Паутина

Лалезар пережила ночь. Это было первое, что Кесем Султан услышала на рассвете, когда лекарь, бледный от усталости и страха перед ее взглядом, склонился перед ней у дверей лазарета. — Она жива, госпожа, — сказал он. — Но яд был сильным, мы сделали все, что могли, поэтому ей нужен покой, тепло и наблюдение. Если Аллах позволит, к вечеру станет ясно, сможет ли она говорить. Кесем смотрела на него так пристально, будто хотела не услышать ответ, а вытащить его силой из самой судьбы. — Аллах может позволять, что хочет, — тихо произнесла она. — А ты сделаешь так, чтобы она дожила до вечера. Лекарь опустил голову еще ниже. — Как прикажете, султанша. Лалезар перенесли в лазарет под охрану. Не громко, не через весь гарем, не так, чтобы каждая служанка успела спросить соседку, отчего калфа вдруг стала похожа на мертвую. Кесем приказала сделать все быстро и тихо. Слишком много слухов уже ходило по дворцу, слишком много дверей научилось слушать, слишком много глаз покупалось золотом, страхом или обещанием чужой милости. Когда дверь за лекарями закрылась, в покоях Валиде остались только она и Хаджи. Султанша погладила по плечу молодую калфу. — Что же ты натворила… — Тихо произнесла валиде, словно Лалезар ее услышит. — Ты сама написала свою судьбу, теперь ты мне нужна живая, как свидетель. Дальше разберемся… — Закончила свои мысли Кесем. Ночь почти не отступила от их лиц. Она просто сменила цвет: вместо темной тревоги пришла серая усталость утра. Жаровня догорала. На полу уже убрали осколки флакона, но Кесем все равно продолжала видеть темное пятно яда на камне. Иногда память упрямее любой служанки: как ни мой, а пятно остается там, где его уже нет. Хаджи молчал. Кесем сидела у низкого стола, одна рука лежала на подлокотнике, другая — на животе под плотной тканью халата. Теперь, когда Лалезар произнесла это вслух, тайна словно стала тяжелее. — Гюльбахар знает, — сказала она наконец. Хаджи медленно поднял глаза. — Если Лалезар сказала правду. Кесем усмехнулась без радости. — Хаджи, люди врут, чтобы выжить, а когда они готовы умереть, они говорят правду с пониманием, что им нечего терять. Он кивнул. — Тогда кто-то видел вас. — Или слышал… — Может в хамаме? Кесем ничего не ответила. И этого было достаточно. Хаджи побледнел не резко, а как человек, которому вдруг стало ясно, где именно в крепости была оставлена щель. — Госпожа… не сносить мне головы, я был убежден, что в хамаме никого нет… — Начал винить себя евнух. — Прошлое не переделать, а ты мне еще живой нужен. — Саркастично усмехнулась Кесем. — Конечно ты виноват, но куда мне тебя теперь девать? Если я буду казнит каждого провинившегося, то у нас дворец пустым станет. — Госпожа, ваша милость ко мне выше любой награды. — Хаджи подбежал, чтобы поцеловать ее руку и потом снова отошел стоять возле валиде. — Лалезар… — произнес он спустя несколько мгновений. — Я в жизни бы не подумал… — О яде? — О Кеманкеше-паше. Кесем чуть прищурилась. Она прекрасно понимала, что их отношениям с Мустафой ничего не угрожает, но маленький язычок пламени появился в ее глазах. Никто не имел права любить ее мужчину, которого закон и не обязывает делить с другими женщинами. — Вот как? И прям даже ни одного знака? — Она всегда была покорной служащей и выполняла все… Нет, конечно теперь я помню как она ухаживала за его раной, но дерзостей… Тут Хаджи увидел, как глаза госпожи метнули молнию. Лучшее, что он придумал — это закончить тему. Хаджи покачал головой. — Нет, госпожа. Я не заметил. — Осекся в своем рассказе евнух. Эти слова дались Кесем неприятно. Она не любила признавать, что чего-то не заметила. Особенно в своем доме. Особенно в сердцах женщин, которые каждый день проходили мимо ее дверей. Но именно в этом и была жестокость гарема: там чувства редко кричали. Чаще они годами стояли тихо в углу, пока однажды кто-то не вкладывал им в руки яд. — Зато Гюльбахар заметила, — сказала она. — И использовала. — Значит, ей нужно немедленно запретить выходить из покоев. — Нет. Хаджи поднял глаза. — Госпожа? — Если мы сейчас резко запрем ее, она поймет, что Лалезар успела сказать мне слишком многое. А если она поймет, что я знаю о яде, она ударит не там, где мы ждем. — Она уже знает о вашем положении. Кесем сжала пальцы на животе. — Именно поэтому я не хочу, чтобы она поняла, насколько это меня тревожит. — Но как можно дольше скрывать уже невозможно. — От нее — да. От всего дворца — еще можно. — Если она сама объявит… — Значит, мы должны сделать так, чтобы у нее не было удобной минуты. Хаджи посмотрел на нее с той тихой болью, с которой смотрят на человека, собирающегося удержать руками трещину в стене. — Госпожа, вы не сможете вечно прятать ребенка. — Я не собираюсь вечно. Мне нужен месяц. Полтора. До возвращения Мурада. До возвращения Мустафы. Имя мужа прозвучало мягче остальных слов. Кесем сама это поняла и отвернулась к окну. — Пока они далеко, ребенок — мое слабое место. Когда они вернутся, он станет их радостью. Разница в том, кто первым назовет его вслух. Хаджи склонил голову. — Тогда мы будем молчать. — Нет, Хаджи. Молчать мало. Мы будем выглядеть так, будто нам нечего скрывать. На утреннем совете Дивана Кесем Султан снова стала той женщиной, которая ведет политические аудиенции и по ней было невозможно сказать, что прошлым вечером она была в шоке. Срок выше и малыш уже не ругался на нее так сильно через тянущие боли живота, хотя конечно к некоторым султанша уже просто привыкла. Она сидела за ширмой, но ее присутствие ощущалось сильнее, чем если бы она стояла посреди зала с мечом. Паши, казначеи, аги и писцы говорили осторожно, докладывали о зимних запасах, состоянии порта, слухах в ремесленных кварталах, об осторожности янычар и о том, что после прежнего беспорядка город вроде бы успокаивается. Кесем слушала и почти верила. Почти — потому что слишком давно жила во дворце, чтобы принимать тишину за мир. Когда вошел гонец с фронта, все головы повернулись к нему. Он был покрыт дорожной пылью и холодом, но на лице его не было траурной поспешности дурных вестей. Кесем поняла это раньше, чем он заговорил, и все равно сердце ударило больно. — Входи, — приказала она. Гонец поклонился. — Великая Валиде Султан, повелитель получил донесения о беспокойствах в столице. В зале прошел едва слышный шорох, Кесем осталась неподвижной. — Слушаю! — Валиде, оборона Багдада уничтожена, основные укрепления заняты. Повелитель остается для закрепления порядка на занятой земле, но помощь великого визиря там более не требуется так, как прежде. Кесем пару мгновений пыталась осознать свое счастье и что ей это не снится. — Продолжай. — Кеманкеш Мустафа-паша направлен в столицу для помощи вам в урегулировании ситуации, госпожа. Он уже в пути. Внутри нее что-то вспыхнуло, как свет. Такой внезапный, что она почти испугалась его. Мустафа возвращается раньше, чем ожидалось. С одной стороны, она мечтала увидеть его живым и здоровым, а с другой, она также сильно хотела, чтобы он оберегал ее сыновей. Но перед чиновниками Кесем только медленно кивнула. — Если великий визирь отправляется в Стамбул, значит, военных действий больше нет и задача теперь закрепиться Османам. Кто-то из пашей поспешно поклонился. — Да, Валиде Султан, после падения обороны, голодные подданные не смогут сопротивляться армии. — Писцам подготовить сводку за последние недели. Отдельно — по порту, янычарам, задержанным после беспорядков и слухам о Баязиде. Я хочу, чтобы к прибытию Кеманкеша-паши ни одна бумага не искала своего хозяина. — Как прикажете. Она говорила ровно, почти сухо. И только Хаджи, стоявший за ширмой ближе остальных, увидел, как ее пальцы на мгновение сжались в складках платья не от страха, а от счастья. Гюльбахар узнала о Лалезар до полудня. Слухи в гареме редко ходили прямо. Они ползли, как дым под дверью: сначала тонкой струйкой, потом заполняя все пространство. Одна служанка видела, как ночью бежали лекари. Другая слышала крик Валиде. Третья заметила, что Лалезар вынесли не в свои покои, а в лазарет. Четвертая, та самая, которая уже давно продавала глаза дороже совести, принесла Гюльбахар главное: — Калфа не отравила госпожу, султанша. Она сама выпила яд. На несколько мгновений Гюльбахар будто не поняла. — Сама? — Да, госпожа. В покоях Валиде. Лекари всю ночь спасали ее. Гюльбахар медленно повернулась от окна. — Она призналась? Служанка сглотнула. — Этого я не знаю. — Не знаешь? Голос Гюльбахар стал слишком мягким. Служанка сразу опустила голову. — Простите, госпожа, но двери закрыли, а Хаджи-ага никого не подпустил. Но говорят, Валиде сама кричала лекарям, чтобы ее спасли. Гюльбахар тихо рассмеялась. — Конечно. Как же злила игра в милосердие от Кесем султан, ведь Гюльбахар прекрасно помнит, как она никого не щадила и даже наличие детей у женщины ее не останавливало, когда речь шла про покойного султана Ахмеда. Но потом валиде Баязида задумалась: Лалезар ей нужна живой, даже если та не простила предательство. Это осознание значительно усложняло ситуацию. — Что прикажете делать, султанша? Гюльбахар подняла взгляд и постаралась оставаться холодной и непоколебимой хотя бы снаружи. — Ничего. Служанка удивленно моргнула. — Госпожа? — Пока ничего. Если Кесем знает о яде, она будет ждать моего движения. Значит, я дам ей другое. — Другое? Гюльбахар улыбнулась. — Она так долго прятала свою радость под мехами. Пора устроить праздник. Кесем позволила себе отдохнуть меньше часа. Даже это было много. После совета она вернулась в покои Валиде, велела оставить ее одну и отпустила всех служанок за двери. Кесем Султан уже давно разучилась отдыхать так, как отдыхают обычные женщины. Просто после донесений, чиновников, фронтовых вестей, Лалезар, яда и имени Гюльбахар ей нужно было хотя бы несколько мгновений, где никто не смотрит на ее лицо, пытаясь понять состояние государства по движению ее ресниц. Покои были тихими.  Зимний свет ложился на тяжелые портьеры бледной полосой, жаровня ровно дышала теплом, у туалетного столика лежали украшения, к которым она пока не притронулась. Кесем села перед зеркалом в домашнем платье, без мехов, без тяжелой накидки, без той многослойной дворцовой брони, которая в последние недели помогала ей прятать тайну даже от слишком внимательных глаз, но сейчас прятать было не от кого. Ткань мягко облегала ее фигуру, и живот был виден отчетливо. Еще не такой большой и он хорошо прятался под мехом, но если хорошо знать госпожу, то уже заподозрить было гораздо легче и уличить ее в интересном положении. Султанша сама смотрела на отражение и невольно положила обе ладони на округлость. Мустафа возвращался и это означало одно: продержаться совсем немного до его возвращения, а дальше точно будет легче. Конечно все политические процессы он не сможет переложить на плечи великого визиря, но частные аудиенции с каждым отдельным чиновником по экономике, торговле, сельскому хозяйству и прочему он точно сможет взять на себя. Стоило задержаться на этих мыслях чуть дольше, и Валиде внутри нее отступала, уступая место женщине, которая почти боялась радоваться, потому что дворец Османов слишком часто наказывал ее именно в те минуты, когда она позволяла себе верить в милость. Госпожа даже не услышала тяжелых быстрых шагов за дверью. Если бы она не погрузилась с головой в свои мысли, то возможно, услышала бы их и заранее оделась, ведь так шли только со срочными донесениями. Дверь распахнулась, а султанша замерла, вслушиваясь в наступившую тишину. Кто осмелился так дерзко нарушить ее покой? — Кесем. Имя прозвучало знакомо до боли. Она замерла. На одно мгновение ей показалось, что это усталость. Только один человек так звал ее. Может разум играет с ней злую шутку от тоски и усталости? Но сердце не обманулось, оно узнало раньше глаз. Кесем медленно поднялась из-за туалетного столика и обернулась. В дверях стоял Кеманкеш Мустафа-паша. Он вошел один. Плащ еще хранил пыль дороги и холод, лицо осунулось от пути и войны, черты стали строже, но глаза были живые. И такие жадные, такие неверящие, будто все расстояние от Багдада до Стамбула он преодолел только ради того, чтобы убедиться: она здесь, жива и здорова, стоит прямо перед ним. Кесем смотрела на него и не двигалась, а потом вдруг пошла навстречу, как женщина, которая слишком долго держала себя в руках и теперь на один вдох забыла, зачем это нужно. Кеманкеш тоже шагнул к ней, но она опередила его. Госпожа подошла почти вплотную и подняла руки к его лицу. Он замер, позволяя ей тревожно и ласково осмотреть его. Ее пальцы осторожно коснулись его щек, висков, линии бороды, словно она проверяла: не ранен ли он, не изменился ли, не исчезнет ли, если прикоснуться слишком резко. — Ты здесь, — выдохнула она почти беззвучно. На его лице дрогнуло что-то такое, что было сильнее улыбки. — Я дал тебе слово вернуться. — Я столько раз видела тебя в мыслях, что уже не доверяю глазам. Он резко втянул воздух и больше не выдержал. Кеманкеш обнял ее и поцеловал. Не торжественно, не осторожно, не так, как целуют женщину после короткой разлуки. В этом поцелуе была вся тоска дороги, вся война, все ночи, когда он, должно быть, лежал под чужим небом и думал о ней, не имея права повернуть коня обратно. Он целовал ее так, будто возвращался не в столицу, не к службе, не к должности великого визиря, а к единственному месту, где его сердце переставало быть оружием. Кесем сперва замерла от силы этой тоски, а потом ответила сама. Ее руки скользнули к его плечам, пальцы сжали ткань дорожного плаща. Он пах холодом, конем, ветром, железом, пылью и чем-то родным до невозможности. И только сейчас она поняла, как сильно скучала именно по этому — не по письмам, не по вестям, не по уверенности, что он жив, а по нему самому, по тяжести его рук, по теплу его дыхания. По тому, как рядом с ним ее собственная сила наконец могла хоть на мгновение перестать стоять одна. Он оторвался от ее губ не сразу. И даже тогда не отпустил. Лоб его коснулся ее лба. — Я долго думал как начну разговор с тобой и что первое скажу тебе при встрече, — глухо произнес он. Кесем, все еще держась за его плечи, тихо усмехнулась и прижалась к нему крепче, вдыхая запах любимого человека. — И как, справился? — Не особо. — Зато доклад не наивный. — Пошутила мягко султанша. Он коротко рассмеялся, но смех быстро оборвался. Его взгляд снова прошел по ее лицу, будто он хотел запомнить каждую черту заново. Потом опустился ниже и остановился. Кесем быстро поняла этот взгляд, ведь она не успела надеть меха, чтобы скрыть сокровенный секрет. Платье мягко открывало правду. Кеманкеш замер. Сначала он будто не понял, а потом осознание пришло мгновенно. Его ладони, только что державшие ее спину, ослабли не от отстранения, а от потрясения, взгляд опустился на ее округлившийся живот, задержался там, потом снова поднялся к ее лицу. В нем было столько чувств сразу, что Кесем вдруг стало почти неловко стоять под этим взглядом. Радость, нежность, изумление, боль от пропущенных месяцев и та мужская растерянность, которая приходит, когда человек, привыкший держать судьбы в руках, вдруг видит перед собой судьбу, которую невозможно ни приказать, ни защитить одним распоряжением. — Кесем… — выдохнул он. Она чуть подняла подбородок, но все еще не могла быть с ним твердой. — Не смотри на меня так. — Голос прозвучал тише и мягче, чем она хотела. — Как? — Будто я сейчас исчезну, если ты моргнешь. Паша одной рукой продолжал обнимать ее и все еще он рассматривал ее фигуру, отчего султанша начала смущаться. — Это правда? — спросил он почти шепотом. Кеманкеш — Да. Одного слова оказалось достаточно. Кеманкеш закрыл глаза, на мгновение, будто принял удар — только не боли, а счастья. Потом медленно опустился перед ней на одно колено. Кесем удивилась этому и опустила взгляд вслед за ним. — Мустафа… — Позволь. — Встань немедленно. Ты великий визирь. Он поднял на нее глаза. — Не учи мужа. Шутливо ответил Мустафа, в таком моменте совершенно не хотелось ругаться. Кеманкеш осторожно положил ладонь на ее живот. Кесем невольно закрыла глаза и мягко выдохнула от напряжения, которое мгновенно спало. Большая теплая рука приятно грела живот и успокаивала ребенка, и вместе с этим спала тревога от попыток скрыть беременность, осознание, что большая часть нагрузки спадет с ее плеч и он ей поможет. До этого мига ребенок был ее тайной. Султанша положила свою ладонь поверх его руки. — Я хотела сказать тебе, — заговорила она быстро, словно боялась, что если не объяснит сразу, он успеет обидеться. — В ночь перед вашим отъездом я только подтвердила свою догадку. Раньше не была уверена, а потом вы уехали. Ты, Мурад, шехзаде. Война, дорога, Багдад… Я не могла написать. Если бы ты узнал, ты перестал бы думать о походе. Он поднял голову. — Я всегда думаю о тебе. Мустафа ответил довольно коротко, именно поэтому эти слова коснулись сильнее всего. Кесем отвела взгляд, пряча то ли улыбку, то ли слезы, которые вдруг слишком близко подступили к глазам. — Тем более. Твое сердце вернулось бы ко мне раньше, чем войско взяло бы Багдад. — Оно и не покидало тебя. Ты и жизни шехзаде были единственной причиной не остаться в земле. Пару мгновений они молчали и он поднялся с колена. Ладонь его по-прежнему оставалась на ее животе и начала аккуратно поглаживать его. — Сколько? — Четыре полных, идет пятый Кеманкеш прикрыл глаза. — Идет пятый… В этом повторе было столько тихой боли, что Кесем сжала его руку в попытке ее заглушить хотя бы немного. — Мустафа… Мягкость в его лице сменилась тревогой. Слишком быстро и резко — как у человека, который только что понял не только радость, но и цену этой радости. — Четыре месяца, — повторил он уже тверже. — И все это время ты управляла столицей, разбиралась с Баязидом, Гюльбахар, Семью Тенями, бунтом у ворот… одна? — Не одна, от меня не отходил Хаджи, а чуть позже узнали и девочки… — Но Мустафа строго перебил ее. — Кесем! В его голосе впервые появилась та самая сердитая нота, которую она заранее ожидала. И, честно говоря, почти ждала с нежностью. — Ты была в таком положении и выходила к бунтующим, ты должна была беречь себя. — Я берегла… — Впервые спустя много лет оправдывались не перед валиде, а султанша перед мужем, но получалось плохо. Он медленно поднял на нее взгляд, сделал глубокий вдох, заглянул в ее глаза и взял лицо жены в руки. — Моя несносная султанша, ты умудрилась одолеть меня в первые минуты нашей встречи после войны. — Госпожа лишь продолжала молча смотреть на него и снова мягко улыбнуалсь. — Скажи мне, мой жасминовый куст, как тебе это удается? — От этого вопроса она  улыбнулась еще шире. — Мустафа, ты как лучник попадал в мое сердце не раз. — После этих слов, султанша положила обе руки визиря на свой живот по бокам. — Если тебе будет от этого легче, твой ребенок меня постоянно ругал, если я забывалась в работе. Кеманкеш моргнул. — Ругал? — Да. — С умилением кивнула Кесем. — Разве такое возможно? — Спросил с искренним удивлением Кеманкеш. — Когда я слишком долго стояла, спорила, сердилась, не ела вовремя или решала, что отдых подождет, живот начинало тянуть, часто с низом спины. Иногда так неприятно, что даже я понимала намек. — На это Мустафа немного удивился и слегка нахмурился. — И что помогало? Кесем опустила глаза на живот и погладила его поверх ткани. — Когда садилась отдыхать и гладила его. Кеманкеш смотрел на нее несколько мгновений. Потом лицо его медленно, почти против воли, смягчилось. В уголках губ появилась улыбка — не насмешливая, а такая теплая, что Кесем вдруг стало легче дышать. — Такой маленький, а уже в каких-то вещах разумнее матери. Госпожа прищурилась, а потом эмоционально возмутилась. — Какое счастье, что ты успел вернуться и сообщить мне, что я ношу в себе твою мудрость! Посмотрите на них, они оба уже поучают меня! — Наконец-то увидишь свой характер со стороны. — Кеманкеш посмеялся, прижал к себе крепче Кесем и поцеловал в лоб, чтобы она не возмущалась дальше. — Поздно паша… Ты уже объявил ребенка благоразумным и похожим на себя. — Все это Кесем произносила, все еще упираясь лицом в его плечо. — Ох… как мстительно, моя султанша. — Мустафа снова ее поцеловал и посмеялся. Кесем хотела ответить, но в этот миг дверь снаружи резко распахнулась. В покои вбежал Хаджи. — Госпожа! Паша! Кеманкеш мгновенно обернулся, уже становясь прежним — воином, визирем, человеком действия. — Что случилось? Хаджи увидел его, и на одно короткое мгновение радость почти поднялась на его лицо, но не успела. На смену милованию быстро пришла тревога. — Стамбул горит! Кесем отстранилась от Мустафы. — Как это произошло?! — Кесем срочно пошла одеваться в меха, при этом дальше слушая Хаджи. — В бедных кварталах у нижних улиц. И не один очаг, госпожа. Несколько. Огонь идет быстро. Люди бегут к большим дорогам. Янычары подняты, но там давка. — Помоги. — Сухо приказала султанша застегнуть ее. Хаджи побледнел. — Госпожа… — Я сказала — помоги! Кеманкеш взял ее за руку. — Ты не пойдешь в огонь. Она резко посмотрела на него. — Я регент. — А еще ты беременная жена великого визиря, Кесем! — Кеманкеш придержал ее за плечи и строго посмотрел на нее. — Ты не можешь рисковать двумя жизнями сразу. Сюда вернулся я и у меня есть полномочия заниматься этим вопросом! — Мустафа повысил голос, отряхнул свой плащ и собрался идти. Кесем схватила его за рукав. — Мустафа, они этого и добиваются. Им выгодно, чтобы я сидела во дворце, а Баязид везде появлялся спасителем народа! — О чем ты? — Кеманкеш убавил пыл и немного задержался, чтобы выслушать. — Семи Теням нужен на троне послушный Баязид, чтобы через него они прокладывали себе дороги и сдавали земли повстанцам. Гюльбахар это знает. Они осознанно учиняют беспорядки, чтобы Баязид верхом на коне со всем справлялся в глазах народа, а Мурад жестокий султан! Гюльбахар с ними в сговоре и все  это время настраивала шехзаде, я его теряю! — Султанша старалась как можно быстрее уложиться в своем рассказе. Кеманкеш потемнел лицом. — И я все еще не могу рисковать тобой, моя султанша. По дороге ты мне все расскажешь. Ты пойдешь в гарем, а я тебе даю слово вернуться из огня вместе с шехзаде. — Но ты ведь только вернулся… — Кесем и Кеманкеш пошли вдвоем из покоев валиде в сторону янычарского корпуса, а Хаджи шел чуть дальше от них. — Поэтому я и успел. — Мустафа… — Я вернулся не для того, чтобы снова потерять тебя в первый же день. Эти слова ударили туда, где у нее еще не успела вырасти новая броня. Хаджи смотрел на них обоих и молчал. Кесем медленно вдохнула. — Хорошо. Кеманкеш, кажется, не сразу поверил. — Не заставляй меня повторять, пока я не передумала. Он коротко кивнул. — Приказывай, моя мятежная госпожа. — Произнес Кеманкеш, когда они уже готовились выйти к янычарам и дать приказ. Кесем улыбнулась и набралась воздуха. Она почувствовала впервые спустя месяцы разлуки воодушевление, как у воина верхом на коне. Потом они подошли к корпусу и султанша мгновенно стала другой. — Янычары — к нижним улицам, но не давить толпу. Лекарей и повозки — туда же. Открыть склады воды, грубой ткани, мазей. Вакфы поднять. Женщин и детей принимать во дворах, где есть место. Мародеров к столбам для наказания. Кеманкеш-паша, найди Баязида и не дай ему остаться одному среди толпы! И если увидишь людей, которые кричат его имя слишком вовремя… — Я пойму… Янычары двинулись из дворца выполнять приказ. Сзади на горизонте пылал Стамбул. Кесем и Кеманкеш посмотрели друг на друга и визирь наклонился к лицу султанши. — Береги себя. Она схватила его за рукав. — А ты вернись ко мне. Сегодня я не намерена получать второе письмо с фронта прямо из собственного города. Он улыбнулся одним краем губ и быстро ушел. Слишком быстро для человека, которого она только что получила обратно. Но теперь хотя бы не в неизвестность войны. В огонь столицы. Кесем стояла несколько мгновений, слушая удаляющиеся шаги. Потом повернулась к Хаджи. — Где Айше и девочки? — В покоях Айше, госпожа, они рядом с вашими внуками. — Идем. Она пошла по коридору быстро, но не так быстро, как прежде. Меховая накидка снова скрывала живот, но не могла скрыть того, что каждый шаг теперь имел цену. Хаджи шел рядом, готовый подхватить ее, если понадобится, но не смел показывать это слишком явно. Гарем еще не знал о пожаре. Именно поэтому происходящее в главной галерее показалось Кесем сперва не страшным, а нелепым. Там было слишком оживленно. Несколько девушек стояли вокруг подносов со сладостями, фруктами и шербетом. Другие подбирали с пола мелкие золотые монеты, кто-то смеялся, кто-то смущенно прятал кошелек в складках платья, кто-то уже угощался рахат-лукумом так поспешно, словно боялся, что милость передумает раньше, чем сахар растает на языке. Калфы переглядывались, не понимая, остановить ли это без приказа или сделать вид, что все происходит как должно. Кесем остановилась. Ее взгляд медленно прошелся по подносам, по золоту, по лицам девушек, по рукам, в которых сладости соседствовали с монетами. Вчера в этих стенах Лалезар держала флакон с ядом. Сегодня здесь раздавали сладости слишком щедро и слишком громко. Весь коридор словно почувствовал, что воздух изменился. — Что здесь происходит? — спросила Кесем. Голос ее был негромким. Но золото в руках одной девушки звякнуло о камень — она выронила кошелек. Из-за девушек медленно вышла Гюльбахар. На лице ее была улыбка, не широкая, а скорее она выглядела так, что ее распирало внутри от желания улыбаться и ликовать, при держаться спокойно ей давалось тяжело. — Валиде Султан, — произнесла она. — Разве можно скрывать от дворца такие радостные вести? Кесем посмотрела на нее, потом снова на подносы и снова на девушек. — Гюльбахар... — Кесем все еще пыталась понять как случился этот пир во время чумы. — Если ты немедленно не объяснишь причину праздника, я сочту это за самовольство и за расточительство казны гарема ты окажешься в темнице. — Все еще спокойно произносила главная валиде. Несколько наложниц поспешно опустили глаза, а Гюльбахар мягко рассмеялась. — Но разве можно утаивать такие важные вести не то что от гарема, а от Османской империи? Хаджи стоял рядом, молча и неподвижно, но Кесем чувствовала, как он напрягся. Он уже понял, куда клонит Гюльбахар. Поняла и она. Только на мгновение позже, чем хотела бы. Внутри все стало холодным, но снаружи Кесем осталась прежней. — Какая же весть? — спросила она с легкой улыбкой и расслаблено. Госпожа уже знала, что у нее лежит туз в рукаве. Гюльбахар сделала шаг вперед. Голос ее стал громче. Достаточно громким, чтобы услышали не только Кесем и Хаджи, но и девушки у подносов, калфы у дверей, евнухи в конце галереи, все те, кто за несколько минут смогут превратить слово в слух, а слух — в оружие. — Праздник в честь беременности Великой Валиде Кесем Султан! Она подарит ребенка великому визирю Кеманкешу паше! Это первый ребенок валиде Кесем султан, который не имеет никакого отношения к династии Османов! В коридоре кто-то ахнул, кто-то застыл со сладостью в руке, другие тут же опустили глаза, словно смотреть на Кесем стало неловко. Чужая тайна, вытянутая на середину гарема, всегда делала виноватыми даже тех, кто ничего не спрашивал. На пару мгновений Кесем показалось, что ее ребенок вот-вот зашевелиться, но снаружи она не подавала никакого виду, что растерялась. — Гюльбахар, это так приятно, что тебя так радует моя женская сила. А что же насчет твоей? — Это было попадание в самое сердце. Первый козырь султанши бил в личную боль: конец женской молодости. Но следом у нее оставалось еще одно. Момент был слишком сладким, поэтому она дала фору и решила подождать чем же парирует валиде Баязида ее слова. — Я сохранила свою верность только династии Османов, валиде, я не думала ни о ком никогда, кроме покойного султана Ахмеда. — Хороший ход со стороны Гюльбахар, после которого повисла тишина в воздухе. — Но давайте подумаем о вашем здоровье: вам ведь нужно беречь ребенка чужого для династии мужчины, а вы еще и регент. Беременный регент — это что-то новое в истории Османской империи. Эта реплика не вызвала ничего, кроме смеха у Кесем султан. Но как всегда ее сарказм был непобедим. — Забота так и лезет из тебя, Гюльбахар. — Сначала она улыбнулась, ожидая, что она просто старается принять поражение и не потерять лицо. — Знаешь, Кеманкеш паша полностью согласен с тем, что в положении тяжелее работать, именно поэтому мой сын-повелитель направил его и он уже в столице. — Мгновенно лицо Гюльбахар переменилось, словно отрицая возможность такой ситуации. После наслаждения победой, Кесем султан переменилась в лице и громким строгим голосом озвучила свой приказ. — Всем слушать приказ великой валиде Кесем султан, матери султана Мурада! В Стамбуле полыхает пожар. Праздник остановить немедленно, служанок по своим местам и ждать следующих приказов, а Гюльбахар султан арестовать до выяснения сколько казеных средств ушло на праздник без разрешения вашей валиде! — Служанки и евнухи суетливо начали выполнять приказ госпожи, а Гюльбахар растерялась, так как она быстро оказалась в руках стражи. — Ты не имеешь права арестовывать валиде наследного шехзаде, Кесем султан! — Начала кричать Гюльбахар. — Еще как имею, особенно если ее решения угрожают действиям шехзаде. — Следом громкость к голосу Кесем султан вернулась. — Всем слушать весть: Кеманкеш-Мустафа паша уже отправился в огонь Стамбула, чтобы спасти наследного шехзаде и усмирить огонь! Ждите следующих вестей и наводите порядок после праздника! — После этих слов султанша пошла в сторону покоев Айше. За ее спиной гарем уже приходил в движение. Сладости уносили. Шербет выливали. Девушки расходились по покоям, прижимая к себе золото, которое еще недавно казалось подарком, а теперь стало напоминанием о том, как легко чужая радость превращается в чужое оружие. Слухи уже родились, но страх пожара заглушил их первый крик. А Гюльбахар осталась стоять посреди галереи с лицом женщины, которая только что поняла: огонь должен был сжечь власть Кесем, но первым делом осветил ее собственный страх.