Паутина

Ночь после пожара никому не принесла спокойствия. А в Топкапы такого слова никто не знал: во дворце даже ночью всегда что-то происходит. Даже у врагов трепетало сердце от осознания серьезности своих действий и азарта в этой опасной игре. Они уже слишком далеко зашли, чтобы отступать, и в то же время, еще не пройдено даже половины пути к цели. Кесем вернулась к себе достаточно быстро и она не заметила как до них добралась, погрузившись в свои размышления. Госпожа остановилась посреди покоев, положила ладонь на живот и несколько мгновений просто стояла, вслушиваясь в себя. Ребенок молчал, то ли устал вместе с ней, то ли был еще слишком мал, чтобы отвечать на человеческую жестокость движением. Слова Баязида все еще звенели в ушах:“Чужой мужчина. Какое отношение этот ребенок имеет к Османам? Вы больше не моя Валиде.” Кесем закрыла глаза. "Как странно"—, подумала она, — "что дворец всегда охотно принимал ее жертвы, пока она оставалась вдовой". Жестокость во дворце Османов по отношению к женщинам заключалась совершенно не в условиях их содержания, а в душевных терзаниях и тяжести принятых решений. Девочка 13-15 лет должна попрощаться с родителями, забыть свое прежнее имя и веру, султанша победить других наложниц и уберечь своих детей от опасностей, а валиде любой ценой удерживать трон за своим сыном, оставаясь в полном одиночестве, в память о котором она получит портрет на стене и вписанное в исторические документы имя. Пока она носила траур по Ахмеду, годами отказывалась от жизни ради сыновей, держала трон для маленького Мурада, прятала шехзаде от смерти, спорила с янычарами, пашами, улемами и самой судьбой, — никто не спрашивал, предала ли она Османов, хотя даже в таком состоянии злоумышленники и недруги умудрялись ее уличить в меркантильности и эгоизме при принятии решений. Но когда ее руки спасали детей этой династии, они были святыми. Когда эти же руки легли на живот, где рос ребенок не от султана, они вдруг стали виновными, при том, что закон теперь позволял ей находиться в таком состоянии. Кесем медленно подошла к окну. Ночь за ним была темной, но где-то внизу, над городом, еще поднимались последние дымные полосы. Пожар удалось остановить, но небо все еще напоминало о его последствиях. Стамбул не горел, но Кесем слишком хорошо знала: пламя просто переходит в людей. Баязид повторил удар Гюльбахар, только у него получилось ее задеть. Его валиде произнесла это перед гаремом сладко и ядовито с лицом женщины, уверенной, что нашла слабое место. Баязид произнес почти то же самое с болью, обидой и той чужой жестокостью, которую ему вложили в уста, и от этого было больнее. Гюльбахар была врагом, а Баязид был ребенком, которого Кесем растила. В этом сумасшедшем рое мыслей и чувств, султанша зажмурила глаза и новая мысль пробежала в голове, но теперь уже четко и ясно, а не как раньше украдкой или намеками, которые можно было от себя отпугнуть, словно зверя в темном лесу: смерть ее славного приемного шехзаде стала лишь вопросом времени. Она может и вошла в гарем как рабыня, но превратилась в мать правителя империи. — Если я предала Османов, — тихо сказала она в пустоту, — половина тех, кто сегодня дышит под этим именем, давно лежала бы в земле. Я заставлю всех уважать мой новый статус. Пустота, конечно, не ответила. Утром дворец выглядел так, будто пытался снова стать обычным. В рутине все старались трудиться так, словно ничего не произошло и пожара не было, при чем даже не по строгому приказу начальства или господ, а чтобы убежать от собственной тревоги. В гареме шептались о пожаре, о Баязиде, о возвращении Кеманкеша, о беременности Валиде, о Гюльбахар в темнице. Слух цеплялся за следующий, как сухая ткань за искру и, что крайне свойственно слухам, с каждым следующим рассказчиком, обрастал новыми подробностями. Кесем сидела за низким столом в своих покоях. Перед ней лежали донесения о ночном пожаре, списки пострадавших кварталов, отчеты янычар, записки Хаджи о грядущих расходах благотворительных фондов и отдельный лист с именами тех, кто ночью слишком громко кричал на улицах, направляя народ туда, где огонь должен был стать ловушкой. Кеманкеш стоял у карты. Усталость от дороги, войны и пожара не сошла за одну ночь, но уже стало немного легче стоять на ногах. Не муж, вернувшийся в покои к беременной жене. У Мустафы с его непревзойденной супругой был один уникальный талант, который позволял им остыть когда это нужно и в то же время разжигал химию и страсть в отношениях, словно керосин для огня: они мгновенно переключались между рабочим состоянием и когда они могут вести себя как супруги. Со стороны многих восхищало, как в рабочих процессах они совершенно не переключались на личное, и не зная контекста, могло бы показаться, что это просто хорошие коллеги. — Меня не покидает ощущение, что они сначала придерживались одного плана, в котором Баязид был его центром, — озвучила вслух свои рассуждения Османская валиде. — А потом они поняли, что Мурад держит власть крепче, чем они ожидали, и прямо в пожаре начали действовать хаотично. — Согласен, султанша, — ответил Мустафа. — Там в огне хорошо чувствовалось, что они не ожидали такого масштаба и моего возвращения, поэтому дальше началась истерика, как у зверей, которых загнали в угол. Затем Кеманкеш указал на старый квартал у красильных лавок. — Мне крайне сложно это признавать, но нашего славного шехзаде они приманили на тщеславие: крики и зов на помощь, у юноши горит сердце от желания быть героем, а потом именно там они отрезают путь отступления. Слишком красиво для простого совпадения, не так ли, султанша? — Визирь посмотрел на валиде. — Допустим, ты прав, Кеманкеш... — Вдумчиво и тихо произносила султанша. — Но они это сделали чтобы что? Чтобы убить свою единственную марионетку во дворце? — Кесем начала внимательнее всматриваться в карту и сделала небольшие заметки с зарисовками, помечая важные точки и линии передвижения, которые удалось восстановить по памяти Кеманкеша. — Либо он им не нужен без Гюльбахар, либо у них внутри сообщества начались противоречия. Кесем подняла глаза и немного обернулась в сторону своего верного визиря. — Кеманкеш, только ты видишь как мне бывает больно и о чем я молчу, но ты забываешь о том, что умею видеть я. Ты за этой речью прячешь слова, которые станут предположением страшнее озвученных... — У меня есть мысли о том, что они предусмотрели несколько вариантов развития событий. В первом шехзаде погибает на людях и становится мученником, сеяться больше смуты. Во втором он погибает без свидетелей. Если народ подозревает султана, это ухудшает его положение, а если подозревают меня… — То виновницей в смерти не родного шехзаде становлюсь я... — Тихо заканчивает за Кеманкешем султанша. Мустафа посмотрел на нее. — Или я. Кесем усмехнулась без радости. Она взяла один лист. — Гюльбахар в темнице со вчерашнего вечера. У них нет верховного лидера, а значит, что сейчас есть время, когда мы можем развить смуту между ними. Пусть начнут уничтожать сами себя. — Кесем произнесла эти слова с особенным холодом. Сейчас она госпожа, которая должна принимать порой жестокие и расчетливые решения. Политика не терпит нерешительных. — Сейчас уже начнутся первые споры, — сказал он. — Но все же не все впали в панику, кто-то руководил ловушкой и продумал варианты отступления. — Тот самый человек со шрамом? Мустафа кивнул. — Седая борода. Шрам на щеке, частично под бородой. Он был среди тех, кто уходил от старой лавки. Я видел его достаточно ясно. — Ты знаешь что делать. — Уверенно произнесла Кесем, а Кеманкеш одобрительно кивнул. Их рабочий тандем был настолько слажен, что могло показаться, словно они способны читать мысли друг друга, а по малейшим движениям и интонации они уже понимали что хотел сказать второй. Она отложила лист. — Гюльбахар пока нельзя казнить. Мустафа повернулся к ней. — Ты говорила ночью, что она жива только из-за Баязида. — Все так, но теперь она должна дожить до возвращения Мурада. Если я казню ее до его прибытия, Баязид получит мать-мученицу, а Мурад — очередную рану внутри семьи. Мой сын-повелитель должен увидеть ее сам и к тому же, тогда он не будет считать, что я занимаюсь самосудом. — Довольно продуманно. Надеюсь, что наш падишах увидит достаточное количество доказательств в пользу казни Гюльбахар султан. Кесем кивнула с согласием в ответ, затем чуть откинулась на подушки и прикрыла глаза на мгновение. Она не хотела показывать усталость, но тело все чаще выдавало ее раньше, чем гордость успевала запретить. Мустафа не мог не заметить. — Снова ругает тебя за тяжелый труд? — спросил он тише. Она открыла глаза и Кеманкеш подошел ближе и кивнул на ее живот. — Только у него получается тебя воспитывать. Может быть научится говорить и расскажет мне как приручить нашу маму. Кесем невольно усмехнулась, у нее не было ни сил, ни желания саркастично отвечать ему. — Сегодня молчит. Видимо слушает, как взрослые пытаются угадать что на уме у других таких же взрослых. — С этими словами, Кесем погладила одой рукой живот и посмотрела на него. Мустафа сел рядом, осторожно положил ладонь поверх ее руки. — Значит, в этом он пошел в меня. — В желании все за всех предсказать? — Султанше слишком тяжело воздержаться от едких шуток. — В умении молчать, когда рядом Кесем Султан. — Ты плохо молчишь, паша. — Виноват... — немного протянул с улыбкой Мустафа. Она посмотрела на него внимательнее. — Даже не пытайся меня задобрить. — Кесем конечно постаралась пригрозить, но больше у нее получилось показать характер и принципиальное желание не соглашаться. — После дел возвращайся в наш дом. Сегодня я вернусь туда, а потом ты отдохнешь. Остальные аудиенции до возвращения Мурада проведу я. — И что, валиде султан оставит дворец только с великим визирем? — С интригой посмотрела госпожа на визиря. — Ты всегда можешь приехать во дворец, если случится что-то непредвиденное. — Кеманкеш, здесь каждый день непредвиденный. — Саркастично возразила госпожа. — Я имел в виду что-нибудь особенно непредвиденное. — На что Кесем звонко рассмеялась. Только у Мустафы получалось парировать ее возражения неожиданными ответами. Она хотела ответить, но в этот момент Хаджи влетел в покои, поклонился и остановился у порога, при этом все еще старался делать вид, что не пытается отдышаться. — Госпожа! Паша! Лалезар-калфа очнулась, бисмилляхи рахмани рахим! В комнате стало тише. Кесем убрала руку с живота. — И как? Она может говорить? — Она слаба, но понимает, где находится, плачет и молит Всевышнего о помиловании! Мустафа поднялся первым. — Я пойду с тобой. Кесем тоже встала. — Нет. Он повернулся и султанша дополнила. — Это мой разговор. Он хотел возразить, но она уже посмотрела так, что спор стал бессмысленным. — Хорошо, — сказал он. — Но я буду рядом. Лазарет дворца Топкапы. Лалезар лежала в лазарете бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. От прежней калфы, тихой, аккуратной, всегда готовой опустить взгляд, осталась только слабая оболочка. Яд не забрал ее жизнь, но ее душа уже одной ногой стояла в другом мире, неведомом смертным. Валиде Кесем султан вошла неторопливо и свысока оценила ее положение, а потом встала недалеко от ее кровати. Лалезар попыталась приподняться, но тут же застонала и снова упала на подушки. — Лежи. — Отрезала Кесем. — Сейчас твои поклоны не стоят ничего. — Каждое следующее слово султанши резало душу, как ледяное лезвие. — Госпожа… — калфа взмолилась со слезами. — Оставь. — Выдержала паузу султанша. — Смотри мне в глаза и говори правду, калфа. Я слишком долго тебя знаю и вижу, когда ты лжешь. Кесем немного приблизилась к измученной девушке. — Ты служила мне долго. Лалезар замерла. За долгие годы она прекрасно запомнила, что хуже разбитой посуды, гнева и крика Кесем султан только ее ледяной голос и спокойное выражение лица. — Я помню не только твой грех, — продолжила Кесем. — Я помню и годы службы. Помню, как ты была рядом, когда другие боялись входить. Помню, как молчала, когда молчание было нужнее слов. Это причина, по которой ты до сих пор жива. Лалезар всхлипнула. — Я не хотела вашей смерти... — Но держала в руках то, что могло убить меня и тогда только Аллах знал, что во мне живет дитя. — Мне сказали, что это… что это не убьет, а не даст вам зачать... — После этих слов калфа зажмурилась и словно попыталась вжаться в кровать, осознавая, насколько дерзкие вещи она произносит. Кесем слегка наклонила голову и даже немного улыбнулась, ее наивность позабавила госпожу. — И тебя даже не смутило, что тебе это все говорила Гюльбахар султан, которая грезит о моей смерти, калфа? Лалезар закрыла глаза, понимая, что каждое слово валиде правда. — Госпожа... В моменте я сама не ведала что творю и только сейчас от ваших слов пониманию насколько глупо... — Ком в горле не давал выговаривать дальше, а слезы капали на одеяло, словно маленькие частички града на землю. Кесем не пошевелилась. — Продолжай, калфа. — Она сказала, что это остановит беременность. Что ребенок… что ребенок не должен родиться. Что иначе вы станете сильнее. Что Кеманкеш-паша… — голос ее сорвался. — Что он будет принадлежать вам уже навсегда. Кесем смотрела на нее долго. — А давай с тобой подумаем: допустим, Гюльбахар не соврала и самое плохое, что со мной — я не стала еще раз матерью. И что тогда? Кеманкеш-паша должен был умолять моего сына-повелителя о разводе со мной ради тебя? — Кесем совершенно не злилась на Лалезар, а скорее игралась. Наивная девушка осознает как нелепо она сама себе подписала приговор из-за запретных чувств. Что может быть забавнее? Напряжение появляется, когда напротив тебя злой враг с хитрым планом, а не влюбленная рабыня. — Госпожа, признаю свой грех в чувствах, не смогла приказать сердцу другое, Аллах мне свидетель, в отчаянии я сама не поняла как смогла поверить этому! Но потом она угрожала, что иначе весь гарем и валиде будут знать о... — О твоих чувствах к моему мужу? — Наслаждалась дальше этим спектаклем Кесем и нарочито колко подчеркнула голосом последнее слово и при этом делала вид, что совершенно не волнуется по этому поводу. Отчего Лалезар зарыдала и произнесла тише. — Да... — И как? Никто не узнал, Лалезар-калфа? — Саркастично и тихо спросила валиде, после чего девушка разрыдалась еще сильнее. Но потом к валиде вернулась ее серьезнось. — Калфа, отвечай мне дальше: ты видела как Гюльбахар общается с кем-нибудь не из гарема? Лалезар сглотнула и потом кивнула. — Мужчина. Однажды я видела ее, и она общалась со скрытным мужчиной в капюшоне. По рукавам и штанам было видно, что это богатый человек, а не раб. Кесем не сразу ответила. Эта фраза была слишком аккуратной и уверенной. Не язык слуги. Не язык женщины гарема. Язык человека, привыкшего считать чужую боль инструментом. — Он назвал Гюльбахар по имени? — Нет. Хаджи тихо вздохнул, а Кесем словно наигралась и собралась подытожить это небольшое представление. Лалезар испуганно посмотрела на нее. — Выбирай, Лалезар-калфа. У тебя есть только два пути: первый путь — казнь. Ты держала яд, предназначенный мне и моему ребенку. Этого достаточно. Девушка побледнела еще сильнее. — Второй путь, — продолжила Кесем, — ты повторишь все перед Мурадом. Без слез и жалости к себе. И ты не посмеешь спрятать козни Гюльбахар за словами о чувствах. Потом тебя отправят из Топкапы. Далеко. В дом, где ты больше никогда не увидишь ни меня, ни Кеманкеша-пашу, ни этот дворец. Лалезар дрожала. — Куда? — За выслугу лет и былую преданность, дарую тебе службу у людей Абаза-паши. Там найдут работу, потом, возможно, мужа. Тебе дадут жизнь, но вернуться в Стамбул ты не сможешь никогда. Лалезар закрыла глаза. По ее лицу текли слезы, но в них уже было не только отчаяние. Было понимание: ей предложили не милость, а остаток будущего. — Я скажу правду, — прошептала она. — Всю. Кесем посмотрела на нее сверху вниз. — Тогда начинай молиться, чтобы твоя правда стоила больше твоей слабости. Темница дворца Топкапы. В темнице пахло сыростью и железом. Гюльбахар сидела на низкой скамье у стены. За месяц она не потеряла красоты окончательно, но ее красота стала сухой, злой, напряженной. Как цветок, который держат без воды не для того, чтобы он умер, а чтобы дольше смотреть, как он увядает. Когда дверь открылась, она подняла голову. — Наконец-то Кесем султан решила прийти лично? Вошла вовсе не валиде султан. Синан-паша. Он шел без спешки, как человек, уверенный, что даже в чужой темнице у него есть свое место. Гюльбахар медленно поднялась. — Пришел спасти меня? — С издевкой и совершенно без надежды спросила поверженная султанша. — Пришел посмотреть, хочешь ли ты сама отсюда выбраться . Она усмехнулась. — Красивые слова. В темнице они пахнут плесенью. Синан оглядел стены. — Твое положение хуже, чем ты думаешь. — Я в цепях. Трудно придумать хуже. — Можно быть в цепях и оставаться нужной. А можно быть свободной и бесполезной. Гюльбахар смотрела на него с подозрением. — Говори. — Лалезар жива. На лице Гюльбахар дрогнула тень. — Это ненадолго. — Но достаточно, чтобы заговорить перед султаном. — Она ничего не знает о нашем сотрудничестве. — И этого все еще хватит, чтобы Мурад подписал твой конец. Гюльбахар отвернулась, но Синан увидел, как напряглась ее шея. — А Баязид? — спросила она. — О нем как раз есть что сказать. Она резко повернулась и в глазах мелькнул испуг. — Что с ним? — Пока жив. — Пока? — В Семь Теней входят люди с разным пониманием пользы. Для одних Баязид — будущий султан. Для других — удобный покойник, чья смерть рассорит Мурада, Кесем и весь дворец. Гюльбахар побледнела. — Ты лжешь… — Такой вариант развития событий валиде Баязида совершенно не рассматривала. — Зачем? Если бы я хотел смерти твоего сына, я был бы сейчас не здесь. Я был бы рядом с теми, кто держит нож. Она шагнула к нему, насколько позволяли цепи. — Кто хочет его смерти?! — Те, кто устал ждать, пока ты сделаешь его послушным. Гюльбахар сжала губы. — Баязид не послушный. Я не могу ему отдать приказ, это вам не слуга! — Гюльбахар надеялась, словно ее сдова смогут достучаться до чертог разума преступников. — Именно. Поэтому его проще превратить в знамя после смерти. Несколько мгновений она молчала. Синан смотрел на нее спокойно. Он знал: материнский страх делает даже самую гордую женщину внимательной и готовой пойти на уступки. — Чего ты хочешь? — спросила она наконец. — Чтобы ты молчала. Не называй имен, не пытайся подкупать стражу сама, не бросайся на Кесем с угрозами, которые только укрепят ее руку. Доживи до возвращения Мурада. — Чтобы он меня казнил? — Чтобы я успел решить, нужна ли ты живой. Гюльбахар усмехнулась, но в глазах ее стоял страх. — Как милосердно. — Милосердие здесь ни при чем. Баязид не нужен никому без тебя и ты никому не нужна без Баязида. Он развернулся к двери. — Синан… Он остановился. — Если они тронут Баязида… — Тогда молись, чтобы я нашел их раньше Кеманкеша. — Почему? Синан посмотрел через плечо. — Потому что Кеманкеш спасает тех, кого любит Кесем. А всех остальных он допрашивает слишком умно. Дверь закрылась. Гюльбахар осталась одна. И впервые за долгое время имя ее сына прозвучало для нее не как надежда, а как чужая монета, которую передавали из рук в руки.