброжелательная свекровь, хоть и стоило сделать скидку, что именно Айше смогла занять особое место в сердце Кесем среди невесток, как раз таки из-за ее покладистого характера и совершенного неумения вести интриги: ими прекрасно и сама могла заниматься Кесем, так что для юной Айше это был бесполезный навык. Пока что. Он был спокойным, наставляющим, почти теплым. И Лалезар вдруг до боли ясно поняла одно: Кесем не знала о ее мечтах и чувствах, да и тем более, скорее всего, мужа ей выбрал сам повелитель. Крайне редко можно встретить во дворце брак, который состоялся сначала на основании взаимных чувств, а уже потом дипломатической выгоды. Капля не упала и Лалезар так резко закрыла флакон, что стекло тихо стукнуло о ее кольцо Она вздрогнула так, будто этот звук был громом. Дверь открылась. В комнату вошла маленькая девочка, одна из внучек Кесем, вырвавшаяся от нянек с той ловкостью, которой обладают только дети, уверенные, что мир создан для их маленьких побегов. Она увидела сладости и радостно потянулась к подносу. Лалезар рванулась вперед: ей было страшно, вдруг все же какая-то доза снадобья попала на сладости. — Не трогай! — Голос вышел слишком резким. Девочка испуганно отдернула руку и посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. Через мгновение в дверях появились Айше и ее Валиде, которые еще раньше успели услышать стук по металлу и крик. Служанки замерли от неожиданности. Лалезар почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Кесем медленно перевела взгляд с испуганного ребенка на поднос, потом на Лалезар. Не гневно. Не сразу. И именно это было хуже. — Что такого должно было случиться, Лалезар, что ты себе такое позволила с моими внуками? — В голосе Кесем звучала строгость не от желания наказать, а чтобы порядок сохранился и под чувством страха калфа сказала ей правду. Лалезар склонилась так быстро, что сама почувствовала, как закружилась голова. — Простите, султанша. Я… я испугалась, что сладости подали раньше времени. Дети могут испортить аппетит перед обедом. Я не хотела напугать ее. Девочка уже почти забыла страх и побежала на руки к любимой бабушке, она вообще не поняла что случилось и не сочла волнение Лалезар за строгость или желание ее ругать, но Кесем султан все равно насторожилась. — Забота о детском аппетите редко делает голос похожим на удар плетью. Лалезар ниже опустила голову. — Простите меня, госпожа, я сегодня сама не своя. — Впредь будь внимательнее, соберись и вечером я пораньше отправлю тебя отдохнуть. — Все еще строго говорила Валиде. — Если твое самочувствие позволяет работать, то порядок должен оставаться неизменным. Соберись. Айше смотрела то на Кесем, то на калфу. Она, возможно, не почувствовала бы ничего особенного, если бы не лицо Валиде. Кесем не была разгневана. Она была внимательна, а в гареме это всегда было опаснее. — Уберите поднос, — сказала Кесем спокойно. — Детям принесут другое после обеда и действительно нечего есть сладкое перед обедом. Служанки тут же подхватили сладости и унесли их. Лалезар на мгновение почти перестала дышать. Поднос ушел. Средство не попало на сладости. Никто не пострадал. Никто ничего не узнал. Но почему же тогда ей казалось, что ее уже поймали? Эта милость ударила сильнее, чем пощечина. Валиде пожалела ее, даже когда та откровенно провинилась, а за грубое обращение с детьми династии полагается крайне суровое наказание. Лалезар поклонилась. — Как прикажете. Она вышла, чувствуя, что флакон все еще спрятан в рукаве, а вместе с ним — то, что она не сделала, но уже почти совершила. Кесем проводила ее взглядом. Потом повернулась к Хаджи, который появился у дверей почти бесшумно, будто сам гарем вытолкнул его туда, где начиналась странность. — Хаджи. — Султанша? — Узнай, что случилось с Лалезар. Он чуть нахмурился. — Она что-то сделала? Кесем посмотрела на дверь, за которой исчезла калфа. — Нет. И именно поэтому мне интересно, чего она испугалась так, будто уже сделала. Хаджи понял и низко склонил голову, чтобы удалиться в поклоне.