Паутина

Прошло еще две недели. Стамбул снова сделал вид, что живет. Это вообще было одним из удивительных свойств больших городов: еще вчера у ворот кричали о беде, в порту шептались о пиратах, во дворце считали людей, которым можно доверять, а утром лавки снова открывались, женщины торговались за ткань, дети тянули руки к сладостям, а старики в кофейнях спорили так, будто именно их мнение удерживает небо от падения на землю. Город умел забывать быстро, но только не Кесем Султан. Она слишком хорошо знала: если улица успокоилась, это еще не значит, что страх умер. Иногда страх просто учится говорить тише. Иногда он перестает кричать у ворот и начинает ходить по домам, садиться за чужие столы, ложиться рядом с людьми ночью и шептать им на ухо: повелитель далеко, великий визирь далеко, мужчины далеко, а здесь остались женщины, дети и один шехзаде, которому уже пора стать чем-то большим. Эти слова султанша не слышала прямо, но чувствовала по взглядам слуг, осторожным докладам Хаджи и по тому, как имя Баязида за последние дни стало звучать в городе чаще, чем должно было звучать имя шехзаде, которому Мурад не оставил никаких полномочий. Сам Баязид после того дня вел себя почти безупречно. Не покидал дворец без разрешения, не пытался войти на советы, не спорил вслух. Но Кесем видела: это было не спокойствие, а затишье перед бурей. Аллах ее испытывал ее же детьми. Но в тот день за обедом она решила не думать о Баязиде. Кесем Султан за долгие годы научилась не думать о врагах, пока допрашивала министров, не думать о смерти, пока рожала детей, не думать о собственном сердце, пока отправляла сыновей в политику, но стоило ей сказать себе “сегодня я не буду думать о Баязиде”, как разум тут же начинал услужливо подсовывать ей его лицо, поэтому сегодня пройдет обед в окружении ее любимых красавиц. В ее покоях был накрыт небольшой обед для Гевхерхан, Атике и Айше. На столе несколько легких кушаний, фрукты, лепешки, молоко, вода с розовым ароматом и та редкая возможность сидеть среди женщин своего дома без чиновников, писцов и людей, которые на любой вдох Валиде смотрели как на государственный знак. Гевхерхан сидела ближе всех к матери. За последние недели она словно заново училась быть рядом с Кесем. Раньше она защищала своих дочерей, вытирала их слезы, ласково прижимала к себе с поцелуями, а теперь они выросли и помогают защищать тыл. Айше была молодой и юной невесткой, которая родила двоих детей султану, но управлением в гареме совсем не занималась. За эти несколько месяцев можно было наглядно увидеть как она взрослеет и у нее появляется внутренний стержень, который ей однажды понадобиться еще сильнее для защиты шехзаде. Только Атике оставалась все еще беспечной и своенравной, но в ее блестящих глазах виднелось то самое наивное желание повзрослеть. — Селим очень любит учиться, но последнее время вообще не хочет заниматься арифметикой. — Начала Гевхерхан. — Ему последнее время веселее играть с нашими Ахмедом и Ханзаде. — Конечно, ведь они подросли и теперь им вместе веселее. Учеба не должна быть всегда веселой и занимательной. — Продолжила мысль валиде. — Когда он это поймет, повзрослеет и научится понимать зачем людям работать, если та не нравится. Айше все-таки не удержалась и нежно улыбнулась. — Ахмед и Ханзаде тоже скоро начнут заниматься уроками, как и Селим. И что-то мне подсказывает, что Ханзаде будет сложнее усадить за уроки. Она несносная порой. Кесем посмотрела на нее. — Это неудивительно совершенно. Ханзаде по характеру напоминает Мурада своим нравом. Ох и тяжело однажды ее мужу придется с ней. — Девушки рассмеялись. В покоях стало тепло.Не от жаровен и не от блюд, а от этого редкого женского смеха, который не должен был звучать слишком громко в доме, где слишком часто плакали тихо. Кесем смотрела на них и на несколько мгновений почти забывала, что за дверьми лежит Стамбул, полный слухов, что где-то в тени Гюльбахар продолжает считать ее дыхание, а внутри нее самой растет маленькая тайна, которую с каждым днем становится все сложнее прятать даже от родных глаз. Она потянулась к чаше и именно в этот миг поясницу неприятно стянуло, а низ живота отозвался знакомой глухой болью. Не сильной, но такой внезапной, что Кесем впервые за много дней забыла себя проконтролировать. Тихо, почти сердито, прошипела сквозь зубы и машинально положила ладонь на живот всего на мгновение. Но женщинам иногда хватает мгновения больше, чем мужчинам целого донесения. Гевхерхан замерла, Атике перестала улыбаться, Айше очень медленно опустила чашу. Кесем поняла свою ошибку слишком поздно. Она убрала руку, но уже было бесполезно. Гевхерхан смотрела на нее не как дочь, испугавшаяся боли матери, а как женщина, которая однажды уже сама носила ребенка и прекрасно знала этот жест. Айше тоже долго не раздумывала, но проявила больше скромности и сдержалась. В такие моменты рука, которая сама ищет живот, прежде чем разум успевает приказать ей остановиться. Гевхерхан начала улыбаться и пристально смотреть на свою валиде. Султанша в ответ на это только смогла округлить глаза и немного повернула голову, словно молча попыталась ей сказать: «Нет, ты не посмеешь». Но это было выше сил молодых девушек и старшая дочь приподняла бровь и слегка кивнула, словно ответила своей матери: «Да-да, вы никуда не денетесь, валиде». — Валиде… — тихо  и с интригой произнесла Гевхерхан. — Что?! Ну что ты меня гипнотизируешь?!— Напала первая госпожа, чтобы хоть как-то попытаться сделать вид, что она еще контролирует ситуацию, как великая валиде Кесем султан. Слишком быстро для женщины, которой нечего скрывать. Атике и Айше начали пристально смотреть за двумя султаншами, их глаза бегали то в сторону валиде, то в сторону Гевхерхан. — Неужели вы от нас что-то прячете? — Сказала Атике Кесем бросила на нее взгляд, словно молнию. — Атике! — Еще сильнее настрожилась султанша на дочь. Юная девушка ненадолго опустила свой взгляд вниз, а сама улыбалась. — Валиде, вы в положении… — Робко осмелилась произнести вслух Гевхерхан, отчего Кесем еще сильнее растерялась, а младшая дочь и невестка замерли от удивления, продолжая слушать. — Обычное недомогание, Аллах-Аллах, а вы себе такое тут придумали! — Но чем дальше она строжилась, тем больше терялась и сыпалась перед девочками. — И сколько месяцев исполнилось вашему недомоганию, валиде? — Пошутила Атике. Девушки не выдержали и немного посмеялись, а Кесем поняла, что ей больше некуда отступать. Она выдержала небольшую паузу насколько смогла, а потом решила не упрямиться. Султанша выдохнула, положила руку на еще очень маленький живот, а второй подперла поясницу. — Три, идет четвертый. — Уже мягко сказала валиде. Девушки заулыбались искренне от радости. Но Кесем уже давно отвыкла от семейного тепла на фоне горечи потерь и постоянной битвы за детей среди дворцовых интриг. Ее личная жизнь с Кеманкешем была закрыта за завесой тайны даже от Мурада, а с девушками не приходилось еще прежде об этом беседовать. Султанша посчитала, если дочери узнали о положении, то сразу все поняли и про Кеманкеша-пашу, что они не просто в формальном браке, в котором они политические союзники, а нечто гораздо большее. От этого осознания ее лицо начало предательски теплеть, а щеки краснеть, поэтому она постаралась спрятать взгляд вниз. — Валиде, вам так к лицу счастье. — Сказала Атике. — Аллах не отобрал ваши женские силы. — Добавила Айше. — Не ведите себя так, будто я молодая хатун поле первого хальвета! — Сквозь смущение постаралась дать указание дочерям. — Валиде, вы наверное нас не простите за такие слова, но смущены вы словно моложе нас. — Бесстыдницы! — Выдала валиде, на что девушки рассмеялись. — А Кеманкеш-паша знает? — Спросила наивно Атике, не подумав о том, что такой вопрос может ранить. Улыбка с лица валиде пропала. — Не знает… — Тихо произнесла султанша, опустив взгляд на свой живот, а сама словно поникла. — Я подтвердила свою загадку в ночь перед утром, когда я проводила мужчин на войну. Пусть там он думает о завоеваниях и его сердце не будет таким тяжелым. — А когда вернется, то вы его встретите в мехах? — Спросила Гевхерхан. — Откуда ты..? — Неловко задалась вопросом Кесем. — Есть вещи, в которых мы с вами поразительно похожи. — Улыбнулась Гевхерхан, держа свою валиде за руку. Султанша стала серьезнее и заговорила. — Девушки, вы будете молчать. — Выдержала паузу госпожа, чтобы юные красавицы начали ее слушать серьезно и внимательно. — Знаете только вы. Хаджи и одна повитуха. Ни одна живая душа до возвращения войск или до совсем большого живота не должна узнать. Это очень опасно. Беременный регент — это развязанные руки к захвату власти, а Мурад вверил столицу мне до его возвращения. Вы стали моей опорой и я вами горжусь. Если вы слышите шепот и моем самочувствии, сразу строго пресекайте его. Сплетничать о вашей валиде строго запрещено. Атике, помогай мне удерживать от безрассудных поступков Баязида, Гевхерхан и Айше, следите за гаремом и за детьми. — Валиде, мы клянемся помочь вам. Теперь понятны ваши тревоги… — Произнесла Айше. — Гюльбахар султан только и грезит о том, чтобы ваше самочувствие ухудшилось. Она грешит на болезни, а не на ваше положение. — А я-то думаю откуда она набралась столько смелости. Вы свободны, девушки, приступайте к делам. — Все султанши встали. Дочери на прощание обнялись с матерью, а Айше с почтением поцеловала ее руку прежде, чем уйти. Подземелье, где собирались Семь Теней, пахло сыростью, старым камнем, маслом и тайнами, которые слишком долго хранили в закрытом воздухе. На стене, как всегда, тускло виднелся знак: семь кинжалов, расходящихся от одного центра. Кто-то мог бы принять его за грубую отметину шайки разбойников, но те, кто сидел под этим знаком, знали: разбойники режут кошели, а они собирались резать сам порядок. Гюльбахар стояла чуть поодаль от стола. После хамама она стала осторожнее в движениях. Не слабее — нет. Но ее тело еще помнило жар, а гордость помнила дверь, закрытую снаружи. Это воспоминание не унизило ее так, как хотела Кесем. Оно сделало ее злее. Иногда человек, переживший наказание, выбирает не урок, а новую причину доказать, что наказавший ошибся. Синан-паша говорил негромко. — Люди в городе готовы. Налетчики в сборе. Не та мелочь, которая режет кошели на рынках, а те, кто умеет переворачивать телеги, жечь лавки, бить стражу и исчезать в переулках до того, как их посчитают. — Они знают, что должны делать? — спросила Гюльбахар. — Громить район возле въезда во дворец. Не слишком далеко, чтобы дворец не смог сделать вид, что это обычная уличная драка. Но и не у самых ворот, чтобы первые минуты выглядели как народная беда, а не как нападение на Топкапы. Один из людей в темном капюшоне добавил: — В толпе будут наши голоса. “Повелитель далеко”. “Валиде спряталась за стенами”. “Город оставлен женщинам”. “Баязид здесь”. Сначала шепотом, потом громче. Гюльбахар медленно провела пальцем по краю стола. — Янычары? Синан-паша улыбнулся. — Не все. Всех купить нельзя, да и не нужно. Куплены те, кто будет стоять ближе к линии выхода. Остальные пойдут за тем, кто первым покажет уверенность. Янычары любят силу. А еще больше они любят чувствовать, что выбрали ее сами. — Они послушают Баязида? — Они послушают того, кого им заранее велели услышать. В комнате прошел тихий смешок. Гюльбахар не улыбнулась. Ее сын все еще оставался ее сыном, даже если теперь его имя клали на стол рядом с монетами, бандитами и подкупленными солдатами. Но она уже слишком далеко зашла, чтобы сейчас отступать из-за боли, которую сама же и открыла. — Он не должен понять, что это устроено для него. — Не поймет, — сказал Синан. — Он увидит хаос. Увидит людей. Увидит янычар, которые ждут руки. Его горячее сердце сделает остальное. Гюльбахар закрыла глаза на мгновение. Да, сделает, Баязид хотел быть нужным. Шехзаде хотел, чтобы его видели мужчиной, а не запасной кровью династии. Хотел доказать Кесем, что не всякий его шаг — чужая интрига. И именно это делало его идеальным. Не злым. Не жадным. Не испорченным. А чистым настолько, что чужая грязь на его руках первое время будет казаться ему пылью битвы. — Банда должна отступить вовремя, — сказала она. — Разумеется. — Победа должна быть настоящей на вид. — Для людей она такой и будет. — А для Баязида? Синан посмотрел на нее внимательнее. — Для него особенно. Гюльбахар кивнула. Им не нужен был настоящий захват дворца, а картина, на которой валиде приказывает — ее не слышат, а как только Баязид поднимает руку — мужчины идут. Затем восхищенный народ кричит его имя. Дальше город сам начнет досочинять то, что ему не показали. — А Кесем? — спросил человек в капюшоне. Гюльбахар тихо усмехнулась. — Кесем выйдет. Она не умеет прятаться, когда горит ее дворец. В этом ее сила. И в этом же наша возможность. — Она все еще не выглядит больной, — заметил Синан. Эти слова легли на стол тяжелее предыдущих. Гюльбахар подняла взгляд. — Я заметила. — Средство должно было действовать. — Должно было, — медленно повторила она. — Значит, либо оно слабее, чем обещали… — Либо оно никогда не попало в ее чашу. В комнате стало тихо. Имя Лалезар никто не произнес. Но оно повисло между ними, как тонкая нить, за которую теперь нужно было дернуть. Гюльбахар сжала пальцы. — Сначала бунт. Сегодня нам нужен Баязид в седле. После этого я займусь девочкой. — Если она предала? — Она еще не знает, что такое предательство, — холодно сказала Гюльбахар. — Но я научу. В тот же день Кесем Султан готовилась к совету дивана. Насколько вообще что-то могло быть обычным в дни, когда столица жила между слухами о йеменских судах, беспокойством в порту и странным новым блеском в глазах Баязида. В покоях было тихо. Служанок она отпустила раньше обычного под предлогом, что хочет немного побыть с Хаджи и проверить бумаги без лишнего шороха. Это тоже было частью новой осторожности. Чем дальше шли недели, тем меньше она могла позволить случайным рукам трогать застежки ее платьев. Первые рельефы живота уже начали проявляться. Конечно не так, чтобы чужой глаз остановился и понял, но Кесем видела. Она стояла перед высоким зеркалом в жестком нижнем платье, пока Хаджи осторожно застегивал сзади плотную верхнюю ткань. Платье было тяжелым, хорошо держащим форму, с выверенной линией пояса и жестким передом, который скрывал больше, чем показывал. В нарядах все еще оставалось изящное декольте, которое переманивало мужское внимание с маленького бугорка снизу живота. Кесем смотрела на свое отражение внимательно, она чуть повернулась боком, положила ладонь на живот поверх ткани, потом убрала, снова посмотрела. Под мягким домашним халатом округлость уже можно было заметить, если знать, куда смотреть. Под этим платьем — почти нет. Только фигура стала чуть мягче, линия талии — не такой очерченной, как раньше, а ткань ложилась иначе. Посторонний решил бы, что Валиде выбрала более строгий крой или немного поправилась после болезни, но Кесем видела правду. И, что было страннее, не могла решить, пугает она ее или радует. — Ну? — спросила она, не отрывая взгляда от зеркала. Хаджи осторожно подтянул застежку. — Платье держит хорошо. — Это я вижу. Я спрашиваю не платье, а тебя. — Если бы я был платьем, мне было бы проще отвечать, госпожа. Она посмотрела на него через зеркало. — Хаджи. — Почти ничего не видно. — Почти? — Вы сами спросили правду. — Я спросила утешение, замаскированное под правду. Ты служишь мне столько лет и до сих пор не выучил разницу? Хаджи опустил глаза, чтобы скрыть улыбку. — Простите, султанша. Позвольте исправиться. Не видно ничего. — Поздно. Теперь я знаю, что ты умеешь лгать плохо. — В таком случае скажу иначе: никто, кто не знает вашей тайны, не поймет. Но скоро платьям будет труднее хранить ее. Кесем медленно провела ладонью по жесткой ткани. — Значит, будем выбирать платья умнее. — А если и они перестанут помогать? — Тогда наступят холода. — Вы снова про меха? — Разумеется. Я уже почти люблю меха. — Почти? — Не требуй от меня чудес слишком быстро. Хаджи закончил застегивать платье и отступил на шаг. Кесем снова изучила себя в зеркале. Высокая осанка, холодное лицо, драгоценная ткань, пояс, покрывало, серьги. Все на месте. Великая Валиде Кесем Султан. Женщина, которую люди боялись, уважали, ненавидели, умоляли, благословляли и проклинали, иногда в один и тот же день. И под всем этим — маленькая жизнь. Такая тихая, что о ней никто не подозревал, и такая сильная, что ради нее Кесем теперь каждый день внимательнее смотрела на собственное отражение. Она уже потянулась к покрывалу, когда в покои почти влетел стражник, на что Хаджи резко повернулся. — Кто позволил?! Но стражник уже упал на колено. — Валиде Султан! У въезда во дворец разгром! Преступная банда жжет лавки, переворачивает повозки, люди бегут к воротам! Есть крики, что дворец бросил город! Кесем застыла, всего на один вдох. Потом повернулась к столу. — Сколько их? — Много, госпожа. И они не похожи на обычных воришек. У них оружие. Хаджи побледнел. — Госпожа, вам нельзя выходить. В дверях уже появились Гевхерхан, Атике и Айше — видимо, шум дошел до женской половины быстрее, чем Кесем успела приказать скрыть его. Все три были встревожены. И все три теперь знали больше, чем можно было показывать при стражнике. — Валиде, — сказала Гевхерхан. — Пожалуйста. — Вы не должны идти туда, — добавила Айше тише, но тверже. Атике смотрела на мать широко раскрытыми глазами. — Если это ловушка… — Это и есть ловушка, — сказала Кесем. От этого стало еще страшнее. Она подошла к шкатулке и открыла ее. Внутри лежал тот самый медальон со следом от пули. Небольшой знак того, что смерть уже однажды подошла к ней достаточно близко, чтобы оставить память на металле. Кесем взяла его и медленно надела на шею. Холод медальона лег на грудь, как напоминание: она уже стояла перед насилием. И если судьба снова решила проверить, кто в этом дворце умеет выходить к огню, она выйдет. — Я иду. — Мама, — вырвалось у Гевхерхан. Кесем посмотрела на нее и в сердце что-то по матерински кольнуло, но султанша ответила все равно как правительница. — Если я не выйду, они скажут, что дворец испугался. Если выйду поздно — скажут, что дворец колебался. Если выйду с войском слишком жестко — скажут, что я бью народ. Значит, я выйду сейчас и скажу, кого бить. — А если с вами что-то случится? — тихо спросила Айше. Кесем на мгновение опустила взгляд на свой живот, очень быстро, почти незаметно, но женщины увидели. — Тогда вам придется стать сильнее раньше, чем я хотела. Атике побледнела. — Не говорите так. Кесем подошла к ней и коротко коснулась ее щеки. — Тогда не заставляй меня тратить время на утешения. Молитесь, дочки. Потом повернулась к Хаджи. — Янычар к воротам. Не стрелять без моего приказа. Не давить простых людей. Зачинщиков брать живыми, если получится. И найти Баязида. Хаджи понял. Слишком хорошо понял. — Как прикажете. Кесем выпрямилась и пошла туда, где уже кричал город. Улица возле въезда во дворец была похожа на распоротую рану. Дым стелился низко, цепляясь за камни и края одежд. Перевернутая повозка горела у стены, огонь жадно ел сухое дерево, а вокруг метались люди — кто-то спасал товар, кто-то тащил ребенка за руку, кто-то кричал не потому, что был ранен, а потому что страх наконец нашел выход через горло. Слышались удары, звон металла, лошадиное ржание, треск, плач, ругань и те самые голоса, которые никогда не появляются в хаосе случайно. — Дворец бросил город! — Повелитель далеко! — Женская власть привела беду! — Где шехзаде?! Кесем вышла к воротам под охраной, и на мгновение шум будто повернулся к ней лицом. Она увидела не просто преступников, а настоящую постановку. Все это было слишком демонстративно. Отличный ход, чтобы напугать народ, но крайне нелепо для настоящего захвата власти. Банда била лавки не ради добычи, а ради зрелища. Телеги переворачивали так, чтобы преградить дорогу. Огонь разжигали там, где дым был виден от ворот. Люди в толпе кричали не от собственного страха, а словами, заранее вложенными им в рот. Кесем похолодела. — Кто вам позволил устраивать этот спектакль, псы безродные?! — Закричала Кесем в сторону захватчиков. — Янычары! — крикнула она. — Отрезать их от ворот! Простых людей не трогать! Зачинщиков живыми! Несколько янычар услышали. Она прекрасно видела, что они поняли ее, но движение пошло не сразу. Кто-то переглянулся, а кто-то будто ждал другого знака. Кесем почувствовала, как холод поднимается по спине: пока что страх и непонимание, которые смешались с растерянностью. — Кому я отдала приказ?! Повелитель мне вверил эту столицу! — голос ее стал жестче. И именно тогда появился Баязид верхом на горячем коне. Молодой, прямой, с горячим лицом и тем опасным блеском в глазах, который появляется у человека, когда он видит перед собой не ловушку, а возможность. Он не выглядел заговорщиком, в этом и была самая страшная часть. Он выглядел как шехзаде дома Османов, который увидел беду и не смог остаться в стороне. Где-то в толпе сразу раздалось: — Шехзаде Баязид! Кесем повернулась. — Баязид, стой! — Валиде все равно испугалась за шехзаде и понадеялась, что хотя б он услышит ее. Он услышал. Она знала, что услышал, но вокруг уже были крики, дым, янычары, толпа, страх и тот самый миг, когда молодому мужчине кажется, что судьба сама протягивает ему поводья. Баязид поднял руку. — За повелителя! За дом Османов! Вперед! И янычары сразу яростно ринулись в бой. Так, будто именно этого приказа и ждали. На несколько мгновений Кесем не смогла даже вдохнуть. Не потому что Баязид повел людей в бой, а потому что они пошли за ним после того, как задержались на ее приказе. Все случилось слишком точно и словно по чьему-то идеальному плану. Гюльбахар... Тем временем Баязид пришпорил коня. Янычары двинулись за ним. Банда, до этого бесновавшаяся у лавок, вдруг стала отступать туда, куда ее было удобно гнать. Нескольких преступников схватили, несколько бросились в переулки. Один попытался ударить янычара, но был сбит с ног. Огонь начали тушить, люди кричали, а женщины падали на колени. Кто-то плакал, кто-то уже смеялся от облегчения. А потом толпа начала выкрикивать имя. — Шехзаде Баязид! — Да хранит Аллах шехзаде! — Дом Османов не оставил нас! — Баязид спас ворота! Он остановил коня посреди дыма. Лицо его было бледным от напряжения, но глаза сияли. Он впервые почувствовал, как звучит толпа, когда смотрит на тебя не как на запасную кровь, не как на брата падишаха, не как на юношу, которого матери прячут от огня, а как на ответ. Это был не трон, но это был вкус власти и он оказался сладким. Горьким, опасным, горячим, смешанным с дымом и страхом, но сладким. Кесем смотрела на него. И понимала, что сейчас перед ней стоит не просто Баязид. Перед ней стоит картина, которую кто-то написал заранее: подкупленные янычары, подготовленная банда и толпа, знающая чье имя кричать. Гюльбахар, неделями шептавшая сыну про долг, защиту и мужскую кровь династии. Семь Теней, которым был нужен не мертвый Мурад прямо сейчас, а живой Баязид, почувствовавший, что город может хотеть его. Неужели он тоже знал? Эта мысль ударила Кесем почти физически. Она не хотела верить. Но улица вокруг словно сама давала ей доказательства. Когда победа слишком удобно ложится в чужие руки, мудрый человек сначала спрашивает: кто подготовил ладонь? После бунта Баязид все еще был возбужден. Он пытался держаться достойно, но в нем все дрожало. Он видел кровь, огонь, страх, но еще видел, как люди расступались перед ним, как янычары слушали, как его имя поднялось над улицей. Он не думал о троне, шехзаде твердил себе, что действовал во имя Мурада, во имя дома Османов и во имя порядка. Но сердце помнило не только долг. Оно помнило крик толпы. Кесем пришла к нему и Гюльбахар позднее, когда улицу уже частично очистили, задержанных увели, а дворец снова закрыл ворота так, будто мог закрыть вместе с ними и произошедшее. Гюльбахар была рядом с сыном. Разумеется. Она стояла чуть позади, но лицо ее говорило достаточно. Не торжество открытое — она была не настолько глупа. Но в уголках ее губ жила та самая сдержанная уверенность женщины, которая видит, что семя проросло. Кесем вошла без объявления. Хаджи остался у двери. — Валиде, — произнес Баязид. Он ожидал, возможно, благодарности. Не громкой. Не перед людьми. Хотя бы признания. Но Кесем смотрела на него так, будто видела не победителя, а юношу, на чью шею только что незаметно накинули шелковую удавку. — Как ты посмел? — Тихо с разочарованием и опустошением посмотрела Кесем, немного прищурив взгляд от горечи осознания. Баязид растерялся. — Ты поддержал этот спектакль чтобы что? Как мне после такого защищать тебя перед Мурадом? — Также тихо говорила Кесем, попадая словами в уголки сердца, в которых пряталась совесть. — Кому ты поверил, шехзаде? Мурад тебе простит такой самосуд?! — Почти со слезами на глазах начала произносить Кесем. Гюльбахар шагнула вперед. — Он спас людей. Кесем сорвалась на нее с таким криком, что она впервые ее испугалась. — А ты молчи! Ты своими руками ведешь сына династии Османов на смерть, предательница! Гюльбахар замерла от испуга. Глубоко внутри она понимала, что Кесем права, но не осмелилась повиниться перед сыном. Баязид вспыхнул. — Не говорите так с моей матерью! Вот оно. Кесем медленно посмотрела на него. — Помни с кем ты говоришь, Баязид! — Строжилась султанша. — Это вы вспомните! Во мне течет кровь династии, а вы в этот дворец пришли похищенной наложницей! — Слова шехзаде порезали сердце Кесем ножом. — Мне очень жаль, славный шехзаде, что ты только что потерял последний шанс спасти тебя перед повелителем. Сегодня я оторвала от сердца мальчика, которого прикладывала к своей груди, никогда не разделяя со своими родными детьми. — Я видел хаос и действовал. — Ты видел сцену и вышел на нее! — Нет! — Он сделал шаг вперед. — Вы не можете признать, что я был полезен. Что я не ребенок. Что я могу защитить город не хуже тех, кому вы доверяете свои карты и печати. — Я могу признать все, кроме того, что шехзаде дома Османов позволил преступникам написать победу на его имени. — Преступникам? — Да! — Вы называете победу преступлением? — Я называю преступлением сеть, в которую тебя сегодня втянули! Гюльбахар усмехнулась. — Как удобно. Когда Баязид стоит в стороне, он слишком слаб. Когда действует — его используют. Может быть, дело не в нем, Кесем? Может быть, дело в том, что ты не терпишь рядом с собой другой силы? Кесем повернулась к ней. Очень медленно. — А у меня, Гюльбахар, кажется, больше нет причин оставлять тебя в живых. Баязид резко побледнел. — Валиде! — Не вмешивайся. — Она моя мать! — Именно поэтому она до сих пор дышит. Гюльбахар подняла подбородок. — Убей меня. И тогда весь город узнает, что Великая Валиде не смогла вынести, как народ полюбил другого. Кесем тихо рассмеялась. Без радости. — Народ? Сегодня народ кричал то, что ему велели кричать. Ты правда думаешь, я не узнаю, кто подкупил людей у ворот? Кто дал преступникам дорогу? Кто велел янычарам ждать не моего приказа, а его руки? Баязид будто хотел что-то сказать, но не смог. Впервые в его глазах мелькнуло сомнение. Не в Гюльбахар полностью. Но в самой картине дня. Кесем увидела это, но было уже поздно смягчаться. — Ты разочаровал меня, Баязид, — сказала она. Он вздрогнул так, будто она ударила его. — Я хотел помочь. Гюльбахар резко сказала: — Он не виноват в том, что родился шехзаде. — Нет, — ответила Кесем. — Но ты виновата в том, что учишь его считать кровь лестницей. — Я учу его быть мужчиной. — Ты учишь его умирать красиво, чтобы другие правили под его именем. — Я не был в сговоре. Я не знал о преступниках. Я не знал о подкупе, если он был. Я увидел угрозу и повел людей. Если это ошибка — я отвечу перед Мурадом. — Перед Мурадом, — повторила Кесем. — Именно перед ним ты и будешь отвечать, если позволишь чужим рукам снова поставить тебя выше его приказов. Он опустил взгляд. Кесем повернулась к Гюльбахар. — А ты молись, чтобы я нашла доказательства раньше, чем потеряю терпение. Потому что тогда даже Баязид не успеет закрыть тебя собой. Она ушла гордо и холодно, не оглянувшись. В своих покоях Кесем наконец осталась одна. Хаджи хотел войти, но она остановила его жестом. — Не сейчас. Двери закрылись. Тишина упала на нее так резко, что стало почти больно. Только теперь тело позволило себе напомнить о пережитом. Поясница ныла, живот тянул, и Кесем медленно опустилась на диван, положив обе ладони на скрытую под жесткой тканью округлость. Ребенок еще был слишком мал, чтобы отвечать движением, но ей казалось, что он как будто ее ругает за то, что та рискует собой ради государства. Стоило ей подумать о боли предательства и как легко сын поверил преступникам, живот начинало тянуть тяжелее вниз. Стоило услышать, как янычары идут за ним после ее приказа, в спину начало вступать сильнее. — Тише, мой маленький, — прошептала она, начиная его ласково поглаживать чуть активнее и когда боль ослабла, она усмехнулась с горечью. — Хоть кому-то здесь не нравится, когда мне больно. — Кесем стала снова медленнее поглаживать живот и посмотрела на него. Султанша усмехнулась снова, а потом снова погрузилась в размышления, оперевшись на высокую спину дивана. Она закрыла глаза. Баязид. Ее Баязид. Не по крови, как Гюльбахар не уставала напоминать. Но по годам, по ночам тревоги, по болезням, по детским страхам, по урокам, по общему столу, по тем мгновениям, когда ребенок ищет глазами взрослого и находит тебя. Разве кровь всегда важнее руки, которая держала? Во дворце Османов, конечно, да. Там кровь решала трон, смерть, фетву, будущее. Но сердце не знало законов династии. Сердце помнило иначе. И теперь это сердце должно было признать страшную вещь: Баязид стал частью плана Семи Теней. Может быть, не по воле. Может быть, не по знанию. Может быть, даже с чистым намерением. Но стал. И это было хуже открытого предательства. Открытого предателя можно казнить, сослать, запереть, вычеркнуть. А что делать с сыном, которого втянули так умело, что он сам считает свою цепь поводьями? Кесем медленно погладила живот. — Им нужен не Баязид, — сказала она тихо. — Им нужен покладистый султан. Она открыла глаза. Теперь мысль стала ясной. Им нужен был не лев, а дрессированный кот. Не тот, кто сам принимает решения, режет узлы, видит грязь под золотом и понимает цену трона. Им нужен был покладистый султан. Благородный, чувствительный, благодарный тем, кто “верил в него”, ранимый там, где можно нажать, гордый там, где можно польстить. Такой правитель будет думать, что служит дому Османов, а на самом деле станет печатью в руках тех, кто научился говорить словами долга. И рядом с ним — Гюльбахар. Мать, которая верит, что спасает сына, пока готовит ему клетку. Кесем почувствовала, как внутри снова тянет, и невольно крепче прижала ладонь. — Нет, мой хороший, мы не сдадим столицу предателя, а ругать меня будет твой папа, когда вернется. Она посидела так еще несколько мгновений. Потом выпрямилась. Потому что даже боль, если дать ей слишком много времени, начинает думать, что имеет право руководить.