Паутина

Кесем больше не пыталась скрывать беременность. После того, как Гюльбахар выкрикнула ее тайну перед гаремом, прятать живот стало таким же бессмысленным занятием, как наливать воду в дырявое ведро. Можно было сердиться на дыру, зажимать ее ладонью, но вода все равно уходила бы сквозь пальцы, а великая валиде не любила тратить силы на то, что уже проиграно. А факты, в отличие от слухов, можно было поставить на службу. В покоях Айше Султан было тепло, но тревожно. Дети сидели ближе к матерям, чем обычно, хотя никто из взрослых не произносил страшных слов слишком громко. Маленькие руки цеплялись за ткани платьев, детские глаза то и дело поднимались к дверям, а самые младшие уже начали клевать носами на подушках, не понимая, почему всем велели не бегать по коридорам и почему даже служанки ходят тише, чем обычно. Айше сидела рядом со своими детьми, сохраняя спокойствие, которое давалось ей куда тяжелее, чем казалось снаружи. Гевхерхан поправляла покрывало у одного из малышей и слишком часто смотрела в сторону окна. Атике, не умеющая бояться молча, сначала ходила из угла в угол, потом села на край дивана и принялась дергать кисть покрывала, будто могла таким образом распутать весь этот день. Кесем сидела среди внуков. Меховая накидка лежала рядом. Плотное платье уже не скрывало округлившийся живот, и если кто-то смотрел внимательно, мог понять. Кесем позволяла. Пусть смотрят и привыкают. Рано или поздно это перестанет быть причиной для перешептываний. Ребенок под ее сердцем перестал быть тайной, но не перестал быть ее радостью и именно поэтому теперь за него следовало бороться иначе. — Бабушка, — тихо спросила одна из девочек, устроившись у ее локтя, — город правда горит? Айше подняла глаза, Гевхерхан замерла, Атике перестала дергать кисть. Кесем посмотрела на внучку и мягко убрала прядь волос с ее лба. — Город большой, моя луна. Огонь местами горит, такое случается. Его скоро потушат. — А если он придет сюда? — Тогда я ни за что не подпущу этот огонь к вам. — Кесем ласково наклонилась к Ханзаде. Девочка задумалась. — Хаджи сильнее огня? Кесем чуть улыбнулась. — Хаджи сильнее многих бедствий. Особенно если ему дать палку и повод ворчать. В углу Хаджи, стоявший у двери, сделал вид, что ничего не слышал, но уголки его губ дрогнули. Один из мальчиков, сонный, но упрямый, поднял голову с подушки. — А Кеманкеш-паша тоже там? Кесем почувствовала, как сердце на мгновение сжалось так сильно, что стало трудно вдохнуть. — Да. — Он победит огонь? — Конечно! — Ласково, но уверенно и негромким голосом произнесла она, глядя в глаза своему любопытному внуку. Голос ее остался ровным. Только Айше заметила, как рука Кесем на мгновение сжалась на краю дивана. — А шехзаде Баязид? — спросил другой ребенок. — Он тоже там? Кесем выдержала короткую паузу. — Да, он тоже там. — Значит, он очень храбрый. — Действительно он храбрый, — сказала Кесем, осторожно укрывая малыша покрывалом, — Но не всегда она проявляется тем, что ты пошел в опасность. Порой храбрость — это про сложные решения и когда ты делаешь то, что должен. — Значит, шехзаде Баязиду страшно? Атике резко подняла глаза, но Кесем только погладила мальчика по волосам. — Если он умный — да. Ребенок кивнул так серьезно, будто понял государственную тайну. — А вам страшно? В комнате снова стало тихо. Этот вопрос был слишком простым. Молодые султанши переживали, что валиде сочтет его дерзостью. Кесем посмотрела на маленькое лицо перед собой, на глаза, которые еще не умели отличать придворную ложь от милосердной, и поняла: сейчас она не может ответить как регент. Только как бабушка. — Да, — сказала она. — Но я умею сидеть прямо, даже когда страшно. И это тоже про храбрость. Мальчик подумал и придвинулся ближе. — Тогда я тоже буду. — А ты сделаешь гораздо больше, если заснешь. Во сне быстро пролетит время, ты встанешь, а огня уже нет. — А если я буду спать, город не сгорит? — Если ты будешь спать, твоя мама Айше Султан не станет волноваться еще и о тебе. А это уже большое дело. Айше тихо выдохнула, почти улыбнувшись. Дети постепенно успокаивались. Страх уставал быстрее, чем взрослые могли себе позволить. Один малыш уснул, уткнувшись щекой в рукав Гевхерхан. Девочка, которая спрашивала про огонь, устроилась боком на подушках и закрыла глаза, но все еще держала Кесем за пальцы. Другой мальчик положил голову на колени Айше. Селим держался дольше всех. Он сидел у ног Кесем, упрямо моргая, будто лично сторожил двери от беды, но потом сон все же победил и его. Он подполз ближе, положил голову Кесем на ногу, как на подушку, тяжело вздохнул и заснул почти мгновенно, доверчиво прижавшись щекой к ткани ее платья. Кесем замерла. Очень медленно она опустила ладонь на его волосы. Внутри все еще горела тревога. Мустафа и Баязил были в огне. Стамбул был в огне. Гюльбахар сидела в темнице, но ее заговоры уже вышли за стены. Лалезар лежала в лазарете между жизнью и смертью. Ребенок под сердцем время от времени напоминал о себе тяжестью, будто тоже слушал каждый звук. Но на ее ноге спал Селим, на ее руках засыпали внуки. — Матушка, — тихо произнесла Гевхерхан, — вам неудобно. — Молчи. — Шепотом несильно строго прошипела Кесем. — Мои внуки мне не могут мешать! — Но… — Он спит. Гевхерхан замолчала. Айше посмотрела на Кесем мягко и печально. — Вы держитесь ради них. Кесем не отвела взгляда от Селима. — Дети всегда дают силы держаться. Атике, уже тише обычного, сказала: — А ради себя? Кесем едва заметно усмехнулась. — Ради себя я бы сейчас уже скакала в огонь и портила всем планы. — Значит, хорошо, что Селим занял вашу ногу. — Очень предусмотрительно с его стороны. В комнате кто-то тихо улыбнулся, но за окнами, далеко, город все еще горел. В пылающий части Стамбула. Баязид отважно вошел в пылающие районы Стамбула, можно смело сказать — в самое пекло. Горящие дома обрушались, деревянные балки падали на дороги, тем самым, перекрывая их. Сначала ему казалось, что он управляет происходящим и что он находится именно там, где должен быть. Среди людей, криков и огня, где его имя звучало не как угроза, а как надежда. Его звали и узнавали, молили о помощи с криками обожженные пламенем люди. Кто-то кричал, что шехзаде не побоялся выйти к народу, а кто-то плакал у его стремени в седле его лошади. Шехзаде, опьяненный славой и азартом проявить еще больше геройства, скакал дальше и указывал мирным жителям, как пройти сквозь огромные клубы дыма либо в сторону каменной части города, которая не будет полыхать огнем, как деревянные дома, либо к воде. Но вскоре улица стала уже, дым гуще, людей меньше, крики дальше, а огонь вдруг объял все стороны вокруг шехзаде. Деревянные навесы трещали, искры летели над головой, горячий воздух бил в лицо так, что глаза слезились. Лошадь под ним нервно переступала, хрипела, мотала головой, отказываясь идти дальше, поэтому пришлось ее оставить в более менее безопасной зоне, где она бы смогла отойти до безопасного расстояния и не надышаться дымом. Для лошадей последствия такой трагедии гораздо плачевнее и их верная служба быстро заканчивалась, если они не могли хорошо дышать при беге и под весом всадника. Один из янычар, ехавших рядом, исчез в дыму, другого он потерял у поворота, когда толпа рванула назад. И вот тогда Баязид впервые почувствовал страх. Не то романтическое чувство героя, о котором потом рассказывают с улыбкой: “Я смотрел смерти в лицо”. Нет, это был липкий, постыдный страх тела, которому вдруг стало ясно, что грудь не может вдохнуть, что дорога назад исчезла, что стены домов вокруг стали ловушкой, а не улицей. Баязид выпрямился и пошел дальше. Так, как учили шехзаде держаться перед войском, перед толпой, перед смертью, перед матерью. Внутри же маленький голос — тот самый, который он ненавидел в себе с детства, — прошептал: ты один. — Кто здесь?! — крикнул он. Ответом был треск горящей балки. Потом из дыма вышли трое человек один за другим. Языки пламени и клубы дыма танцевали за их спинами так, словно огонь знает, что они хозяева и их трогать нельзя. Лица закрыты мокрыми платками, руки под плащами, шаги слишком уверенные для тех, кто заблудился в пожаре. Они не кашляли, не метались, не звали детей или жен. Они двигались к нему. Баязид понял: сейчас его окружит не только огонь. — Назад, — приказал он, выхватывая саблю и стараясь прокашляться. — Я шехзаде Баязид, кто вы такие нападать на меня?! — Попытался проявить силу характера шехзаде. Один из людей тихо рассмеялся. — Именно поэтому мы здесь. Эти слова ударили в голову, словно вылетевшая пробка от шампанского. Баязид сжал рукоять сабли. Для юноши он держался храбро и достойно, здесь преуменьшить его мужество невозможно. Он не бросил оружие, не закричал и не стал умолять. Гордыня, кровь Османов, воспитание, злость — все это держало его спину прямой даже тогда, когда внутри уже поднималась паника. Но гордость не прокладывает дорогу сквозь ножи, и только перед лицом смерти к нам всем приходит осознание: в гробу нет места для карманов, а к Аллаху ты не принесешь свой мирской статус. Этот животный первобытный страх закончить свою жизнь заставляет человека неистово сопротивляться смерти до последнего. Шехзаде не выглядел, как испуганный котенок, он начал биться, как достойный наследник Османского престола. Первый удар он отбил резко, почти так же технично, как его учили наставники во дворце на тренировках. Второй тоже. И в этот миг из дыма вылетел всадник, чья воронная лошадь с ржанием ворвалась в дым и строптиво приподнималась на дыбы, словно отгоняя врагов. Кажды мужчина, побывавший на войне знал: боевой конь — это друг, которого ты ценишь не меньше брата и который способен спасти твою жизнь. — Руки прочь от шехзаде! — Прокричал мужчина. Голос Кеманкеша Мустафы-паши прозвучал так, будто сам пожар получил приказ отступить. Его конь врезался в боковой круг, сбив одного из нападавших с ног. Мустафа спрыгнул почти на ходу, ударил рукоятью сабли другого, перехватил нож третьего и толкнул его прямо в горящую стену. Все произошло так быстро, что Баязид не сразу понял: помощь пришла. — Паша! — Выдохнул он. — Живой? — Резко спросил Мустафа, даже не оборачиваясь. — Еще как! — Боевой дух Баязида возрос, да и не хотелось показаться слабым перед визирем. — Тогда прекратите вести себя так, будто изо всех сил хотите перестать таковым быть! — В боевом кураже крикнул Мустафа в обращении к шехзаде. Баязид хотел возразить, но новый нападавший бросился к нему сбоку. Шехзаде успел встретить удар саблей, металл в битве звенел без умолку. Рука болезненно дрогнула, но он удержал оружие. Кеманкеш оказался рядом, на этот раз они стояли почти плечом к плечу. — Это ловушка, — сказал Баязид хрипло. — Наконец-то вы это поняли! — Саркастично выкрикнул великий визирь. — Вы знали? — Я предполагал, все сошлось. — Я не просил следить за мной! — Возмутился Баязид, продолжая отбивать удары. — Разумеется. Вы бы наверное предпочли сегодня умереть без свидетелей от сабли преступника или от огня? Баязид бросил на него злой взгляд, но на дискуссии не было ни времени, ни сил. Люди в дыму пошли снова. Их было больше, чем казалось сначала. Не толпа, скорее отряд. Небольшой, выученный, собранный из тех, кто привык бить быстро и уходить до того, как жертва успеет понять, чье имя нужно проклинать. Мустафа увидел это сразу. — Они отрезают нас от широкой улицы! — Подметил важную деталь шехзаде. — Тогда нас спасет только вода! — Кеманкеш шлепнул своего коня, чтобы тот поскакал в сторону камменой застройки и основной массы янычар. — Будем прыгать?! — Шехзаде не испугался огня, но боится промокнуть? — Специально поддел юношу Мустафа, чтобы урок стал еще ярче и запомнился лучше. Баязид стиснул зубы. — Вы забываетесь, паша. Мустафа отбил удар, шагнул вперед, ударил нападавшего коленом в живот и резко ответил: — А вы слишком хорошо помните свой статус, при этом забывая, что вы можете легко погибнуть. В дыму один из преступников крикнул: — Живым паша не нужен! Мустафа услышал. И понял окончательно: целью был он, а в идеале его смерть рядом с Баязидом. Оба варианта были слишком удобны для тех, кто зажег этот огонь. Но в один момент им удалось успешно отбить атаку и появился шанс отбежать к янычарам и лошадям. — К коню! — приказал он. — Я не побегу, я мужчина, а не трус! — Возразил с детским возмущением Баязид. Кеманкеш грубо схватил его за рукав. — Я не принесу ваше тело валиде и вашей матери бездыханным. Вперед! — Мустафа поволок его за собой, на что юноше осталось только последовать за мужчиной. — Сейчас вы наследная кровь, которую пытаются использовать как приманку. — Я уже взрослый наследник! Мустафа резко повернулся к нему. Даже в дыму его взгляд был жестким. — На троне султан Мурад! Прямой наследник — его сын, шехзаде Ахмед. Вы можете обижаться на это сколько угодно, но если начнетеспорить с законом крови посреди пожара, васпохоронят раньше, чем вы успеете доказать свою зрелость. На секунду Баязид не нашел ответа и Мустафа воспользовался этой секундой. — Запрыгивайте — Паша… — Это приказ великого визиря. — Вы не можете мне приказывать! — Могу, пока спасаю вашу жизнь. Это мой долг перед султаном и перед валиде. Из дыма выскочили двое янычар. Мустафа узнал их сразу: люди из тех, кому он доверял еще до похода. Не красивые, не разговорчивые, зато с глазами, которые смотрели прежде на угрозу, а потом на славу. — Вы двое! — крикнул он. — Шехзаде во дворец и ни на шаг от него! Никому не передавать, ни к кому не подпускать. Если кто-то назовет мое имя и велит свернуть с дороги — рубить первым, спрашивать потом. — Как прикажете, паша! Баязид уже сидел в седле, все еще злой, все еще гордый, но мандраж после страшной битвы и дым сделали его послушнее, чем любая дворцовая беседа. — А вы? — спросил он. Мустафа перехватил саблю крепче. — Я найду тех, кто дал приказ. — Но вас же убьют! — Испуганно произнес шехзаде. Да, он обижался на великого визиря и его слова были жесткими, но все же он не мог желать смерти человеку, который много лет воевал, преданно служил династии и сейчас спас от погибели. — Тогда Кесем султан обрушит гнев только на вас одного, а не нас двоих. Вперед и держитесь дальше стойко, как мужчина, шехзаде! Возможно, впервые за этот день он понял, что Мустафа не просто мешает ему быть героем. Он закрывает собой ту часть пропасти, которую Баязид не успел увидеть. Янычары увели коня. Баязид оглянулся только один раз. Сквозь дым он увидел, как Кеманкеш снова вошел в огонь. Не к славе и не к крикам народа, а туда, где прятались люди, решившие, что чужая жизнь — удобная строка в их плане. Видимо, в логове самих Теней начал назревать конфликт, раз некоторые хотят видеть Баязида живым, а некоторые нет. Убежище Семи Теней. В логове Семи Теней впервые за долгое время было шумно. Не громко — они слишком давно привыкли говорить тихо, — но воздух сам дрожал от тревоги. Сырость на камнях казалась холоднее обычного, лампы чадили сильнее, а знак семи кинжалов на стене то появлялся, то исчезал в дымноватом свете, будто сами клинки не могли решить, кого теперь будут резать. — Гюльбахар Султан в темнице! — Возмутился некий человек в сером капюшоне. Синан-паша резко повернулся. — Как это случилось? —  Удивился Синан-паша, который сегодня был занят организацией пожара. — Кесем Султан приказала арестовать ее перед гаремом. Повод — самовольный праздник и казенные средства. Кто-то тихо выругался. — Это временно, — сказал другой. — Она валиде шехзаде, ее не смогут долго держать. — Достаточно долго, чтобы она не передала нам ни слова и не смогла участвовать в собраниях. А в чем смысл Баязида, если Гюльбахар султан начнет терять свой вес во дворце? — Несмотря на отсутствие власти, она все еще может помешать Кесем султан… —  рассуждал третий участник беседы в темном капюшоне. — Интересно как она сейчас будет ей мешать, если Кеманкеш-паша вернулся! Эта фраза упала на стол тяжелее ножа. Синан замолчал. Несколько фигур переглянулись. — Что значит вернулся? — спросил один из них. — То и значит! Он в столице! — Мужская ладонь тяжело хлопнула по столу. — Кесем объявила это в гареме. Великий визирь отправился в пожар спасать Баязида. Сырой холод логова вдруг стал почти ощутимым. — Он должен был быть при войске. — Повелитель отправил его раньше, они получили вести о бунте. Синан ударил ладонью по столу. — Довольно кудахтать! — Возмутился паша. Все замолчали. Он склонился над картой нижних кварталов. На ней мелкими камнями были отмечены очаги пожара и улицы, где должны были кричать имя Баязида. План был простым, пока в нем не появился Кеманкеш. Слишком опытный и внимательный. — Где Баязид? — спросил Синан. — В городе. — А Кеманкеш? — Ищет его. Один из старших участников ордена медленно произнес: — Значит, нам остается надеется, что паша найдет шехзаде уже мертвым. — Хорошо, Баязид не имеет веса без Гюльбахар, пока Мурад на престоле, но что мы тогда получим от его смерти? В комнате стало тише, после чего молчание нарушил Синан. — Мурад и Кесем начнут ненавидеть друг друга. Они по характеру невероятно похожи друг на друга и эта война станет более жестокой, чем та, на которую идут войска. Она больше не могла мешать их решению. — Если Кеманкеш паша умирает, — осторожно сказал один, — то Кесем султан остается беременной от чужого для династии мужчины и теряет самого сильного политического союзника династии. — Не если он погибнет, защищая Баязида, — возразил другой. — Тогда город увидит: великий визирь отдал жизнь за возможного будущего султана. — Будущего? — усмехнулся третий. — Пока это слово опаснее огня. — Тем лучше, — сказал Синан тихо. — Нет лучше времени для наших действий, чем смута. Он задумался и потом указал на карту. — Передайте людям у старой лавки красильщиков. Если паша подойдет к шехзаде, отрезать широкий проход. Загнать их к горящему переулку. Баязида не трогать. Кеманкеша — не выпускать. — А если паша прорвется? Синан посмотрел на него холодно. — Тогда пусть хотя бы увидит, что у этого пожара есть руки. Иногда страх полезнее смерти. — А Гюльбахар? — Гюльбахар хотела льва на шелковом поводке. Сегодня пусть посидит в клетке и подумает, кому отдала конец поводка. В логове снова стало тихо, но это была уже не тишина уверенности. Это была тишина людей, которые поняли, что пожар вышел за пределы красивого плана. И все же решили бросить в него еще масла. Дворец Топкапы. Гарем. В покоях Айше свечи сменили дважды. Детей уже перенесли в кровати. Кто-то заснул так крепко, будто никакого пожара не было, кто-то ворочался и тихо всхлипывал во сне. Селим, которого пришлось осторожно снять с коленей Кесем, протестующе нахмурился даже во сне, когда его перекладывали, и это почему-то едва не разбило ей сердце. Айше почти уснула, сидя у изголовья младшего. Гевхерхан задремала на диване, все еще держа в руке детское покрывало. Атике, сопротивлявшаяся сну дольше всех, наконец опустила голову на подушку и замолчала. Только Хаджи еще время от времени входил и выходил, принося отрывочные вести, но каждая новая становилась не яснее предыдущей. Огонь частично сдержали. Баязида отправили во дворец. Кеманкеш-паша остался в городе. После этого — почти ничего. Валиде ушла на балкон, ей нужно было видеть небо. Нужно было дышать, пусть даже воздух уже отдавал горечью дыма. Она стояла у резной ограды, запахнув накидку плотнее, и смотрела в сторону нижних кварталов. Там, за стенами дворца, ночь была испорчена красноватым светом. Уже не таким ярким, как прежде, но все еще живым. Дым поднимался темными слоями, растекался над крышами, словно город не горел, а выдыхал после ранения. Вместе со Стамбулом горело ее сердце, ведь она много лет отдала этому городу и этой империи ради ее процветания. Мустафа не возвращался. Баязид вернулся, значит, Мустафа нашел его, но сам остался. И эта мысль мучила сильнее, чем если бы она ничего не знала. Кесем положила ладонь на живот. — Виноват твой папа, а ругаешь меня. — Слегка погладила живот султанша в надежде, что это успокоит боли. Ребенок, конечно, не ответил, но тяжесть внизу живота уже напоминала ей, что тело тоже слушает вести и молчание. Она закрыла глаза. Ее Мустафа ушел в огонь почти сразу после возвращения с войны. Не успел снять дорожную пыль, выспаться, услышать и половину того, что она хотела сказать ему. Даже руку на ее животе держал всего несколько минут, словно Аллах, прежде чем подарить ей счастье, тут же проверил, насколько быстро она готова снова его потерять. Внизу, у дальних ворот, послышалось движение. Кесем открыла глаза: сначала она увидела факелы, потом коня, а следом и человека, который ехал один. Даже с расстояния она узнала посадку, плечи, склон головы, плащ, испачканный сажей. Он возвращался. Кесем не стала звать Хаджи и ждать доклада. Она развернулась и пошла к выходу так быстро, как позволял живот. В коридоре одна из служанок испуганно отпрянула, но Кесем даже не посмотрела на нее. — Госпожа? — сонно подняла голову Айше. — Спи, — бросила Кесем через плечо. Айше, конечно, не уснула, но спорить не стала. Кесем шла почти бегом и злилась на собственное тело за то, что оно больше не позволяло ей двигаться так, как прежде. На повороте живот неприятно потянуло, она замедлилась, сжала зубы, положила ладонь на бок. — Потом, милый, пошли встретим папу. — Придержала живот госпожа и потом все равно пошла дальше. Мустафу она встретила уже у входа в лазарет. Он спешился сам, но было видно: держится на упрямстве. Плащ был прожжен в нескольких местах, лицо покрывала сажа, глаза покраснели так сильно, будто он несколько часов смотрел прямо в огонь, на левом предплечье темнела кровь, рукав был разрезан. Кесем остановилась перед ним. На мгновение они просто смотрели друг на друга. Потом она сказала: — Ты один. — Баязид во дворце? — Да. — Значит, не один. Она шагнула ближе. — Аллах милостив, что ты выжил! — У Кесем сейчас не было сил его ругать и она ловко пролезла под его руку, чтобы у него была опора и помогала ему идти. Он попытался улыбнуться, но закашлялся. Кашель был сухой, жесткий, из груди, полной дыма. — В лазарет. — Мне нужно доложить. — В лазарете доложишь. — Кесем… — Еще одно слово — и я велю лекарю зашить тебе рот вместо руки. Он посмотрел на нее устало. — Как прикажешь, моя милосердная госпожа. Она повела его внутрь. Лекари, увидев великого визиря в таком виде, побледнели почти так же, как утром рядом с Лалезар. Кесем одним взглядом заставила их двигаться быстрее. Мустафу усадили, сняли с него верхний плащ, подали воду и чистые ткани. Он позволил осмотреть руку, но глаза все время возвращались к Кесем. — Сядь, — сказал он тихо. Госпожа посмотрела на него и все же села рядом. Живот снова напомнил о себе тяжестью, а спорить с двумя упрямцами сразу — мужем и ребенком — было даже для Кесем утомительно. Она немного шикнула от потягивания, поэтому одной рукой погладила живот, а второй придержала поясницу. Мустафа волнительно посмотрел на свою жену, и вскоре та ответила: — Виноват ты, а ругает он снова меня. Вы оба бессовестные и одолели мать. — Съязвила Кесем, на что Мустафа мягко улыбнулся. Лекарь промыл рану. Она оказалась неглубокой, но неприятной. Больше тревожили ожоги на пальцах, ссадины, дым в легких и усталость, которая проступала в каждом движении Мустафы. Когда живот отпустил ее, а лекари закончили с обработкой раны, султанша сосредоточилась на муже и начала его внимательно слушать, перед этим подав ему стакан воды. — Баязида заманили в узкие улицы. Сначала толпа, потом крики, потом он оказался отрезан от янычар и к тому же без лошади, чтобы быстро спастись. На него вышли люди с оружием. Кесем похолодела. — Кто посмел? — И на меня. Когда я подошел, они попытались загнать нас к горящему проходу. — Разбойники? — Нет. — Уверен? — Разбойники в пожаре хватают кошельки, ткань, хлеб, женщин, если совсем потеряли человеческий облик. Эти ждали. Знали, куда отрезать дорогу. Один крикнул, что паша живым не нужен. Кесем закрыла глаза на мгновение, что-то неприятно кольнуло в груди. — Семь Теней. Теперь у меня есть одна мысль и новая зацепка для поиска. — Кеманкеш выдержал паузу, прежде чем продолжил новую мысль. — Первое, что касается шехзаде: судя по всему без Гюльбахар он им не нужен, потому что никто так не внушит ему их бредни, как родная мать. Я знаю, моя душа, что тебе это неприятно, но это суровая правда. — Кеманкеш взял за руку свою жену. — Это означает лишь одно… Убийством Баязида они рассорят нас с Мурадом, что тоже приведет к государственному перевороту… — И даже если мы с тобой отступим ради жизни повелителя, то он теряет двух политических союзников, которые больше всех борются за его трон. — Словно прочитал мысль своей султанши великий визирь. — Они искренне надеятся, что их многослойная схема беспроигрышная и в любом из вариантов развития событий, они наносят урон по власти Мурада. — Однозначно. Кесем и Кеманкеш на некоторое время замолчали, пытаясь осознать масштаб ловушки, в которую они стремятся загнать династию. Но все же Кесем нарушила тишину. — А что насчет второй зацепки, о которой ты говорил? — Да… конечно… — Постарался сосредоточиться на мыслях раненый Мустафа. — Я почти раскрыл лицо одного из участников их собрания. Кесем слегка нахмурилась и взглядом показала, что еще внимательнее слушает Кеманкеша. — Когда я отправил Баязида во дворец под присмотром янычар, я сам решил понять, какие безродные псы посмели посягнуть на шехзаде и на меня. Пришлось зайти в одно из зданий. Там был один человек, одежды и капюшон которого даже при дневном свете хорошо скрывают его лицо. В погоне он понадеялся, что пожар сам перекроет путь к нему и я останусь там навсегда, но я успел стянуть часть его повязки, прежде чем он ускользнул от меня. Нам нужен седобородый мужчина, у которого на щеке и под бородой шрам. Это один из участников Семи Теней, которые принимают решения. — С одной стороны, я рада, что получилось найти зацепку и теперь мы выйдем хотя бы на одного из них, а с другой, ты мог погибнуть… — Но я же здесь. — Улыбнулся Кеманкеш и чуть крепче сжал руку жены. После этой паузы, Мустафа заметил как сильно Кесем устала. — Кесем, иди спать сегодня в покои валиде. Я засну здесь под присмотром лекарей, тебе не за что бояться. Завтра я буду уже на ногах и тебе останется провести только Совет дивана, остальное сделаю я. — Но Мустафа… — С волнением хотела перебить его госпожа. — Нет-нет, моя строптивая султанша, сегодня я не приму споров с тобой, подумай о ребенке. — Кесем мягко улыбнулась. Только Кеманкеш умел остановить ее прежде, чем она начнет возмущаться и у него получилось ее убедить. — Уговорил. Но я поймала тебя на слове: завтра я тебя вижу в добром здравии. — Султанша, не носить мне головы за ложь! — Пошутил Кеманкеш вслед уходящей Кесем. Госпожа отправилась в сторону своих покоев валиде и все бы ничего, дворец уже спал, но вдруг ее догнал Баязид. Он уже успел умыться, но сажа еще осталась у линии волос и на шее. Одежду сменили, однако запах дыма держался на нем, как доказательство. Глаза были красные, не только от огня. От бессонницы, унижения, страха и ярости. Шехзаде впервые увидел султаншу в положении, которое она больше не прятала. Сначала по нему было видно, что ему еще нужно привыкнуть к этой новости, но здесь он был явно не за этим. Он пылал яростью, обидой, горечью и болью. — Валиде! Она остановилась. Хаджи, шедший за ней на расстоянии, тут же напрягся. Кесем подняла руку, не оборачиваясь к нему. Она явно понимала что делает и пожелала, чтобы евнух не вмешивался. — Баязид, — сказала она спокойно. — У меня упал настоящий камень с сердца, что ты жив… — Мягко начала Кесем. — Как вы смеете?! — начал резко возмущаться шехзаде. — Ты расстроен, мой шехзаде... — Но тут же султаншу резко и громко перебил юноша. — Я не ваш шехзаде! Не имеете никакого права и никогда больше не зовите меня своим! Моя мать не предала бы покойного Ахмеда! Вы опустились до беременности от чужого мужчины, а потом еще и сажаете мою родную мать в темницу! На каком основании?! — Баязид, немедленно прекрати дерзить мне! Я все еще валиде и брак я не выбирала! Мне не за что оправдываться перед тобой! — Вы не выбирали брак, но выбрали рождение ребенка… Какое отношение вы теперь имеете к Османам?! — Самое прямое, на троне все еще мой сын-повелитель, а Касым и Ибрагим ничем не отличаются от тебя! — Уже и сама перешла на крик Кесем. — Не тебе решать какое отношение я имею к своим детям! — Вы пришли в этот дворец рабыней, а не наследником, как я, поэтому я требую, чтобы вы вызволили мою родную мать из темницы. Ее держат там незаконно! — Продолжил сокрушаться шехзаде. — Я решаю что законно в гареме, а что нет. За моей спиной тратить средства из казны в честь моей беременности — это серьезная дерзость и расточительство средств. — Султанша наклонилась ближе к Баязиду и дальше продолжила тихим голосом. — Это я еще молчу о том, во что тебя втягивает твоя мать и с кем она это проворачивает. — Госпожа вновь отстранилась от шехзаде и направилась дальше в покои, напоследок сказав. — Скажи спасибо, что она еще жива. Я ее не казнила только из-за светлых чувств к тебе, Баязид, но ты их сегодня растоптал. Спокойной ночи, шехзаде. — Кесем исчезла в коридорах, а полный ярости юноша остался на какое-то время стоять в коридоре.