Паутина

Прошел месяц. Не мирный — в Османской империи такие месяцы редко случались, — но тише прежнего. Стамбул перестал пахнуть дымом на каждом углу, хотя в нижних кварталах еще оставались черные стены, пустые лавки и люди, которые говорили о пожаре не словами, а глазами. Дворец тоже будто немного выдохнул, но Кесем знала: Топкапы никогда не дышит свободно. Он только задерживает дыхание перед новой бедой. Теперь она могла позволить себе отдохнуть от этой тяготы и вернуться в их общий с Кеманкешем дом. Ее утро начиналось во дворце великого визиря. Поначалу это казалось почти странным. Не потому, что дом Мустафы был ей чужим, — нет. За этот месяц он стал для нее местом, где тишина не обязательно означала заговор, а поздний шаг в коридоре мог быть всего лишь слугой с теплым молоком, а не человеком с донесением о новой крови. Но Кесем слишком долго жила внутри дворца, чтобы легко поверить в покой. В ней самой было слишком много духа Топкапы и Мустафа часто замечал это. — Ты прислушиваешься к дому так, будто ждешь, что он донесет на тебя, — сказал он однажды утром, когда застал ее у окна еще до рассвета. Кесем даже не повернулась. — У домов тоже есть память. — У моего дома нет привычки предавать своих хозяев. — У всех домов такая привычка появляется, если в них достаточно долго живут люди власти. Он подошел сзади, не касаясь сразу. За этот месяц он научился различать, когда она хочет руки на плечах, а когда — только присутствия рядом. — Тогда я прикажу стенам хранить верность. — Великий визирь угрожает камню? — Ради тебя — даже камню. Она усмехнулась и позволила ему обнять себя. В этом новом укладе было то, к чему Кесем привыкала медленно и с внутренним подозрением: часть тяжести действительно ушла с ее плеч, Мустафа взял на себя все, что мог взять по должности, печати и праву великого визиря. Город, стража, последствия пожара, поиски людей Семи Теней, переговоры с пашами, тайные донесения, подготовка к возвращению Мурада — все это теперь сначала проходило через его руки. Кесем не перестала думать о государстве. Такое с ней не могло случиться даже по приказу Аллаха. Но впервые за долгое время она не держала весь дворец одна, и это раздражало почти так же сильно, как облегчало. В дни, когда не было важных советов, она оставалась дома. Хаджи пытался называть это отдыхом, Мустафа — заботой о будущем ребенке, а Кесем — временной уступкой здравому смыслу, которую не следовало никому принимать за привычку.  Ребенок рос и становился все настойчивее. Кесем уже не могла скрыть живот даже при желании. Платья шили иначе, походка изменилась, долгие разговоры утомляли быстрее, а по вечерам поясница начинала тянуть так, будто тело напоминало ей: оно не государство, которое можно заставить держаться на кирпичах крепости и оружиях янычар. Иногда ребенок толкался неожиданно, будто отзывался на чужие слова. Особенно часто — когда Мустафа говорил о нем как о сыне. — Он снова ругает тебя, — сказал паша однажды, заметив, как Кесем положила ладонь на живот и шикнула, зажмурив глаза. — А может быть и она, — поправила султанша, прежде чем успела подумать. Мустафа поднял глаза. — Она? Кесем замолчала. Госпожа не говорила этого раньше вслух. Не потому, что сомневалась, а потому что это знание было не для доказательств. Просто где-то глубоко, под усталостью, тревогой и осторожной радостью, она уже чувствовала: под сердцем у нее растет дочь. — Мне так кажется, — сказала она наконец. Мустафа улыбнулся слишком быстро. — Значит, дочь. — Я сказала “кажется”. — Ты редко ошибаешься в том, что чувствуешь. Но в тот день шутки закончились быстро. После полудня пришло донесение: Мурад с войском будет у столицы со дня на день. В Топкапы требовалось собрать совет, подготовить встречу повелителя, привести в порядок протоколы по пожару, аресту Гюльбахар и показаниям Лалезар.  Кесем ехала во дворец вместе с Мустафой. Он не был этим доволен, хотя понимал всю необходимость поездки. — Совет, — сказал он в карете, — и сразу домой. — Ты говоришь так, будто Топкапы — лавка, куда я заеду выбрать ткань. — Тебе уже стало тяжело даже с одним Советом.  — Не преувеличивай. — Постаралась смягчиться Кесем. — Конечно малыш растет, но пока еще позволяет мне ходить, а не перекатываться. — Улыбнулась госпожа, но Кеманкеш все равно неодобрительно смотрел на нее. — Мустафа… — Султанша попробовала еще смягчить своего мужа и положила обе его руки себе на живот. После паузы визирь улыбнулся в ответ, не выдержал и проворчал. — Раньше ты давила на меня своим титулом, а теперь еще и животом. — Кесем позабавила его реакция и она нежно усмехнулась, а потом погладила мужа по щеке. — Как только расправишься с делами, поезжай отдыхать. Завтра будут в столице Мурад и шехзаде, тебе  нужны силы. — Я знала, что ты рассудительный, Кеманкеш. Никогда не хотел стать дипломатом? — Решила подколоть валиде визиря. — Моя султанша, — с улыбкой, но строго посмотрел на нее Кеманкеш, — не заставляй меня пожалеть. — На что в ответ Кесем прижалась к нему. Топкапы встретил их настороженно. Дворец за месяц привык к тому, что Валиде не живет в нем постоянно, но не перестал ощущать ее власть. Теперь, когда она входила в ворота рядом с великим визирем, на лицах слуг и евнухов появлялось то особое напряжение, которое рождается при виде двух сил, соединившихся не только законом, но и волей.  Кесем замечала взгляды на ее живот и на руку Мустафы, которую он подавал ей при каждом подъеме. Все замечали, как он чуть замедлял шаг, если ей становилось тяжело и то, как она позволяла это — и все равно держала голову так, будто весь дворец по-прежнему начинается от ее взгляда. Совет длился дольше, чем обещал Мустафа. Паши приносили донесения, спорили о порядке встречи повелителя, караванах, выплатах войску, гарнизонах, о людях, арестованных после пожара. Кесем говорила меньше обычного, но каждое ее слово падало на стол так, что остальные замолкали. Кеманкеш вел совет. Спокойно, твердо и почти сурово. Визирь раздавал распоряжения по городу, по охране ворот, по допуску гонцов и по проверке тех, кто в дни пожара слишком быстро оказался там, где должен был быть хаос. Когда речь дошла до Лалезар, он положил руку на отдельную папку с бумагами. — Ее показания нужно оформить письменно до возвращения повелителя. Если Мурад прибудет завтра, она должна говорить уже не плачем, а словами, проверенными и зафиксированными. — Она выдержит? — спросил один из пашей. Кесем ответила раньше Мустафы: — Если хочет жить — выдержит. После совета Мустафа подошел к ней. — Ты устала. — Осталось совсем немного. — Кесем немного отклонилась назад, позволяя пояснице отдохнуть.  — Не изводи себя. — Мустафа подошел к султанше, присел рядом, приобнял ее и подарил поцелуй. Госпожа прикрыла глаза от удовольствия и погладила живот.. — Сначала я зайду к Айше и детям. Еще давно не видела своих внуков.  Он хотел возразить, но потом все же смягчился, еще немного прижал к себе и поцеловал в висок. После нескольких мгновений, Кеманкеш положил руку на живот и словно сказал ребенку. — Приглядывай за своей несносной мамой. — На это султанша посмеялась, а потом встала, отряхнув платье. В покои вошел Хаджи и склонился. — Госпожа, Айше Султан ждет вас. Дети тоже. Кесем посмотрела на Мустафу с явным торжеством. — Видишь? Даже дети участвуют в заговоре против твоих запретов. — Это самые опасные заговорщики. — Поэтому я их люблю. Он смягчился. — Хорошо. Я закончу с Лалезар и распоряжусь, чтобы карета ждала у нижних ворот. — С Лалезар? — спросила Кесем слишком спокойно. — С ее показаниями. — Попробовал исправиться Мустафа. — Как ты вовремя оговорился. Она посмотрела на него чуть дольше, чем требовалось. — Постарайся не дать ей больше. Мустафа понял и все же не улыбнулся. Ему было очень приятно, что госпожа ревнует его даже в моменты формальных процедур. — Не дам. Лалезар сидела в малой комнате при лазарете. Она уже поднялась после болезни, но все еще выглядела так, будто яд забрал из нее не кровь, а саму уверенность в праве жить. Рядом стояла Мелеки-калфа, у двери — ага. На столе перед Мустафой лежали листы, чернильница и протокол, который должен был лечь перед Мурадом. Сейчас он фиксировал очереднупоказания. Каждая часть ее рассказа фиксировалась в документ. Конечно для ответа перед повелителем это было необязательно, но Кеманкеш и Кесем это сделали ради собственной безопасности на случай, если калфа не доживет до возвращения Мурада или внезапно передумает говорить правду в покоях султана. — Повтори, — сказал он. — Кто дал тебе сосуд? Лалезар опустила глаза. — Гюльбахар Султан. — Что она сказала о действии сосуда? Ты знала, что это смертельное снадобье? — Что это не убьет госпожу. Что только остановит беременность. Перо скрипнуло по бумаге. — Был ли кто-то еще? — Да, мужчина, который сказал: “Не давите на девочку слишком сильно. Сломанная вещь режет пальцы.” Мустафа поднял взгляд. Лалезар закрыла глаза. — Ты уверена? — Да. — Это какой-то паша? Он тебе знаком? Она вздрогнула. — Возможно. Под капюшоном я не разглядела его, но я могу точно сказать, что это не простолюдин. Он записал и сразу вспомнил, что один в один слова произносил Касым, когда пытался объяснить валиде свою невиновность. Эту деталь он запомнил, но сохранил в своей памяти для расследования, и быстро вернулся назад к документу. Лалезар смотрела на его руку, на перо, на ровные строки, в которые превращалась ее вина. И чем дольше длился этот холодный разговор, тем яснее она понимала: после возвращения Мурада у нее не останется даже того жалкого, стыдного чувства, которым она столько времени жила тайно. Ее выведут из Топкапы, она исчезнет и, может быть, это будет милостью, но сердце, даже виновное, редко умеет принимать милость без последней попытки погубить себя окончательно. — Паша… Он поднял глаза. — Говори. — Я знаю, что не имею права. Знаю, что виновна перед госпожой, перед вами, перед ребенком. Я не прошу прощения или милости, но я не ненавидела ее. Клянусь, не ненавидела. Я только… я только не смогла вынести, что сердце стало моим врагом. Мустафа медленно отложил перо. — Ты не можешь приказать своим чувствам, калфа, но всегда можешь приказать сама себе какой поступок совершить, поэтому такие речи здесь ни к чему. — Сухо ответил Кеманкеш, но внутри его даже злила ситуация. Он даже не хотел, чтобы калфа испытывала к нему какие-то чувства, а тут еще они и могли навредить его жене с будущим ребенком. Она заплакала. — Я знаю. — Тогда не украшай свою слабость словом “любовь”. Эти слова должны были остановить ее, но было слишком поздно. Она поднялась так резко, что калфа шагнула вперед. Лалезар подошла к столу, протянула руку и схватила Мустафу за пальцы. Движение было отчаянным, почти безумным, не соблазнительным даже саморазрушительным. Она прижала его руку к губам так, будто хотела оставить на ней не поцелуй, а собственный приговор. Мустафа поднялся мгновенно. — Ты рассудок совсем потеряла, калфа?! — Громко возмутился Кеманкеш паша. Он резко высвободил руку и отступил. — Паша… — Перед тобой паша, занятой человек. Кто ты такая чтобы совершать такие дерзости?! — сказал он жестко и холодно, что Лалезар побледнела. — Ты видимо так ничего и не поняла, раз посмела пойти сейчас на такое! — Мустафа ругался и отошел от нее, чтобы дистанция вернулась в рамки приемлемого. В этот миг дверь открылась, Кесем стояла на пороге. Она видела не все, но достаточно. Лалезар побледнела и в ужасе смотрела на госпожу. Чуть дальше стоял Мустафа, отступивший от нее и его возмущение все еще висело в воздухе. Разумом госпожа поняла, что Мустафа сразу отказал ей и даже не пожалел, как заложницу обстоятельств, но искры пламени все равно уже вспыхнули. Девица посмела посягать на то, что принадлежит султанше по праву и здесь чувства не остынут от оправданий и даже если сам Кеманкеш не дал ни малейшего шанса на развитие. Кесем вошла медленно и снаружи была похожа на лед: совершенно спокойна, непоколебима, с легкой улыбкой и высоко поднятым подбородком. Она окинула комнату и стоящих в ней людей взглядом, словно оценила обстановку. — Вижу, свидетельница к встрече с повелителем готова. Лалезар опустилась на колени так быстро, будто ноги перестали ее держать. — Госпожа… — Молчи. Слово было негромким, но Лалезар действительно замолчала. Мустафа повернулся к Кесем. — Ты видела конец сцены, не начало. — Я видела достаточно, чтобы понять, что конец у тебя удался лучше начала. Он понял: перед Лалезар спорить нельзя. Любая его попытка объяснить сейчас прозвучит как защита. Кесем подошла к столу, посмотрела на протокол. — Завтра перед Мурадом, — сказала она, не глядя на Лалезар, — твое сердце будет молчать. Говорить будет язык. И только правду. — Да, госпожа, — прошептала Лалезар. — Если твое чувство снова решит встать между мной и делом, я велю убрать его вместе с тобой. Мустафа чуть напрягся. Кесем заметила, но не посмотрела на него. Лалезар знала характер госпожи не хуже великого визиря, поэтому начала нервничать и сильнее плакать. Перед госпожой она упала в пол. Султанша подошла к ней. — Тише, не плачь, калфа, — мягко и снисходительно произносила Кесем, — я все понимаю: с первого раза не дошло. Протокол уже практически весь готов, хочешь сделаем так, что перед падишахом отвечать не придется? — Нет! Нет! Нет! — В панике начала умолять Лалезар. — Почему? Что случилось? Куда исчезла твоя дерзость? Пофлиртуй с рыбами Босфора. — Госпожа, умоляю вас… — Еще сильнее начала плакать Лалезар. Кеманкеш видел, что она решила ее таким образом проучить и наказать, поэтому решил вмешаться, чтобы как можно скорее закончить документы и выполнить оставшуюся часть плана. — Кесем султан, я все же предлагаю…  — Закончите протокол, паша, — султанша резко перебила визиря и произнесла все сухо. — Вернитесь к своим обязанностям.  После этого она вышла и Мустафа посмотрел ей вслед. Гюльбахар, Семь Теней, возвращение Мурада, ловушки в городе — все это в этот миг казалось почти простым. Потому что вечером ему предстояло вернуться домой к Кесем Султан. Женщине, которая умела ревновать так же величественно, как править. Кеманкешу в жизни часто помогало одно правило, которое стало для него золотым: готовиться к худшему и верить в лучшее. Оно снова сработало и Мустафа прекрасно понимал: на него вечером обрушится пожар, но молить Аллаха о пощаде не помешало бы.  Убежище Семи Теней. В подземной комнате за городскими стенами пахло сырой землей, маслом и старым дымом, Семь Теней больше не были спокойны. Пожар не дал нужного результата, Баязид выжил, а Кеманкеш вернулся из огня живым. Гюльбахар сидела в темнице, Лалезар должна была заговорить перед Мурадом. Человек со шрамом, один из старших, вынужден был скрываться сильнее чем прежде. А Мурад возвращался. И это меняло все. Синан-паша стоял у стола, на котором лежала карта Топкапы и несколько маленьких костяных фигурок. Одна у покоев Баязида, вторая у покоев Касыма, третья у темницы и последняя у ворот. — Мурад вернется с победой, — сказал один из людей в темном. — Народ быстро забудет подвиги Баязида и переключится на победу падишаха. — Народ всегда смотрит туда, где громче барабан, — ответил Синан. — Но страх слышит тише. Старик со шрамом сидел в тени. Половина лица скрывалась под бородой, но шрам на щеке все равно поблескивал бледной полосой. — Гюльбахар не выдержит, если Мурад сам придет к ней. — Она уже почти бесполезна, — сказал другой. — Нет, — ответил Синан. — Живая Гюльбахар еще может быть дверью к Баязиду. Мертвая — поводом. — Крайне высока вероятность, что ее казнят. Сейчас Кесем султан и визирь в хорошем положении перед султаном. Синан передвинул костяную фигурку от темницы к воротам. — Тогда она умрет только для них. В комнате стало тише. — Что ты имеешь в виду? — Я хочу, чтобы все решили, будто она умерла. Старик со шрамом чуть улыбнулся. — Тот самый трюк с трупным ядом? — Огонь и яд делают лица неудобными для прощания. Никто не засмеялся. Это была не шутка. Синан перевел взгляд на фигурки у покоев шехзаде. — Если Гюльбахар умирает для дворца, Мурад становится в глазах народа душегубом, который убил мать хорошего шехзаде, а в глазах пашей он все еще под юбкой Кесем султан. Все стрелки обвинений будут идти к ней. Синан взял вторую фигурку. — Следом внезапно пропадает Касым. Падишах беспощадно рубит головы братьев по закону Фатиха. Кто-то резко поднял голову. — Ты предлагаешь похитить Касыма? — Да. — Кесем султан и сама начнет подозревать своего сына-повелителя, султан закроет дворец, а Кеманкеш поднимет стражу. Валиде поедет искать его, несмотря на положение. — А если рядом исчезнет Баязид, — продолжил Синан, — дворец сам решит, что один брат увел другого. — Но Баязид не согласится на такое. — Баязида никто не спросит, его достаточно заманить надеждой спасти Гюльбахар. Он уже однажды пошел в огонь, когда ему дали возможность быть героем. Теперь пойдет в темноту, если решит, что спасает мать. Один из людей у стены сказал: — Кесем не поверит сразу. — Не сразу, — согласился Синан. — Но нам и неважно поверит она или нет. Ей нужно испугаться, а рисковать и не проверять она не сможет. Мураду нужно разгневаться, Кеманкешу — разделиться между женой, ребенком и шехзаде. Остальное сделает дворец. Старик со шрамом посмотрел на карту. — А если Кеманкеш найдет след? Синан повернул к нему голову. — Тогда мы дадим ему след к Баязиду. В комнате снова наступила тишина. Потом Синан сказал: — Пока она жила в Топкапы, дети были рядом с ней. Теперь она спит под крышей великого визиря. Значит, достаточно прошептать ей, что один из сыновей исчез, — и она сама почувствует вину. — А ребенок? Синан усмехнулся. — Ребенок уже оружие, даже до рождения. Старик со шрамом поднялся. — Тогда действуем после возвращения Мурада? — Нет, — сказал Синан. — До конца не торопимся. Сначала пусть Мурад увидит, что его дворец изменился. Пусть увидит беременную мать. Пусть почувствует злость на Баязида, стыд за Ибрагима, гордость за Касыма. Пусть все нити натянутся. Он наклонился над картой. — Потом достаточно будет дернуть одну. Кесем вернулась во дворец великого визиря раньше Мустафы. Она не приказала ждать его с ужином и не спросила, когда он приедет. Хаджи получил распоряжение, что султанша хочет тишины и чтобы никто не беспокоил ее без срочных новостей. Это было плохим знаком, евнух понял сразу. Слуги ходили мягче, двери закрывали осторожнее, лампы зажгли раньше обычного. Кесем вышла из хаммама в темно-синем домашнем платье, волосы были распущены и еще чуть влажны. Она села у жаровни, положив ладонь на живот, и смотрела на огонь так спокойно, что любой разумный человек предпочел бы в эту комнату не входить.  Мустафа вернулся поздно и был морально готов к тому что на него обрушится каждый кирпич этого дворца на его голову. Едва переступив порог, понял все. Кесем даже не повернула головы. — Закончил упражняться с девцей? — Кесем, не оскорбляй меня таким образом. — После этих слов, султанша вскипела, но еще держалась прежде, чем устроить бурю. — Ах ты оскорблен? Надеюсь, свидетельница осталась довольна. Он снял перчатки медленно. — Я никогда не предавал тебя и не давал поводов, ты не можешь меня обвинять в неверности. — Скажи мне, паша, — произнесла Кесем, — ты часто готовишь женщин к допросу так близко? Или Лалезар получила особую милость за то, что едва не помогла отравить меня и моего ребенка? — Ты видела, как я отстранил ее. — Я видела, как она стояла слишком близко. — Она подошла сама. — Разумеется. А ты просто терпел ее выходки! — Злость Мустафы сменилась на снисходительность. Здесь он понял: она не может предъявить ему никакой вины. Ей движут ее беременные ревнивые чувства.  Мустафа сделал шаг ближе. — Моя султанша… — С легкостью начал подходить визирь. — Не смей ко мне относиться так снисходительно!  — Мой жасмин, мои глаза никого не видят, кроме тебя. Я не давал надежды этой калфе даже задолго до того, как мы стали супругами и даже до начала моей службы тебе. Кесем поднялась. Не резко — ей уже было трудно подниматься резко, и это злило ее отдельно, но встала она так, что даже мягкое домашнее платье не отменило в ней Валиде. — Не давал надежды? — переспросила она. — Мустафа, иногда мужчинам достаточно просто существовать с таким лицом, чтобы слабые женщины начинали считать это судьбой. Он отвел глаза на мгновение. Ошибка. Кесем заметила. — Не смей улыбаться. — Я не улыбаюсь. — Лжешь! — Кесем все еще злилась. Еще сильнее раздражало спокойствие Кеманкеша: он был прав, ей не в чем его обвинить, но огонь в сеодце она унять не может. — Запомни, Мустафа, ты только мой! — С этими словами она страстно и требовательно его поцеловала, обнимая крепко за шею. Мустафа ответил ей и прижал к себе, насколько это было возможно. Этими поцелуями она выражала всю свою злость на эту ситуацию и словно сделала манифест о том, что никто не может посягать на ее мужа.   После поцелуя султанша осталась в его объятиях и продолжила смотреть в глаза Кеманкешу, но уже без прежнего огня. Когда у нее закончились силы гореть пламенеи ревности, она решила признаться. — Мустафа, ты бы только знал как я расстроилась из-за случившегося. — Я это увидел еще днем, любовь моей жизни.  Кеманкеш решил мягко ее усадить около огня, чтобы она окончательно успокоилась. Кесем уселась, прижимаясь к Кеманкешу, а тот обнимал ее одной рукой. — В моей картине мира она уже кормит рыб Босфора, а не отвечает перед Мурадом! — Все еще выплескивала наружу эмоции госпожа, но уже не направляла ярость на Кеманкеша, а скорее говорила, словно обиженная девочка, что умиляло ее мужа. Для Османской империи она была матерью, и только рядом с Кеманкешем она могла позволить себе быть не самой взрослой. — Действительно, мой жасминовый куст, а я не дал тебе это сделать. — На что Кесем угукнула. Мустафа поправил ее прядь волос на лице и решил подыграть своей вспыльчивой супруге. — Какой я у тебя ужасный муж. — После чего Кесем немного посмеялась, а Кеманкеш поцеловал ее в висок и потом коснулся ее губ. Когда они уже оба молча смотрели на камин, Мустафа усмехнулся, Кесем стало интересно что его рассмешило и она поаернулась на него. — Мое сокровище сегодня так сильно расстроилось… — Произнес Кеманкеш, на что султанша ласково улыбнулась, совсем не ожидая следующей реплики. — Сегодня же без казни с особой жестокостью день прошел, да?  -Как ты смеешь! — Вспыхнула Кесем, а Мустафа рассмеялся и не дал ей выбраться из-под своей руки. Но тут он понял, что сделал это зря, потому что она снова завелась. — То есть сегодня ты издеваешься над тем, как другая женщина расхлестывалась в чувствах перед тобой, а теперь еще и называешь меня жесткокой! — Султанша со злости поднялась и начала нервно ходить по покоям, активно жестикулируя. — Нет, Кеманкеш Мустафа паша, ты мне скажи уже открыто какая я: ревнивая, жестокая, какая еще?!  Мустафа попытался ее успокоить, но получалось плохо. — Кесем, я не… Но тут она мгновенно его перебила. — Давай, не стесняйся! Еще и от дел меня отодвигаете оба с моим сыном на пару, куда еще ниже опускаться, оскорбляйте Кесем султан дальше!  — Ты сейчас заблуждаешься… — Повоспитывай меня еще, Кеманкеш! Я тебе постоянно говорила… — Она не успела договорить что хотела и уже забыла. Она молча округлила сильно глаза, положила осторожно руку на живот и громко ахнула. Кеманкеш испугался и подбежал к ней, аккуратно поддерживая жену за одну руку и за поясницу.  — Кесем?! Аллах, тебе больно? Скажи! Лекаря? — Но вместо ответа на смогла лишь отрицательно кивнуть. По ней было видно, что госпожа снова что-то почувствовала, но теперь уже ее гнев сменился улыбкой и она заговорила. — Малыш начал толкаться. Я не ожидала, что пнется так сильно. — После этих слов Мустафа выдохнул. Если бы он был льдом, то он бы в моменте начал таять и растекаться от ощущения, что напряжение и страх его покинули.  Кесем посмотрела на мужа и улыбнулась. — Раньше ты бы не почувствовал шевеления, а теперь сможешь. Давай же! — Ласково и звонко произнесла султанша, кладя руку взволнованного Кеманкеша себе на живот. — Сейчас… — Продолжила тихо госпожа. Через несколько мгновений Мустафа почувствовал пинок под его ладонью. Он впервые ощутил прикосновение своего ребенка к своей руке, и теперь осознание, что малыш не где-то в будущем, а совсем скоро появится на свет стало ощущаться сильнее. — Аллах милостивый… — Кеманкеш начал таять от умиления. — Ругайся на меня сколько твоей душе угодно, но до рождения ребенка ты будешь отдыхать. — Но… — Тихо хотела возразить Кесем и не успела. — А вакфом займется Эстер. Захочешь, она будет приезжать отчитываться тебе о нем сюда. И я уверен, твой сын-повелитель разрешит шехзаде и султаншам приезжать к тебе сюда. — Кеманкеш поцеловал ее в лоб, отчего на лцие Кесем засияла улыбка.