Паутина

Холода пришли в Стамбул осторожно, но настойчиво. Сначала они легли на камни по утрам тонкой сыростью, потом начали забираться под двери, щипать пальцы служанок, заставлять жаровни гореть дольше обычного и делать меха не прихотью, а необходимостью. В Топкапы снова зазвучали зимние шаги: тяжелее ткани, плотнее покрывала, тише разговоры у окон, где стекла хранили дыхание дворца мутными пятнами. Кесем Султан впервые за долгое время почти не ненавидела зиму. Конечно, она не стала мягче, в ее возрасте и положении это было бы роскошью почти неприличной. Но теперь зимние наряды, которые раньше казались ей тяжелыми и раздражающими, вдруг стали союзниками. Плотные платья держали форму, меховые накидки ложились на плечи широкими складками, высокий пояс отвлекал взгляд, а холод позволял никому не удивляться тому, что Великая Валиде чаще укрывается тканью и не позволяет служанкам лишний раз поправлять ее одежды. Живот за этот месяц вырос. Он еще не стал настолько большим, но уже достаточным, чтобы начать осторожнее его прятать. Для дворца Кесем просто носила более плотные платья, берегла здоровье после тревог, чаще сидела в подушках и больше не терпела тяжелых благовоний. Но для нее самой, для Хаджи, для дочерей и Айше тайна уже перестала быть совсем маленькой. В тканях мягче и без плащей уже можно было спокойно определить положение султанши. Под жестким платьем — только если вглядеться. А в мехах исчезала вовсе, словно зима сама решила послужить ей ширмой. В то утро Кесем сидела у низкого стола, просматривая донесения о зимних запасах, когда в покои вошел Хаджи. Вернее, почти вбежал. Это было так не похоже на него, что Кесем сразу подняла голову. — Хаджи, — произнесла она, прищурившись. — Если ты входишь так, значит, либо дворец горит, либо Аллах наконец решил быть милостивым. Хаджи остановился, прижимая к груди письмо. На его лице было такое выражение, что Кесем на мгновение забыла вдохнуть. — Второе, госпожа, — сказал он. — Пока второе. Она с волнением подняла на него взгляд и протянула руку. — С войны? — Да. Хаджи протянул письмо обеими руками, как протягивают не бумагу, а судьбу. Кесем взяла его осторожно. Слишком осторожно для женщины, которая подписывала смертные приговоры, читала доносы, держала в руках письма о поражениях, болезнях и смертях. Но это письмо было другим. В нем могло быть все, чего она боялась, и все, ради чего еще держалась. Печать была цела. Она вскрыла ее. Первые строки прочла быстро, почти жадно. Потом еще раз. Медленнее. Словно боялась, что радость исчезнет, если она не проверит каждое слово. Багдад пал, войска распределяют силы в захваченном городе, а оставшихся направят домой. Ее сыновья и муж были живы и невредимы и если Аллах позволит, к середине зимы они будут в столице. Кесем не сразу поняла, что улыбается. Просто лицо само вспомнило движение, которое за последние месяцы слишком часто приходилось прятать. Она закрыла глаза, запрокинула голову немного вверх и выдохнула так глубоко, будто из груди наконец выпустили птицу, сидевшую там в клетке с самого утра проводов. По щеке скатилась слеза одна непрошенная слеза. Хаджи сделал вид, что смотрит в сторону. Иногда его преданность состояла именно в том, чтобы не замечать того, что для других стало бы историей на весь гарем. — Они возвращаются, — прошептала Кесем. Слова прозвучали не как донесение. Как молитва, которую наконец услышали. Она прижала письмо к груди, а потом медленно опустила ладони на живот. В теплых покоях она сидела без мехов. — Твой отец возвращается. Все возвращаются. Она закрыла глаза еще на мгновение, а потом посмотрела на балкон, где виднелось холодное стамбульское небо. — Значит, грядет первая зима в моей жизни, которая не отобрала у меня любимых людей. Хаджи опустил голову, эти слова были слишком тяжелыми для радости. В них были все зимы, которые Кесем пережила до этого: зимы болезней, казней, похорон, холодных коридоров, тревог за сыновей, молчаливых ночей, когда дворец спал, а она считала тех, кого судьба уже забрала. Теперь же зима обещала вернуть. — Госпожа, — мягко сказал Хаджи, — Аллах милостив и он вернет нам мужчин с войны. — Сегодня — да, — ответила она. — Не будем требовать от него постоянства. Он может передумать от моего нахальства. Хаджи позволил себе улыбнуться. Кесем снова посмотрела на живот. — Совсем скоро твой отец узнает о тебе. И тогда, может быть, мы с тобой наконец будем отдыхать немного больше. Хаджи кашлянул. — Госпожа… — Что? — Недовольно посмотрела султанша на евнуха. — Боюсь, ребенок еще не родился, но уже слышал от вас слишком много обещаний, которым не суждено исполниться. Кесем повернула к нему голову. — Ты считаешь, я не умею отдыхать? — Я этого вслух не произносил. — Шутливо ответил Хаджи. — Неблагодарный. Я держу тебя рядом столько лет, а ты используешь это, чтобы говорить правду в самые неподходящие минуты. — Именно поэтому вы и держите меня рядом. Кесем хотела ответить резко, но снова посмотрела на письмо и не смогла. Радость была слишком большой. Она делала даже Хаджи почти невыносимо правым. — Когда Кеманкеш вернется, — сказала она тише, — он сначала будет ругаться. — А как же… — Снисходительно произнес старый слуга. — Потом захочет разозлиттся. — Несмотря на его сдержанность, характер у него все таки воинский. — Поддерживал мысли госпожи Хаджи. — Потом смотреть на меня так, будто я должна была сообщить ему раньше. — Разумеется. Кесем погладила живот, прежде чем снова накинуть на себя мех. — А потом приложит руку и забудет все свои речи. Хаджи улыбнулся уже открыто. — Вы знаете как его обезоружить, султанша. — Улыбнулся Хаджи. Такое состояние его госпожи ему напомнило светлые времена и как еще молодая Кесем ждала своих детей, а покойный Ахмед прощал ей беременные капризы. Валиде снова подняла письмо к губам и почти коснулась его поцелуем, но вовремя остановилась, будто сама испугалась собственной нежности. Вместо этого аккуратно сложила лист и прижала к груди. На несколько мгновений мир стал простым. Мужчины живы. Войско возвращается. Ребенок растет. Зима, быть может, действительно принесет не смерть, а встречу. И если бы дворцы умели жалеть женщин, они позволили бы этому мгновению длиться дольше. Но дворцы не жалели никого. Логово Семи Теней. Убежище Семи Теней этой зимой стало еще холоднее. Сырость ползла по камням, капли воды висели на темных стенах, лампы чадили, и от их света знак семи кинжалов казался живым, будто клинки на стене медленно двигались в такт дыханию тех, кто собрался под ними. Гюльбахар стояла ближе к жаровне, но не грелась. После хамама она долго не любила жар. Тело уже почти оправилось, но память была упрямее кожи. Влажный горячий воздух, закрытая дверь, голос Кесем снаружи — все это осталось в ней не страхом, а оскорблением. Унижение не сделало ее осторожной в том смысле, в каком надеялась Кесем. Оно научило ее только одному: если не можешь открыть дверь снаружи, нужно разрушить весь дом. Синан-паша раскладывал на столе донесения. — Письмо с фронта дошло до дворца, — сказал он. Гюльбахар подняла глаза. — И? — Оборона Багдада рухнула. Войско готовится к возвращению. Если путь будет спокойным, к середине зимы повелитель, шехзаде и великий визирь будут в столице. В комнате стало тише. Плохая новость иногда звучит именно так: не громом, а ясной фразой, после которой все понимают, что времени осталось меньше, чем казалось. — Значит, у нас полтора месяца, — сказала Гюльбахар. — Меньше, — ответил один из людей в капюшоне. — Как только город начнет ждать победителей, страх станет слабее. Надежда возвращает людей к старым именам. Синан кивнул. — Мурад вернется с Багдадом. Кеманкеш вернется с ним. Если они найдут столицу в руках Кесем, Баязид снова станет просто братом, которому велели ждать. Она посмотрела на него холодно. В этом и заключалась мерзость их союза: им был нужен Баязид не как сын, не как человек, не как сердце, которое она столько лет пыталась вернуть себе из рук дворца. Им нужен был послушный исполнитель на троне, у которого много полномочий. И Гюльбахар ненавидела это. Почти так же сильно, как нуждалась в этом. — Вы сказали, есть еще одна новость, — произнесла она. Синан молчал несколько мгновений. — Мы получили от проверенных людей вести, что Кесем Султан беременна. Наши служанки увидели, как она опрометчиво подумала, что оказалась в хамаме одна и смело открыло живот. Судя по описанию, срок немаленький. Гюльбахар сначала не ответила. В комнате все ждали бури эмоций, ненависти или злорадства, но этого не случилось. Внутри нее что-то оборвалось. Кесем султан в свое время получила всю любовь Ахмеда, а не пару ночей любви, много сыновей и дочерей, а позже и огромную для женщины политическую власть. Казалось бы, пора остановиться, но Аллах ей даровал снова мужа, вопреки старым традициям империи, и в такие-то годы ее и ребенка. Гюльбахар почувствовала, как старая боль поднимается изнутри. Та самая, которую она годами называла жаждой справедливости. Кесем отняла у нее сына, заняла ее место, всегда получала больше. Но сейчас, впервые за долгое время, правда стала еще противнее лжи. Кесем не просто получала, а умела воскресать после потерь. Гюльбахар султан призадумалась, а потом улыбнулась. — Самое время раздать угощения и золото в гареме, как можно так долго скрывать такую радость? — С улыбкой произнесла султанша, на что ей в ответ улыбнулись участники ордена Гюльбахар медленно повернула к нему голову. — Нам очень нравится ход ваших мыслей, султанша, ведь беременный регент на троне — это что-то новое в истории Османской империи. Голос был тихим, почти шелковым. — К тому же, Кесем Султан не сможет выехать туда, куда прежде выезжала без колебаний, — продолжил он. — Она не пойдет на огонь и на пули, сейчас ей есть чем рисковать. — Пожар… Синан кивнул. — Пожар. Баязид снова защитник города и неравнодушен к бедным, когда великая валиде прячется во дворце. Один из людей в капюшоне добавил: — В бедном районе. Там дома сухие, тесные, крыши близко. Огонь пойдет быстро. Люди выбегут на улицы. Янычары бросятся туда, где толпа громче. И шехзаде поедет. — А если все же поедет? — спросила Гюльбахар. — Тогда ей пусть рискнет своим ребенком. Гюльбахар усмехнулась. — Она думала, что спрятала свое счастье под мехами. — А теперь? — спросил Синан. — Теперь мы покажем ей, что даже счастье во дворце Османов должно просить разрешения жить. — Лалезар… — Произнесла она вдруг. Синан чуть приподнял голову. — Я так понимаю, что она не осмелилась отравить валиде? — Именно. А за такое милосердие ей придется платить. Вечер во дворце Топкапы. Лалезар пришла быстро. Калфа ждала этого вызова все последние недели, как ждут удара в дверь ночью: с надеждой, что пронесет, и с уверенностью, что не пронесет никогда. Она вошла в покои Гюльбахар почти бесшумно, низко поклонилась и осталась стоять у двери. Лицо ее было бледным, но не таким, как у испуганной служанки. Скорее как у женщины, которая уже слишком долго держит в руке раскаленный уголь и больше не понимает, что страшнее: продолжать держать или разжать пальцы. Гюльбахар сидела у окна, на ней было темное платье, строгое, почти траурное, хотя в тот день никто не умер. Во всяком случае пока. — Подойди, — сказала она. Лалезар послушалась. Каждый шаг давался ей тяжело. Она смогла пройти испытание совести, осталось выдержать оборону. — Ты долго заставляла меня ждать, — произнесла Гюльбахар. — Госпожа… — Странно, — перебила калфу султанша. — Прошло столько времени, а Кесем Султан все еще ходит, говорит, угрожает, улыбается, выходит к людям, держит печать и носит свои меха так, будто сама зима пришла служить ей. Разве не странно? Лалезар молчала. — Я дала тебе средство. Пальцы калфы дрогнули. — Госпожа, я… — Молчи! Гюльбахар поднялась. Она двигалась медленно, но в этой медленности уже жила опасность. Не та резкая, горячая, которая выходит из гнева, а холодная, выверенная, почти спокойная. Так женщина идет не спорить, а добивать. — Сначала я подумала, что средство оказалось слабым. Потом — что Кесем крепче, чем кажется. Потом — что, может быть, болезнь в ней притворяется здоровьем. Но сегодня я поняла: дело не в средстве. Она остановилась совсем близко. — Дело в руке, которая его держала. Лалезар подняла глаза. В них не было уже смысла лгать. И Гюльбахар это увидела. — Вы не понимаете… — Понимаю лучше, чем ты думаешь. Ты пожалела ее. — Я не смогла. — Как трогательно. Гюльбахар усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Девочка, ты думаешь, милосердие начинается там, где рука не совершила движения? Нет. Ты уже взяла флакон. Лалезар сжала губы. Эти слова были жестокими именно потому, что в них была правда. В самой темной части своей боли, думала, что если Кесем не сможет быть счастливой с Кеманкешем, то мир станет хоть немного справедливее. А потом увидела ее рядом с детьми, услышала голос госпожи, которая и так редко была счастливой по воле Аллаха, и не смогла этого с ней сделать. — Я не отравила ее, — прошептала Лалезар. — Поэтому ты считаешь себя невинной? — Нет. Ответ был тихим. И именно поэтому Гюльбахар на мгновение прищурилась. — Нет? — переспросила она. — Я не считаю себя невинной, госпожа. Впервые за весь разговор в голосе Лалезар было что-то кроме страха. С этого момента она словно призналась вслух сама себе, отчего в ней начала просыпаться уверенность и твердость во взгляде и в голосе. Она подошла к столу и взяла маленький темный флакон. Новый. Лалезар сразу увидела его. И побледнела так, будто в комнату вошла сама смерть. — Нет… — Да. — Госпожа, прошу вас… — Ты уже просила. Не словами, но своим бездействием. Ты попросила у меня время, а сама отдала это время Кесем. Гюльбахар протянула флакон. Лалезар не взяла. Тогда султанша сама вложила его ей в ладонь и сжала ее пальцы вокруг холодного стекла. — На этот раз ты не будешь ждать удобного случая. Он будет создан. Сладости, шербет, лекарство, молоко — мне все равно. Яд должен попасть туда, куда не попал прежде. — Я не могу. — Можешь. — Нет. — Тогда Кесем узнает, как ты ее беременную пыталась отравить, а потом просто струсила. — Кесем Султан беременна. Эти слова прозвучали тихо. Но ударили сильнее крика. Лалезар подняла голову. — Что?.. Гюльбахар смотрела внимательно, почти с наслаждением. — О, ты не знала? Как трогательно. Значит, твое милосердие было еще благороднее, чем ты думала. Ты случайно решила спасти еще и ребенка Кеманкеша-паши. Лалезар отступила на шаг. Комната словно качнулась. Кесем беременна. Вдруг все куски в ее голове сложились: плотные платья, Хаджи рядом, молоко, осторожность, усталость, странная мягкость, с которой Валиде иногда клала руку на живот, когда думала, что никто не смотрит. И Лалезар стало так страшно, что на несколько мгновений она перестала бояться даже Гюльбахар. Потому что теперь ее преступление выросло. Даже несделанное. Теперь в ее руке когда-то лежала не только смерть женщины, которую любил Кеманкеш. Там могла лежать смерть его ребенка. — Нет… — прошептала она. — Нет, я не знала. — Теперь знаешь. Гюльбахар сжала ее запястье. — И теперь выбор стал проще. Либо ты закончишь начатое, либо я сама пойду к Кесем и скажу ей: “Госпожа, берегите свой живот. Рядом с вами ходит девушка, которая уже однажды держала смерть вашего ребенка в ладони”. Лалезар зажмурилась. — Иди. Подумай. До вечера. Если к ночи Кесем Султан не получит свой яд, утром она получит правду. От меня. И я обещаю, Лалезар: в моих устах твое раскаяние будет звучать хуже преступления. Лалезар стояла неподвижно. Флакон в ее руке казался тяжелее камня. Гюльбахар повернулась к окну, словно разговор был окончен. — Ступай. Лалезар поклонилась. Не потому что уважала. Потому что ноги сами помнили порядок, даже когда душа уже собиралась его нарушить. Она вышла. И в коридоре впервые за много недель не спрятала флакон глубже. А сжала его так, будто несла не яд, а признание. Позднее этим же вечером, Лалезар пришла сама. Кесем сидела в покоях за столом, но бумаги перед ней уже давно перестали складываться в смысл. Живот тянул немного, глухо, как всегда, когда сердце становилось слишком тяжелым. Кесем уже привыкла к этому странному разговору с собственным телом. Стоило ей рассердиться, испугаться или вспомнить мужчин на войне, как ребенок будто напоминал: я здесь. Не движением еще — слишком рано. Но болью, тяжестью, мягким сопротивлением изнутри. Она положила ладонь на живот. — Я помню, — тихо сказала она. — Не ругай меня. Сама усмехнулась своей же фразе. И тут за дверью раздался осторожный голос Хаджи. — Госпожа, Лалезар-калфа просит принять ее. Кесем подняла голову. — Лалезар? Имя легло неприятно. После всего, что происходило вокруг Гюльбахар, после странных взглядов, после старых подозрений Хаджи, после той истории со сладостями и внезапным криком “не трогай”, Кесем давно держала Лалезар в уме как незавершенную строчку в опасном письме. — Одна? — спросила она. — Да, госпожа. — Пусть войдет. И останься за дверью. — Как прикажете. Лалезар вошла. На ее калфе совершенно не было лица, явно случилось что-то плохое. Лицо бледное, губы сухие, глаза покрасневшие, руки сцеплены так сильно, что пальцы побелели. — Говори, — сказала Кесем. Лалезар поклонилась, все еще не отрывая глаз от пола. — Госпожа, я прежде вам никогда не дерзила и не просила ничего. Но сейчас настал день, когда я у вас попрошу последнюю просьбу… — По Лалезар было видно, что она вот-вот расплачется. Валиде уже почти стало жалко девушку и султанша показала своим молчанием, что слушает ее дальше. — Я хочу вам рассказать правду, не обеляя себя. Я во всем признаюсь, приму от вас любое наказание, но только дайте рассказать все. Кесем кивнула и медленно откинулась на спинку. Калфе стало еще труднее сдерживать слезы и она робко всхлипнула. — Госпожа… несколько лет подряд я тайно испытывала чувства к вашему мужу Кеманкешу-паше. Он даже не догадывается об этом, никаких запретных действий и разврата я себе не позволяла, но сердцу приказать не могла и только во снах разрешала себе выйти за него замуж. — Валиде несколько удивилась этой информации. Конечно ожидаемо, что у красивого визиря в расцвете сил и воина будут поклонницы, но зачем внезапно в этом признается Лалезар? Она могла ведь похоронить эту тайну. — И что же? Ты не можешь пережить этот брак? — Сухо спросила Кесем султан, словно ничего не случилось. — Что вы, госпожа… Это только начало моего признания, чтобы вы потом лучше поняла что произошло. — Слушаю тебя. — Кесем уже успела сама себе придумать многие вещи. Например, ее попытку посягнуть на ее мужа, но калфа не была соперницей, от которого нужно было срочно избавляться, как от хатун при битве за султана. — Простите меня за этот грех, но я не радовалась в день, когда узнала о вашем браке. К тому моменту, вы уже какое-то время проживали… — Неловко Лалезар пыталась найти тактичные выражения. — во дворце великого визиря. — Твой страшный грех в том, что ты не порадовалась за свадьбу госпожи? — Уже несколько саркастично спрашивала Кесем. — В этом тоже безусловно есть мой грех, но есть вещь хуже: в тот самый день я умирала внутри, и меня позвала Гюльбахар султан, как я думала, с хозяйственным поручением. — На удивление многим, Кесем султан и тут не начала злиться или удивляться: нет ничего проще, чем превратить во врага человека с разбитым сердцем. В этом дворце она уже видела слишком многое. — И она мне вложила в ладони это. — Лалезар достала бутылек, который ей так настойчиво отдала валиде Баязида. Кесем начала рассматривать его.  —  Это второй. Первый я не смогла вам дать, госпожа и попросила срочно не прикасаться ваших внуков к сладостям с ядом! — Взмолилась с плачем Лалезар, упав на колени. — Гюльбахар султан меня убеждала в том, что это средство от беременности. И его я не посмела вам дать, но позже поняла, что это яд, который должен был вас убить медленно, а не одной ночью! — Зарыдала горькими слезами калфа. Кесем султан удивилась не попытке ее отравить преданной слугой, а чистосердечным признанием. — Отдай мне этот флакон, Лалезар, и ступай, я позже решу что с тобой делать. — Сухо и холодно произнесла султанша, протянув руку за бутыльком. — Госпожа, не щадите меня, я не могу дальше жить, зная, что могла не успеть, не окрикнув шехзаде вовремя! — Лалезар плакала без остановки и начала быстро вскрывать пузырек. — Лалезар! — Строго крикнула валиде в надежде, что ее строгий тон ее остановит. — Госпожа, за мои грехи меня покарает Аллах! — В плаче произнесла Лалезар и быстро выпила содержимое. Кесем Султан подскочила в ужасе от происходящего и крикнула лекарей, а сама подошла к калфе, которая уже сползла на пол из-за большой дозировки. — Что ты творишь, калфа?! Ты совсем потеряла рассудок! — Придерживала за голову Кесем свою служанку. — Ты даже без моего разрешения не умрешь сегодня! — Лекари явились так быстро, как могли и начали срочно спасать молодую женщину, от которой в ужасе отошла Кесем.