Паутина

Касым очнулся не сразу. Сначала к нему вернулся не свет и даже не голос, а тяжесть. Такая мучительная, липкая во всем теле, будто он не спал, а лежал под водой, и теперь каждый вдох требовал силы, которой почти не осталось. Голова болела так, словно внутри черепа кто-то медленно бил в медный барабан. Во рту стоял горький привкус, в носу все еще жил сладковато-тяжелый запах опиума, от которого мутило, а мысли расползались, как чернила по мокрой бумаге. Он не сразу понял, где находится. Потолок был не его. Воздух был не совсем дворцовый. Ткани вокруг — дорогие, но другие. Не те, к которым он привык с детства. Не запах Топкапы, где даже стены пахли властью, страхом, благовониями и старой кровью династии. Здесь было тише. Теплее. Как будто дом, в котором он оказался, принадлежал человеку, привыкшему к порядку, но не к гаремной суете. Касым попытался пошевелиться, но тут же поморщился от боли. — Тише, мой славный шехзаде, — совсем рядом прозвучал спокойный и родной голос. Валиде. Он повернул голову и увидел мать. Она сидела у его постели, держа в руках влажную ткань. Лицо ее было спокойным, но это спокойствие Касым знал слишком хорошо. Так Валиде выглядела не тогда, когда ничего не случилось, а тогда, когда уже случилось слишком многое, и она не позволяла себе развалиться на глазах у ребенка. У нее были чуть покрасневшие глаза, но спина оставалась прямой. Даже тревога в ней держала осанку. Рядом был Кеманкеш, что для него было крайне непривычно. Вернее, сидел чуть поодаль, но так, что мог в любую секунду подняться. На нем уже не было той верхней одежды, в которой Касым смутно помнил его у себя над лицом, но взгляд паши оставался собранным, внимательным и тяжелым. Он смотрел не как человек, который хочет обвинить, а как человек, который уже увидел слишком много грязи вокруг и теперь пытается понять, откуда она пришла. Касым хотел спросить, что происходит, но голос вышел хриплым. — Где я? Кесем сразу наклонилась ближе и продолжила заботливо протирать его лоб. — Во дворце великого визиря. Он нахмурился, будто эти слова были слишком странными, чтобы мозг принял их сразу. — В доме… великого визиря? — Да. — Почему? Кесем и Мустафа переглянулись. Эта короткая тишина испугала Касыма сильнее, чем боль в голове. — Ты совсем не помнишь? — спросил Кеманкеш, стараясь вложить в свой голос заботу, а не строгость. Конечно, опытный янычар занимался молодыми солдатами на войне и в корпусе, но спасать от неприятностей юного шехзаде империи наравне с его матерью ему еще не приходилось, максимум давать тренировки по стрельбе из лука или битве с тренировочным оружием. Касым закрыл глаза, пытаясь собрать обрывки: ночь, коридор, чей-то голос. Но чей? Гюльбахар и Баязид! Но потом темнота, резкий удар, много дыма… Затем мужские руки его поднимают с земли, и как понятно сейчас, это был Кеманкеш, который умыл его лицо, чтобы он хотя бы начал снова моргать, а дальше он помнит только как его не послушалось тело перед Валиде. — Помню… не все. Но есть те вещи, в которых я уверен… — Кесем провела рукой по его волосам, осторожно обходя место удара и всматриваясь в своего сына с материнским сочувствием. Она помогла ему приподняться на кровати и он занял сидячее положение. — Я точно помню, что меня последнее время напрягало поведение Баязида, он только на моей памяти покидал дворец четырежды, не предупреждая никого и оставляя свои отъезды в тайне. А сколько раз он его покинул тайно, не попадаясь другим на глаза? — Сынок, ты в этом уверен? — Переспросила Кесем, успев переглянуться с Кеманкешем. — Шехзаде, это очень серьезные вещи вы сейчас говорите нам. Вы можете нам доверять, но помните о том, какой вес имеют ваши слова. — Кеманкеш немного приблизился к султанше и тоже стал внимательнее слушать юношу. — Да, в этом я уверен точно, никакой дурман не сможет меня сбить, моя Валиде, Кеманкеш-паша.— Посмотрел на них Касым. — Я решил проследить за Баязидом, и в этот дом привел меня туда именно он. Я зашел во внутрь, увидел своего брата, Гюльбахар султан и какого-то мужчину в капюшоне… — Кесем и Кеманкеш удивились и напряглись еще сильнее. — При чем это важно: мужчина не был простолюдином. Незнающие подумают, что он беден, раз носит мешковину, но нет, рукава у него были, как у богатого человека. Я точно помню, как позвал своего брата, а дальше удар со спины, пол и много дыма. На глазах Османской госпожи чуть не выступили слезы. — Касым, - выдержала небольшую паузу Кесем, — мой славный шехзаде, — слеза предательски покатилась по материнской щеке, — ты знаешь за что твой старший покойный брат Осман убил моего Мехмеда? — За что, Валиде? — За подозрения! Сначала в нем проросло первое семя сомнений в брате, а потом оно разрасталось дальше, он его подозревал, подозревал, подозревал, и казнил! — Кесем сильно расплакалась и прижала к себе своего сына, целуя его в висок. Кеманкеш сдержался снаружи, но внутри его сердце защемило от силы любви к детям. — Я делаю все для того, чтобы братья друг друга не убивали! — Боль в голосе Кесем росла и он становился громче. — Ты понимаешь как ты рисковал собой?! — Еще крепче прижала валиде к материнской груди сына. — Валиде, я уверен, что пострадать здесь могу не только я, поэтому пошел на такой риск. В разговор аккуратно решил вмешаться Кеманкеш, чтобы Кесем перестала плакать и они начали выдвигаться во дворец Топкапы. — Шехзаде, ваше благородство и преданность своей династии выше всяких похвал, но это было очень опасно. Никому бы не стало легче от вашей гибели. Если вы заметите снова подозрительные вещи, расскажите нам. — На эти слова Касым кивнул, соглашаясь, и пошел собираться, чтобы вернуться во дворец. Он понял, что сейчас паша сам поможет Кесем успокоиться. Султанша почти успокоилась и посмотрела на своего мужа. — Кеманкеш, я не прощу себя, если еще и Мурад пойдет по пути братоубийства. — Он прижал свою султаншу к себе, чтобы она успокоилась. — Тебе не за что сейчас себя казнить. Мы нашли Касыма, он услышал тебя и ценит твою заботу о нем. По нему видно, что он говорит тебе правду. Юный шехзаде пошел на такие риски, чтобы защитить свою династию и старшего брата. А я хочу напомнить, что это ты его воспитала. — Кесем с небольшим облегчением посмотрела на Мустафу. — Пошли, нам нужно успеть поговорить с Мурадом и рассказать ему правду. В покоях повелителя. — То есть Касым начал подозревать своего брата и погнался за ним в одиночестве в трущобы Стамбула?! Что за дерзость?! Судить шехзаде способны только падишах и законы! — Закричал Мурад. — Мурад! — Окликнула сына Валиде. — Он защищает тебя, будучи твоим младшим братом, дай еще немного времени Кеманкешу найти тебе доказательства об ордене, который занимается преступностью и обелялся через Саадеддина, не гневи Аллаха и не сокрушай свой гнев на Касыма. — Постепенно у султанши ухудшалось самочувствие и она схватилась за рукав своего сына-повелителя. — Валиде! — Еще громче и резче крикнул Мурад. — Я уже устал от того, что вы оправдываете передо мной всех подряд! Идите в свои покои, я сам решу о том, как поступить с Касымом. — Сынок, я его не оправдываю, он уже наказал сам себя и чуть не отравился дымом от опиума, Кеманкеш его успел спасти… — В один момент Валиде начала задыхаться и второй рукой схватилась за рукав сына. — Мурад, не занимайся братоубийством, сила в прощении, а не в гневе, это была юношеская ошибка, а не попытка предать тебя или заниматься политикой, он просто не успел тебе  рас… — Попытка заглотнуть воздух. Еще одна. Кесем подняла свои синие глаза на падишаха. — Не убивай своего брата… — Она обронила эти слова и провалилась в темноту, а тело обмякло в руках сына. — Валиде… — Сначала тихо произнес падишах. — Лекарей! — Закричал Мурад, в распахнутых дверях появился испуганный Кеманкеш и он помчался за ними. Падишах империи взял свою мать на руки и уложил на кровать, а сам сел рядом на край и начал держать ее за руку. Лекари подбежали и начали пытаться вернуть в сознание валиде Кесем султан. Когда в покои вернулся Кеманкеш, Мурад его подозвал пообщаться на балконе наедине. Холодный воздух помог остыть, привести мысли в ясность и злость на младшего брата немного отступила. Султан поговорил с великим визирем о чем хотел и получил подтверждения слов матери. — Паша, ты пойми одно: у вас с моей валиде нет полномочий наказывать его, словно маленького ребенка. Я даю слово падишаха, что Касым будет в полном порядке, но разговор и урок я ему преподам. К нему никто не прикоснется, но осознать последствия он должен. Он мужчина, и он должен отвечать за свои поступки. И тем более, он должен быть сказать все мне. — Повелитель, здесь правда полностью на вашей стороне. А валиде… ей движут только материнские чувства. Я дал вам слово, и она ничего не знает об… остальных наших государственных процессах. — Мурад положительно кивнул Кеманкешу. — Я рад, что на тебя можно положиться. Как только Валиде придет в себя и девушки отведут ее отдохнуть в гарем, приходи к Касыму и скажи, что я его вызвал. Не говори ему о том что его ждет у меня в покоях и сам в них не входи. Пусть получит урок. После того, как Касым выйдет от меня, зайди ко мне и мы обсудим длину линии наступления и просчитаем силы на осаду крепости. — Кеманкеш поклонился повелителю и дальше они ожидали добрых вестей от лекарей на балконе, обсуждая уже другие вещи, которые бы не выдали секретов о походе и при этом не касались шехзаде. Мустафа поделился с повелителем той связью, которую ему удалось установить об ордене и по какой схеме они убивают купцов. Вскоре в покоях послышался кашель валиде. Она приходит в себя и мужчины как можно быстрее подошли к ней. — Мурад… — слабым голосом произнесла Кесем султан. — Мой лев, где твой младший брат Касым? — С ним все в порядке, валиде, сейчас подумайте о себе. — Султан поцеловал ее руку. — Если все действительно так, как поведали вы и Кеманкеш-паша, то Касыма не ждет ничего страшнее беседы со мной. — Кесем султан улыбнулась. Девушки ей помогли встать уже без присутствия мужчин и она вышла в гарем. Вечером во дворце великого визиря. Эта ночь стала тихой и спокойной для султанши. Она смогла выдохнуть после того, как гнев Мурада по отношению к Касыму прошел. Ужин двух любящих супругов наконец-то проходил спокойно, и что удивительно, без политических рассуждений и детектива на тему подопечных Саадеддина-эфенди. — Как ты себя чувствуешь, моя мятежная госпожа? — Прервал тишину Кеманкеш. — Диабет иногда играет со мной злую шутку. Им болела моя ныне покойная мама… — Призадумалась Кесем в попытках вспомнить кусочки своего греческого прошлого. — Но главное, что я знаю как с ним справляться. — О нем знают дети? — Нет. Как бы я могла стать для них щитом, если бы они знали о моей слабости? Никто не должен знать о твоих слабостях. — Я рад, что вошел в список исключений сразу после Хаджи. — С легким шутливым укором сказал Мустафа. Он справедливо считал, что заслуживает знать о своей жене больше слуги, даже если тот был с ней рядом много лет. Кесем на это снисходительно улыбнулась. — Мой Мустафа, мой защитник и моя каменная стена, — начала султанша, понимая, что сейчас не время разжигать огонь в его сердце, да и не хотелось после его благородного поступка. Конечно можно было сказать, что это его прямая обязанность беречь жизни членов династии, но будучи великим визирем, он мог спокойно перепоручить это в янычарский корпус, а сам заниматься чиновничьей работой, но ради ее ребенка он был готов жертвовать собой, — среди всего того, что упало на наши с тобой головы, я просто не успеваю тебе рассказать все. Даже мы в какой-то степени друг на друга свалились в виде качестве мужа и жены. Спроси меня и я расскажу. — Мягко произнесла Кесем. Кеманкеш закончил трапезу, встал из-за стола и подошел к госпоже. — Как же ты права, моя султанша. Мне иногда кажется, что ты была бы восхитительным философом, хоть это и не женское дело. — Не женское? — Возмутилась султанша. — Не женское. Ты способна на большее, чем сидеть и думать о прекрасном. Меня всегда до нашего брака восхищала в тебе твоя стойкость, принципы и непоколебимость. — Кесем закончила ужин, поднялась и сразу отдалась в объятия мужа. Султанша наградила своего воина нежным поцелуем. — Спасибо, что спас моего Касыма. Я не знаю что бы я делала без тебя и как его искала. — В ее глазах было много благодарности. — Ты был бы прекрасным отцом. — Мягко произнесла султанша и погладила по щеке Мустафу. — Тогда подари мне ребенка, моя зимняя роза. — От этих слов Кесем засмущалась. — Мустафа! — После ее смущения, Кеманкеш начал осыпать поцелуями ее шею. — Значит рожать 8 раз ты не стеснялась, а тут краснеешь вся. — Пошляк! — Шлепнула своего мужа госпожа по плечу со звонким смехом, а тот приподнял ее на руки и понес в сторону постели. Ночной Стамбул, подземелье Семи Теней. Ночью Гюльбахар снова спустилась туда, куда не должна была спускаться ни одна мать, если бы ее любовь не успела стать частью чужого заговора. Логово Семи Теней встретило ее сыростью, низким светом ламп и тем самым знаком на стене — семь кинжалов, сложенных в круг лезвиями наружу. Когда она впервые увидела этот знак, ей показалось, что он слишком грубый, слишком явный, почти мальчишеский в своей любви к темноте. Но теперь она понимала: люди любят знаки не потому, что они нужны делу, а потому что дело без знака кажется им слишком голой грязью. Синан-паша уже ждал. — Касым жив, — сказал он без приветствия. — Я знаю. — И говорит? Гюльбахар медленно сняла накидку. — Не все, что слышит Мурад, становится правдой. Синан усмехнулся. — Значит, Баязид? — Баязиду нужно еще немного времени, как раз хватит до похода. — Мы на вас рассчитываем. Вокруг стола стояли люди Семи Теней. Кто-то из них был связан с торговцами. Кто-то — с людьми в гареме. Кто-то — с йеменской дорогой, где через Моху, Джидду, Суэц и Александрию шли не только кофе, ткани и драгоценности, но и вести, деньги, снадобья и чужая ненависть к власти Стамбула. В этой комнате каждый приносил в заговор свою часть: один — золото, другой — слухи, третий — людей, четвертый — связь с теми, кто мечтал однажды увидеть Османов изгнанными из Йемена. — До похода нужно успеть главное, — произнес Синан. — Мурад должен начать сомневаться в Касыме и Ибрагиме. Гюльбахар села. — Касым уже получил первый удар. Не спешите расстраиваться, дальше будет второй удар с беременной хатун, который станет второй стрелой в сердце Мурада. — А Ибрагим? — спросил один из людей. Синан повернулся к нему. — Ибрагим уничтожит сам себя. Нам нужно только раскрыть его душевную болезнь в полной мере. Гюльбахар молчала. План был предельно ясен: Касым и Ибрагим должны уйти вместе с Мурадом на войну. А война умеет убивать так удобно, что потом трудно отличить Божью волю от человеческой руки. — Если они уйдут с повелителем, — произнесла она тихо, — вы хотите, чтобы они погибли там. Синан не стал притворяться. — Да. В комнате стало холоднее. — А в их отсутствие? — спросила она. — В их отсутствие в столице останется Баязид. Мягкий, любимый матерью, обиженный недоверием, окруженный людьми, которые будут говорить ему о справедливости. Если Мурад погибнет или ослабнет, если Кеманкеш не вернется, если Кесем Султан заболеет так, как мы ожидаем, престол сам станет искать того, кто окажется ближе. — Престол ничего не ищет сам, — сказала Гюльбахар. — Его всегда кто-то подталкивает. Синан улыбнулся. — Именно поэтому мы здесь. Один из старших людей Семи Теней, до этого молчавший, наконец заговорил. Голос у него был низкий, сухой, как старая бумага. — Но у помощи есть цена. Гюльбахар посмотрела на него. — Я слушаю. — Когда Баязид станет повелителем, он признает самостоятельность земель Йемена. Османская империя перестанет держать их силой. Наши люди получат право управлять своими городами, своими дорогами и своими портами. Моха, низины, горные области — все, что Стамбул привык считать своим по печати, должно стать нашим по праву. Гюльбахар сжала пальцы. — Вы хотите, чтобы мой сын отдал земли империи? — Мы хотим, чтобы он купил престол тем, что не сможет удержать без нас. — Это измена. — Нет, султанша. Измена — это когда человек предает тех, кому служил. Мы Стамбулу не служим. Мы лишь слишком долго платили ему. Синан внимательно наблюдал за ней. Гюльбахар поняла: вот где была настоящая цена. Не в слухах. Не в подставной хатун. Не в том, чтобы настраивать Баязида против братьев. Все это было только дорогой. А в конце дороги стояла сделка, от которой ее сын, став повелителем, уже не сможет отказаться без новой войны. — Баязид не согласится так просто, — сказала она. — Поэтому он должен прийти к власти не как завоеватель, а как спасенный нами человек. Тот, кого спасли, платит дольше. Гюльбахар закрыла глаза на мгновение. Она хотела власти для сына и вернуть ему то, что, как ей казалось, было отнято вместе с ее материнством, но сейчас впервые ясно увидела: люди, с которыми она связалась, любят Баязида не больше, чем нож любит руку. Им нужен был не ее сын. Им нужен был султан, который начнет свое правление с долга перед ними И все же она не смогла уйти: Гюльбахар зашла и без того слишком далеко. Отступишь от Семи Теней — умрешь, сдашься повелителю — умрешь, исчезнешь — умрет Баязид. — Сначала, — произнесла она медленно, — Баязид должен поверить, что Мурад сам вынудил его стать другим. Синан кивнул. — Это уже ваша работа. — А ваша — сделать так, чтобы Касым и Ибрагим не остались рядом с Кесем, когда Мурад уйдет. — Будет сделано. Гюльбахар поднялась. — Тогда до похода у нас мало времени. Семь кинжалов на стене дрогнули в свете лампы. И в эту ночь Гюльбахар впервые по-настоящему поняла: она вошла в круг не для того, чтобы вернуть сына. Она вошла в круг, который однажды может потребовать у сына цену выше, чем материнская любовь сможет вынести. Следующий день во дворце Топкапы. Валиде Кесем султан захотелось подышать свежим воздухом и она пошла в сторону беседки, в которой ее уже ожидала любимая подруга — Эстер-хатун. Женщина с выдающимися математическими талантами. Она единственная, с кем ей было приятно проводить время и кто мог поддержать беседу с валиде Кесем султан. У султанши было мало общего с женами знатных мужей, у которых краем полномочий и решений были пожертвования в фонд. Они просто не могли понять ту тяжесть управленческих решений, которые приходилось принимать Османской госпоже и к тому же не видели, какие их мужья на работе. — Ты выглядишь так, будто снова разбила чье-то сердце, Эстер, — произнесла Кесем, при чем совершенно без осуждения. Они обе уже были возрастными состоявшимися женщинами, чтобы осудить. Тем более, Эстер была не рабыней, а свободной зажиточной женщиной, что развязывало ей руки. В какой-то степени Кесем султан даже уважала ее свободу выбора: была некая радость за подругу, что та не страдала, как наложницы гарема. — Только одно? — Эстер вздохнула с притворным сожалением. — Значит, я теряю мастерство. Кесем чуть усмехнулась. — Осторожнее. В твоем возрасте хвастовство уже должно быть изящнее. — В моем возрасте, госпожа, женщина наконец понимает, что мужчины бывают трех видов: те, кто дарит украшения, те, кто дарит обещания, и те, кто дарит полезные сведения. Первые приятны, вторые утомительны, третьи бесценны. — А если мужчина соединяет все три качества? — С интригой произнесла Кесем, слушая с загадочным интересом все эти грешные рассказы. Султанша никогда не смогла бы сама переступить через мораль и вкусить этот запретный плод, но послушать как живут женщины, которым дозволено такое испытать крайне интересно. Эстер мечтательно подняла глаза к небу. — Тогда его нужно либо беречь, либо срочно проверить, не шпион ли он. Кесем тихо рассмеялась. Ей нужен был этот смех. Даже короткий. После последних событий рядом с Эстер она могла на несколько мгновений позволить себе легкость, женские сплетни и любовные глупости. — И кто теперь из них удостоился твоей милости? Эстер сделала вид, что задумалась. — Один ага прислал мне редчайшие украшения, добытые по одному торговому пути через Египет. Я решила принять его подарок, потому что уже давно он часто мне помогал безвозмездно. Я уверена, ты даже знаешь о ком я. — Кокетливо посмотрела эстер на Кесем, давая взглядом намек, который понимают только подруги. — Неужели?! — С интригой произнесла госпожа. — Именно он, султанша. Мехмед-паша всегда был статным и красивым мужчиной, которого украшали дела. — Будучи замужней, не могу тебе поддакивать в таких вещах. — Усмехнулась Кесем султан. — Знаешь, милая, даже если он выглядит сдержанным, то во время ночных разговоров все наоборот. Он столько рассказал о грядущем походе на Персию, при чем смог похвалить Кеманкеша за планирование осады Багдада, очень сложный город в военном ключе. В этот момент внутри Кесем рухнула земля из-под ног. Снаружи она не выдала себя ни на одно мгновение, но внутри пропасть, дна которой не видно. Неужели ее родной Кеманкеш умолчал о том, что сын готовиться на тяжелую войну, когда внутри страны дела идут тяжко, а в других регионах Османских земель тяжелые очаги сопротивления, где были сданы земли. — Мой Кеманкеш не забыл воинское дело, получив должности в государственном управлении. — Улыбнулась Кесем, но ее мысли уходили далеко от беседы. А если Мурад возьмет на войну с собой ее славных шехзаде? Кто тогда останется наследником престола? Четырехлетний Ахмед? А регентом станет Айше или ей придеться избавиться от матери своего любимого внука ради блага династии? Развод с мужем ради регентства над внуком? О Аллах, как же далеко забежали ее страшные мысли. Пока госпожа неслась по коридорам Топкапы, еле сдерживая слезы и ожидая, что сердце вот-вот упадет из ее груди прямо на землю, она вспоминала все: не только счастливые моменты в браке и его обещание быть с ней рядом во всем, но и как он не бросал ее на политическом поприще, как был готов спорить с падишахом ради ее защиты, как просил родить ему детей. А сейчас он вместе с ее сыновьями должен идти на непреступный Багдад, так еще и берет на себя большую часть войскового командования, тем более прежде Мурад никогда не осаждал города. Совершенно игнорируя стражу, она влетает в покои повелителя. Картина маслом, Кеманкеш и Мурад стоят над с указками, на полу фигурки и карты, на письменном столе военные чертежи и списки расходов. Мужчины поняли, что попались, поэтому даже не смогли возмутиться тому, как валиде снова забыла все протоколы аудиенций с падишахом. Из ее глаз посыпались слезы, дыхание стало тяжелым от боли, а тишина оказалась громче любых криков.