Паутина

Кесем Султан стояла у длинного стола, на котором были разложены карты, донесения, списки кораблей, печати и несколько листов с быстрыми пометками писцов. Перед ней лежал не просто Стамбул. Перед ней лежала угроза Стамбула, разложенная на бумаге так, чтобы ее можно было рассчитать, окружить, перехватить и заставить замолчать прежде, чем он станет громче пушек. Чуть поодаль от нее стоял малый совет обороны. Халиль-паша, несколько капитанов, человек из арсенала, представитель янычар, казначей и двое чиновников из порта говорили негромко, но напряженно. В комнате пахло воском, чернилами, влажной тканью и тревогой. После вести о йеменских судах дворец будто стал слушать сам себя: каждый шаг в коридоре казался громче, каждый шепот — подозрительнее, каждый взгляд — слишком долгим. Кесем не сидела. Хотя поясница все еще тянула, а низ живота время от времени напоминал о себе глухими неприятными ощущениями. Она уже поняла: если сесть, мужчины начнут что-то подозревать и начнут думать о том, что султанша быстро устает. Могут списать на слухи о том, что она плохеет, могут начать подозревать большее, ни то, ни другое сейчас ни к чему. Поэтому она стояла, опираясь пальцами на край стола, и только Хаджи, находившийся у стены, видел, как иногда эти пальцы чуть сильнее сжимают дерево. — Нет никакого смысла пускать в ход сразу быстрые судна, если у нас нет цели атаковать первыми. — Рассуждала вслух валиде Кесем султан. — Наша задача совершить перехват, взять пленных, кого получится, живыми, допросить и изъять продовольствие на продажу. — А если они разделятся? — спросил один из служащих. — Так даже проще. Спокойно перехватить один корабль, затем второй и так методично обезвредить всех. Они ждут от нас паники, нельзя на это вестись И значит, суден много возле разных портовых городов, если донесения пришли сразу из нескольких мест. Халиль-паша кивнул. — В порту уже усилили стражу. — Хорошо. — И купцов предупредить еще раз. Кто поднимет цену на хлеб, зерно или масло, тот будет отвечать передо мной. Не перед рынком. Не перед кадием. Передо мной. Казначей опустил голову. — Будет исполнено, султанша. Кесем потянулась к одному из листов, но в этот миг низ живота снова заныл, можно предположить, что от перегруза и волнения. У валиде полуилось сдержаться, но это стоило ей медленного тихого вдоха и зажмуривания глаз на пару мгновений, а потом опустила взгляд на карты, чтобы хотя бы изобразить то, что она просто слишком сильно задумалась. На самом деле ей хотелось прикоснуться к животу и успокоить его. Но в комнате стояли мужчины, и рядом были государственные дела, поэтому Кесем просто выпрямилась. И именно в этот момент дверь открылась. Баязид вошел без объявления. Он был слишком уверен для того, кому не было велено присутствовать на совете. На нем не было ни страха, ни обычной мягкой почтительности. В его лице жило то горячее желание быть нужным, которое часто приходит к молодым мужчинам в опасные времена и заставляет их путать долг с правом войти в любую дверь. Совет обороны замолчал, а Кесем подняла глаза, явно показывая, что сейчас сын хулиганит. Одного ее взгляда хватило, чтобы несколько чиновников опустили головы, но Баязид не опустил. Он только остановился у порога, словно еще надеялся, что его появление будет принято как благородный порыв, а не нарушение порядка. — Шехзаде, — произнесла Кесем ровно. — Валиде, я хотел… — Выйди. — Слово прозвучало негромко, но так твердо, что все осознавали, что если ее сейчас ослушаться, то можно испытать гнев. Баязид ненадолго застыл. — Валиде… — Сейчас здесь совет обороны. — Еще тверже и немного громче произнесла Кесем султан. — Выйди, шехзаде, мы поговорим позже. В комнате стало так тихо, что слышно было, как писец неловко убрал перо от бумаги. Баязид посмотрел на нее с обидой. Его оскорбило внутри то, что перед чиновниками, которым положено склонить голову перед шехзаде, она на него настрожилась, как на маленького племянника Селима. Сначала он хотел проявить характер и переступить через него, но Кесем не смягчилась. В такие минуты доброта при свидетелях могла стоить дороже жестокости. — Как прикажете, Валиде, — сказал он наконец. — Баязид ушел, поклонившись. Кесем почувствовала этот поклон, как тонкий укол под ребра. Но не позволила лицу измениться. Баязид вышел, дверь за ним закрылась, а совет обороны еще несколько мгновений не решался вдохнуть. — Продолжайте, — сказала Кесем. Неловкое молчание сменилось дальнейшими обсуждениями перехвата. Совет закончился только спустя час. За это время Кесем успела отдать распоряжения по перехвату судов, приказать подготовить письменные уведомления крепостям у воды, распорядиться о тайной проверке людей в порту и велеть Халиль-паше собрать сведения о тех, кто первым начал повторять фразу о том, что сильная рука повелителя покинула столицу. Когда мужчины вышли, она наконец позволила себе сесть, всего на несколько вдохов. Пальцы сами легли на живот, и Кесем опустила взгляд. Боли стали значительно тише, как похвала за то, что она выдержала и поэтому получилось с облегчением выдохнуть. Малыш хоть еще и был совсем маленьким, но словно высказывал ей таким образом обиду, что мама не может отдохнуть с ним. — Потерпи, маленький, — едва слышно произнесла она. — Сегодня Стамбул решил испытать твою мать. Хаджи, стоявший рядом, сделал вид, что не услышал. Иногда его мудрость заключалась именно в этом, его это тронуло, потому что его султанша обладала поразительным талантом быстро переключаться между мужскими жесткими решениями и материнской нежностью. — Позвать шехзаде? — спросил он. Кесем убрала руку. — Я сама пойду. — Как прикажете. Баязид ждал в одной из боковых комнат, куда его проводили после совета. Вернее, он не ждал. Он ходил из стороны в сторону, как человек, у которого внутри слишком много слов, но ни одно из них пока не нашло достойного выхода. Когда Кесем вошла, он остановился. — Валиде… — Посмотрел на нее с надеждой поговорить вспыльчивый шехзаде. — Ты хотел быть на совете обороны, — сказала она строго. — Какой позор. Врываться в кабинет во время аудиенции, прямо в момент, когда идет речь о защите не только Стамбула, а целого морского пути! — Валиде… — Баязид словно понял что наделал и постарался приблизиться, но жестом руки госпожа его остановила. — Разве так я тебя воспитывала?! Разве я тебя учила дерзить и самовольничать?! — Стамбул в опасности, а я единственный мужчина в столице! — Эмоционально выпалил Баязид между огромным потоком брани, которая сыпалась на его голову от приемной матушки. От этих слов Кесем резко остановила свой гнев и призадумалась. На ее лице появилась легкая ухмылка. — Так вот оно что, мой славный шехзаде. — Баязид несколько удивился тому, что она резко решила перестать злиться. Валиде присела на диван и сама пригласила наследника присесть рядом. Юноша послушался валиде и начал ее внимательно слушать. — Мой славный львенок… — Начала Кесем, погладив по волосам и по щеке шехзаде. — Какое у тебя горячее сердце, особенно когда оно жаждет справедливости. — После этих слов, она положила свои ладони поверх его. — Я дышу только ради того, чтобы вы жили. Баязид, сейчас опасное время. Ты поедешь туда, храбрый шехзаде, ослушаешься меня, и что тогда? А если тебя ранят? Тогда столица останется совсем без мужчин. — Баязид задумался и в воздухе повисла тишина. Но она не была тяжелой, потому что сейчас юноша рассуждал над своими ошибками в присутствии заботливой валиде. Кесем затем продолжила. — Будь у меня право, я бы тебе с удовольствием поручила заниматься некоторыми вещами или даже направила управлять санджаком. — Баязид удивленно повернулся и начал слушать ее внимательнее. — Но знаешь почему я этого не делаю, мой львенок? — Потому что я еще слишком мал и вы боитесь за меня? — На эти слова Кесем усмехнулась, словно маленький малыш попросил больше сладостей и с улыбкой посмотрела на него. — Боюсь, но не поэтому. — Баязид был уверен, что угадал ответ на вопрос, поэтому сейчас слегка удивился и стал слушать внимательнее. — Мурад не давал таких полномочий. — В воздухе снова повисла небольшая пауза. — И что же? Мы с тобой оба пойдем против его воли? Ослушаемся султана и обернемся в самовольных предателей? — Я об этом совсем не подумал, валиде… — с раскаянием опустил голову Баязид, когда понял. — Ты наследный шехзаде, и твои решения не должны быть движимы только сердцем. — Но как же быть с тем, что Стамбул под угрозой? — Мы его сможем защитить. Валиде и Баязид закончили разговор на крайне легкой ноте, поэтому она ушла в покои валиде султан отдохнуть от насыщенного дня. Во всяком случае, так думала валиде. Юношеское сердце все еще пылало желанием защищать город. Баязид покинул Топкапы верхом. Не через самые явные ворота, не с большим сопровождением и не так, чтобы весь дворец успел понять, что происходит. С ним было всего несколько людей, которых он сумел поднять быстрее, чем Хаджи успел расставить запреты. Для шехзаде это уже было нарушением. Для Баязида — доказательством, что он способен действовать. Он ехал к порту. Туда, где слухи пахли солью, рыбой, мокрыми канатами и человеческим страхом. Туда, где имя Османов сегодня могло прозвучать либо как утешение, либо как вопрос. Когда Кесем узнала, что он все-таки уехал, в ней сначала не было крика. Только тишина. Конечно она переживала за Баязида, но понимала, что он сам бы никогда не додумался так пылко нарушать правила, особенно понимая почему нельзя. От волнения за одного ребенка, другой сразу же дал о себе знать и она, слегка шикнув, снова постаралась его успокоить его поглаживанием. Но все же у нее получилось сосредоточиться на своем поручении. — Не пугать порт. Не окружать его так, будто он преступник. Просто следить, чтобы живым вернулся во дворец. — Как прикажете. Кесем стояла у стола с документами. Перед ней лежали распоряжения по флоту, списки гонцов, письма к крепостям и купцам. Все было готово. Все было правильно. Все было под контролем, кроме сердца Баязида. Потом султанша подошла к зеркалу, чтобы присмотреться: начали появляться первые округлости и прогладила еще раз рукой. — Видишь? — тихо сказала она, сама не зная, обращается ли к ребенку, к Хаджи или к собственному отражению в темном стекле окна. — Нам всем кажется, что малыш вырастет и перестанет баловаться, но правда заключается в том, что большие детки хулиганят еще сильнее. Хаджи молчал и в какой-то степени его умиляло то, что у госпожи появился еще один собеседник, правда пока что он не был слишком разговорчивым. — Это Гюльбахар, — произнесла твердо Кесем. — Вы уверены? — В его голосе сегодня было больше ее боли, чем его собственной. Она убрала руку с живота. Лицо ее стало спокойным. — Где она сейчас? Хаджи вспомнил через пару мгновений. — Кажется, собиралась в хамам. Кесем медленно повернула голову. — Как хорошо. К вечеру Гюльбахар действительно пошла в хамам. После дня, полного тревожных новостей, ей хотелось не просто омовения. Хотелось почувствовать, что она снова владеет собой. Разговор с Баязидом принес больше, чем она смела надеяться: он пошел к Кесем. А если Кесем сделала то, что Гюльбахар ожидала, то сын уже должен был получить первую рану от ее защиты. Иногда победа не требует меча. Достаточно, чтобы мать сказала сыну “нельзя”. Хамам встретил ее горячим влажным воздухом, мрамором, мягким светом ламп и шорохом служанок. Гюльбахар сняла верхние одежды, прошла внутрь и села, позволяя пару обволакивать кожу. Ей нравилось тепло. Оно расслабляло тело, а вместе с телом иногда расслаблялись и мысли. Но где-то среди служебных помещений у больших печей, где стоял сильнейший жар, Хаджи стоял среди слуг. — Поддавай, — коротко сказал он. Один из слуг торопливо подкинул поленья. — Еще. — После каждой исполнения команды, евнух монотонно приказывал дальше. — Еще. Пламя зашевелилось жаднее. Тепло пошло сильнее. Пар внутри хамама стал гуще, тяжелее, плотнее. Хаджи был против жестокости, но сегодня он знал точно одну вещь: госпожа не просто так решила проучить Гюльбахар. — Держите жар, — сказал он. — Пока не будет другого приказа. Слуги переглянулись. Тем временем Кесем Султан готовилась не как женщина, идущая к сопернице. А как правительница, которая словно сама лично верхом на лошади покорила город, как мужчины на войне. Она выбрала один из лучших нарядов: тяжелую ткань черного цвета, украшенную тонкой вышивкой, драгоценный пояс, покрывало, которое ложилось на плечи так, будто сама власть нашла себе форму. Ничего в ней не должно было говорить о слабости. Ничего — о боли в пояснице, о тянущем животе и о молоке с медом. Она была так довольна своим планом, что даже ненадолго забыла о плохом самочувствии. Сегодня Гюльбахар отчетливо поймет, что никакие недуги и проблемы не дадут ей забыть о том, что врагам нужно показать превосходство. По коридору к хамаму она шла медленно, с той самой аристократичной осанкой, которая заставляла людей склоняться прежде, чем они успевали понять, почему. Слуги расступались перед ней. Никто не задавал вопросов. В такие минуты дворец чувствовал: Кесем Султан идет не куда-то, а на кого-то. Двери хамама были заперты снаружи. Кесем остановилась перед ними. Внутри уже слышались голоса: сначала раздраженные, потом тревожные. — Откройте, — сказала Гюльбахар изнутри. — Здесь слишком душно. Служанка попыталась открыть двери, но они не поддались. — Госпожа… дверь… не открывается. Внутри наступила пауза. Потом голос Гюльбахар стал резче, она начала осознавать что это западня от Кесем. — Позовите кого-нибудь! Кесем стояла снаружи и слушала даже с неким удовольствием. Гюльбахар перешла черту. Она не просто шептала, не просто завидовала, не просто пользовалась собственной болью. Она потянулась к Баязиду так, что могла поставить его между братьями, а женщина, которая готова подвести шехзаде к крови ради своей обиды, должна была понять: дворец Кесем умеет быть не только шелковым. Внутри хамама голос Гюльбахар стал громче. — Кто там? Откройте! Немедленно! Кесем подошла ближе к двери. — Кто ты такая давать приказы, Гюльбахар? — С невероятным удовольствием спросила Кесем, внимая эту сладкую месть и желая растянуть момент. За дверью наступила тишина. — Кесем! — Постепенно задыхаясь и глотая раскаленный воздух начала говорить Гюльбахар. — Все еще узнаешь мой голос. Хорошо. Значит, жар пока не отнял у тебя разум. — Что ты делаешь?! За что?! — Крикнула султанша. — Еще раз посмеешь настроить двух братьев друг против друга, играя на чувствах юноши… — Твердо и громко произнесла Кесем, словно давая приказ. — Еще раз ты посмеешь встать между мной и Баяздом, ты попращаешься с жизнью и пощады не будет! — Это мой сын! — Истерично крикнула Гюльбахар, стуча по двери. — Слышишь меня, Кесем?! Не твой! Я не отказывалась от него ни на одну минуту! — Бросилась в плач Гюльбахар султан. — Плакать и умолять нужно было раньше, а сейчас из-за твоей подлости, шехзаде не послушав никого, ускакал в одиночеств в порт. Я не дам ему погибнуть, но не из-за нежных чувств к тебе, Гюльбахар, и только из-за него сегодня ты не умрешь в хамаме! — Со злостью крикнула Кесем и ушла. Потом глухой звук, будто Гюльбахар окончательно опустилась на мрамор. Только когда она свернула за угол и вокруг не осталось чужих глаз, рука ее легла на живот. Пальцы дрогнули. Она опустила взгляд вниз и на несколько мгновений остановилась. Внутри все тянуло, от того, как близко она только что подошла к собственной жестокости. — Не смотри на это, маленький, — обратилась к своему животу она так, словно ребенок ее уже понимал. — Твоя мать защищает дом так, как умеет. Потом она быстро убрала руку и пошла дальше. Гюльбахар выпустили не сразу. Достаточно поздно, чтобы она запомнила каждый вдох, но достаточно вовремя, чтобы остаться живой. Когда дверь наконец открылась, служанки почти вынесли ее из хамама. Лицо у нее было красным от жара, волосы прилипли к вискам, дыхание рвалось коротко и неровно. На коже не было смертельных ран, но пар оставил свою память — там, где не ожог, там унижение. А унижение для таких женщин, как Гюльбахар, иногда болит дольше крови. Она лежала потом в своих покоях под тонкой тканью, пила воду маленькими глотками и молчала. Служанки боялись спрашивать, потому что в молчании Гюльбахар уже рождалась не покорность, а новая волна ненависти. Баязид вернулся во дворец поздним вечером. Он вернулся с лицом человека, который увидел порт, услышал страх, почувствовал на себе взгляды людей и понял, что имя шехзаде действительно действует на толпу сильнее, чем он ожидал. Кто-то кланялся ему слишком низко. Кто-то шептал: “Да хранит Аллах дом Османов.” Кто-то смотрел с такой надеждой, что Баязиду стало не по себе. Он хотел помочь, а увидел, как легко желание помочь превращается в ожидание. Кесем ждала его не в гневе, это оказалось хуже. Она сидела в своих покоях, перед ней лежали уже подготовленные документы, приказы, донесения, печати. День был прожит так, как живут дни во время бури: без права на усталость. Но когда Баязид вошел, Кесем велела всем выйти. Хаджи задержался взглядом. Она кивнула и он тоже вышел. Баязид остался с ней один. — Ты самовольно покинул дворец и не послушался меня. — Строго, но без злости произнесла Кесем. — Я ездил в порт. — Я знаю. — Тогда вы знаете, что я вернулся. — Живым. Да. Именно это удерживает меня от того, чтобы сейчас говорить с тобой как с человеком, который решил помочь врагам больше, чем дому Османов. Он вздрогнул. — Я не помогал врагам. — Я знаю. Но ты почти помог их слухам. Баязид опустил глаза. Кесем смотрела на него долго. Усталость тянула спину, живот снова ныл, и ей хотелось не этого разговора, не этих ран, не этих объяснений. Ей хотелось, чтобы Мурад был жив, Мустафа вернулся, Ибрагим не дрожал от страха, Касым не шел навстречу войне, Баязид не искал себя между двумя матерями, а ребенок под сердцем просто рос в мире, где матери не должны каждый день выбирать между любовью и властью, но увы, такого мира у нее не было. — Что ты увидел в порту? — спросила она. Баязид поднял взгляд. Он ожидал упрека. — Люди боятся, — сказал он после паузы. — Но еще они ждут. Не только кораблей. Слов. Лица. Знака, что дворец знает о них. — И когда увидели тебя? Он помолчал. — Некоторые поклонились. Кесем кивнула сама себе. — Вот почему я не пустила тебя на совет. — Потому что люди могут увидеть во мне больше, чем я сам хочу? — Да. — Но разве это моя вина? — Нет. Это твоя кровь. Он подошел ближе. — Валиде, я правда хотел помочь. — Я знаю. Но больше никогда так не делай, иначе однажды я не смогу тебя защитить перед Мурадом. Баязид виновато опустил глаза, окончательно осознавая что натворил. — Вы думаете, мама делает это? Кесем не ответила сразу. Здесь любая правда могла снова стать ударом. — К большому сожалению, я не могу тебе соврать и сказать, что этого нет. Делает. Но ты пойми одно: у нее проблемы со мной из-за прошлого, а цена ее ненависти — твоя смерть. Он медленно вдохнул. — А ваша любовь? Кесем посмотрела на него. — Моя любовь слишком часто похожа на приказ. Я это знаю. Эта честность застала его врасплох. — Но если однажды мои приказы сохранят тебе жизнь, — продолжила она, — я приму даже твою ненависть. Живой сын может простить. Мертвый — нет. Баязид долго смотрел на нее. И впервые за этот день увидел не только Великую Валиде. — Я не ненавижу вас, — сказал он тихо. Кесем едва заметно улыбнулась. — Хорошо. Сегодня мне и так хватило врагов. Он поднялся. — Я буду ждать, пока вы позовете. — И не поедешь больше в порт без моего ведома. Баязид помедлил. — Не поеду. — Это обещание? — Да. Кесем кивнула. — Тогда иди. Отдохни. Он поклонился. Когда он вышел, Кесем еще долго смотрела на закрытую дверь. Потом медленно положила руку на живот. — Одному твоему старшему брату прилетело, осталось остальных с войны дождаться. Да, мой маленький? — Усмехнулась Кесем и только после этого позволила себе откинуться на подушки.