Паутина

Мурад вернулся с победой. Стамбул встречал своего повелителя громко, гордо и почти с облегчением, словно весь город после пожара, слухов, ночного страха и долгого ожидания хотел одним криком доказать себе, что Османская империя все еще стоит крепко, а ее султан возвращается не с пустыми руками. Вернулась надежда, что бури закончились и вместе с падишахом, в столицу придет покой. Конечно преступники не успокоятся, политических козней не станет меньше, но на жизни горожан это так сильно сказываться не будет. Люди выходили к дорогам, женщины бросали цветы, дети тянули руки к всадникам, старики склоняли головы, а янычары держались так гордо, будто вместе с Мурадом в город возвращался не только Багдад, но и сама уверенность, что порядок еще можно удержать. В воздухе стоял шум, пыль, запах коней, металла, пота и победы. Мужчины были измучены войной, но гордо держались и принимали поздравления от народа. Но Мурад, как бы странно это ни было для повелителя, почти не слышал всего этого торжества. Его мысли все равно уходили вперед, туда, куда он сам себе всю дорогу запрещал возвращаться слишком часто. К женщине, которую он оставил во дворце матерью, Валиде, почти вечной частью Топкапы, а вернулся к ней в тот момент, когда весь дворец уже знал: она беременна от Кеманкеша Мустафы-паши. Эта мысль была слишком странной и живой, чтобы сразу уложить ее в голове. Мурад мог сколько угодно повторять себе, что он взрослый мужчина, повелитель, отец собственных детей, человек, который видел смерть, кровь, предательство и войну. Но стоило подумать о том, что он сам свою собственную валиде отдал чужому для него мужчине, в нем закипали какие-то странные чувства. Кеманкеш Мустафа-паша никогда не подводил его и не давал причин усомниться в себе, и к тому же доказал очередной раз на войне, когда смотрел смерти в глаза и поднимал в небо саблю, когда другие не видели надежды. Но ведь он его подчиненный, великий визирь. После султана в империи нет никого выше человека с этой должностью. Он сын покойного султана и что теперь? Относится к своему визирю, как к отчиму? Закон прописывает, что этот ребенок чужой для династии, но в то же самое время его родит и вскормит та же валиде, которая вырастила его и прижимала к сердцу в детстве. Все же не воспринимать его или принять как родственника? И как бы теперь ни хотелось прикрыться законом, порядком, безопасностью дворца и всеми теми словами, которыми султаны оправдывают решения перед собой, Мурад слишком хорошо помнил, что тогда в нем было много злости. Он хотел отодвинуть Кесем от трона, от прямого влияния, от той власти, которой она пользовалась так естественно, будто дворец уже родился с ее рукой на горле. Мурада сейчас настигало осознание, что сама валиде безусловно показала бы ему свой характер, но гораздо больше в моменте его провоцировали злоумышленники и внешние враги империи, которые молодого султана в расцвете сил травили, что он прятался за маминой юбкой. Хотел поставить между ней и государством другой дом, другой статус, другого мужчину. Тогда это казалось сильным ходом повелителя и мудрым решением, чтобы не выяснять отношения с родной валиде через политические козни, темницы и дворцовые перевороты. Теперь выходило, что этот ход обернулся не только против нее, но и против него самого. Потому что Кесем не исчезла из власти. Все еще он не везде может обойтись без нее, дела благотворительных фондов она продолжает вести, в гареме Айше послушная преемница, которой помогут сестры, а у Кеманкеша теперь политический советник ждет его вечерами в покоях и поглаживает беременный живот. Во дворец Мурад вошел не сразу как победитель, который принимает поздравления. Все понимали, что он сначала хочет увидеть валиде, но никто не говорил этого вслух. Айше, дети и сестры ждали его после приема у валиде. Дворец умел молчать тогда, когда молчание было выгоднее любых слов. Кесем ждала его в Топкапы. Она приехала заранее, хотя Кеманкеш, конечно, был против и всю дорогу вел себя так, будто везет не валиде султан, а стеклянную чашу с драгоценным шербетом, которую любой толчок может разбить. Кесем выслушала его ворчание с тем выражением лица, которое означало: она все услышала, ничего не обещает и вообще ему очень повезло, что она пока не начинает спорить. Сегодня Мустафа уступил ей, потому что не каждый день встречаешь сыновей с войны, да и с момента, как он ощутил как пинается его ребенок, он начал иначе смотреть на отношения своей жены с детьми. Всю свою жизнь Кеманкеш был храбрым воином и лучником с талантами следопыта. Жил один, слышал каждый подозрительный хруст ветки, знал как ведут себя звери, как обнаружить врага и умел мыслить в битве на два шага вперед. Мустафа действует там, где другие сомневаются и боятся, он умел сдерживать свой внутренний огонь, который на войне вырывался наружу и сжигал противника. Вся его жизнь была одним большим походом, где он был в этом мире один и его нисколько не расстраивало. У него было полное принятие своего одиночества, чему поражались многие сослуживцы. Его никогда не тянуло к семье, к детям, он не перебирал разгульных женщин в тавернах. Он хорошо помнил, как насмехался над Силахтаром и как был убежден, что для султанши он просто слуга, который должен ее охранять. Конечно он догадывался, что Кесем султан политически активная фигура, которую потребуется защищать в схватках. Его отношение к ней менялось с каждым следующим днем, когда он видел, что холодная женщина, которая смогла вырвать свое сердце из груди, улыбалась детям, целовала внуков, плакала после ссор со взрослыми детьми вызывала уважение. Она всегда держала гордо свой стан, но надменной не была, подавала лично в руки еду бедным, оплачивала учебу осиротевшим бедолагам, запрещала повышать платежи для торговцев. В такие моменты Кеманкеш видел, как маска ледяной султанши слетает и она отдает людям последние кусочки тепла, которые в ней только оставались. Кеманкеш еще не понимал, что влюбился в султаншу, а скорее даже не замечал этого чувства. Он все понял в день, когда спас ее от нападения. А сейчас эта женщина только учится передавать дела другим и быть уверенной, что мужчины справятся и без нее. Пусть Аллах даст ей еще время осознать, что теперь ее плечи снова могут стать хрупкими. На ней было темное платье, достаточно строгое для встречи с повелителем и достаточно свободное, чтобы не мешать ребенку. Но беременность уже нельзя было скрыть никаким кроем. Живот был тяжелым, округлым, явным, и сама Кесем из-за этого казалась не слабой, а скорее уставшей, потому что носить девятого ребенка в ее возрасте — это нужно иметь крепкое здоровье и сильный характер. Кеманкеш посадил ее на диван, украдкой поцеловал в висок и тихо произнес: — Я буду рядом. — На что султанша молча кивнула. В ее взгляде читалась тревожность, которую он увидел. Кеманкеш тоже внутри себя настраивался: ему раньше никогда в жизни не приходилось сталкиваться с воспитанием детей, а тут его отношения с повелителем могут сильно поменяться. Сначала он верно служил ему, потом защищал его валиде, на войне был готов отдать свою жизнь и был надежным советником и наставником, в политике хорошим пашой, а сегодня он… муж его валиде? Отец его сводного брата или сестры? Мустафа стоял рядом, чуть в стороне. Ему хотелось быть ближе, положить руку Кесем на спину, если ей станет тяжело, остановить гнев Мурада, если тот ранит ее сильнее, чем сам поймет. Но это была встреча матери и сына, поэтому Кеманкеш молчал, хотя по его лицу было видно, что молчание дается ему тяжелее, чем многим битва. Когда двери открылись, Кесем поднялась. Не так резко, как раньше, тело уже не позволяло ей вскакивать с прежней легкостью, и это раздражало ее отдельно, как будто беременность решила спорить с ее достоинством прямо при Мураде. Но она все равно поднялась без неловкостей и гордо держалась. Перед ней был не просто султан, вернувшийся с победой, а ее сын, который ушел на войну и вернулся живым. Мурад остановился на пороге. Несколько мгновений он смотрел только на нее. В этот миг весь шум победы остался где-то далеко, за стенами, за людьми, за знаменами. Перед ним стояла его мать. Женщина, которая когда-то закрывала его от всего мира, а потом сама стала частью того мира, от которого приходилось защищаться. Он видел ее лицо, видел усталость в глазах, видел руку, придерживающую живот слегка, и не мог сразу решить, что почувствовал первым: радость, что она перед ним живая, или боль, что она изменилась без него. Но боль не помешала любви. Мурад подошел к ней быстрее, чем собирался, и обнял так тепло, что Кесем на мгновение сама не успела сразу спрятать удивление. Он обнял ее осторожно, потому что между ними был ребенок, но крепко, как сын, который вернулся с войны и наконец позволил себе понять, что мать все это время тоже была в опасности, только другой. Когда Кесем поняла, что сейчас ее переживания не имеют никакого значения, она сама прижала его к себе крепче, погладила его волосы по матерински и поцеловала в висок. Ждать сына с войны было мучительно тяжело, а сейчас он стоит перед ней живой и здоровый. — Валиде, — тихо произнес он и поцеловал ее в щеку. Кесем закрыла глаза на одно мгновение. Это была такая маленькая слабость, что никто, кроме Мустафы, возможно, и не заметил бы. Но Кеманкеш заметил, и от этого у него потеплело в груди. Он боялся этой встречи, боялся, что ураган чувств Мурада будет сильнее его желания обнять валиде, но повелитель сейчас стоял перед матерью не каменным султаном, а сыном. И от этого Мустафе стало легче дышать. — Ты вернулся, — произнесла Кесем. — Я обещал. — Обещать может каждый, а вернуться нет. Как бы я жила, если бы не увидела тебя снова? — Кесем не сдержала слез и снова обняла сына. В беременность она стала гораздо чувствительнее и точно не перед Кеманкешем ей стесняться своей любви к детям. — Моя валиде, я стою перед тобой, вся война позади, улыбнись мне. — С этими словами, Мурад взял ее лицо в свои руки и вытер несколько слезинок, отчего та все же немного улыбнулась. — В положении ты стала такой ранимой. — Кеманкеш улыбнулся от увиденной сцены. — Бесстыжий… — Произнесла тихо Кесем, присаживаясь на диван и придерживая свои живот и поясницу. Султан обернулся на пару мгновений на улыбающегося Кеманкеша. — Узнаю свою валиде. — Падишах сел рядом с матерью. — Если она не пристыдила меня, словно малыша и не показала как умеет сердиться, то день прошел зря. Не так ли, Мустафа? — Посмотрел Мурад на визиря. — Ваша валиде всегда отличалась умением держать в строгости. — Осторожно, но с ноткой юмора добавил Кеманкеш. После милой и практически семейной сцены, Мурад взял в свои руки ладони матери и заговорил серьезно. — Когда я еще находился в Багдаде, я узнал все, что тебе пришлось пережить здесь одной. Почему ты ничего не сказала даже тогда? Мы все узнали только из-за дерзости Гюльбахар. — Мурад, ты должен был думать о войне и о победе, а твоя валиде и не с таким справлялась. — Валиде, не испытывай мое терпение. — Возмутился немного падишах, но все же в его голосе не было злобы и ненависти. — Я знаю, что ты справишься и с большим, но зачем тебе теперь это нести? Кеманкеш позволил себе добавить в диалог. — Повелитель, вы даже не представляете, насколько похожие вопросы ваша валиде уже слышала. — Кесем округлила глаза и с осуждением посмотрела на Мустафу, что не спряталось от взора Мурада. — Ах какие молодцы передо мной! Оба! — Возмутилась султанша. — Еще сошлите меня подальше, чтобы я точно вам обоим не мешала тут! — А мы и сошлем. — Саркастично и уверенно сказал Мурад. — В Бурсу, на источники. Кеманкеш понимал, что ему это может стоить наказания, но желание пошутить оказалось сильнее здравого смысла. — Чтобы было с кем пошипеть. — Тихо произнес сам себе под нос великий визирь, отчего оба мужчины рассмеялись. — Продолжаете насмехаться надо мной, бессовестные! А вы и рады от меня избавиться, так потом и веришь в то, что вы меня любите. Совсем стыд потеряли! — Мурад поцеловал ладонь своей валиде. — Если у тебя есть силы меня воспитывать, значит, ты в добром здравии. Иди повидайся с Касымом и с Ибрагимом, моя валиде, я тоже навещу родных и вернусь к делам. Кеманкеш, возвращайся к обязанностям. Позже Мурад встретил Баязида. Эта встреча была не менее волнительной, чем поговорить с Валиде, обнять Айше и детей. После всего, что произошло с Гюльбахар, после темницы, слухов, пожара и тех слов, которые уже успели разделить их сильнее, чем расстояние, Баязид держался так, будто весь дворец был против него. Он поклонился Мураду слишком быстро, почти резко, и этот поклон был не уважением, а попыткой не сказать лишнего. Мурад остановился перед ним. — Я слышал, ты снова едва не погиб, играя в героя. Баязид поднял голову. — Я помогал людям. — Герои не идут туда, куда их толкают чужие руки. Чьей головой ты живешь, Баязид? — Строго, но тихо спросил Мурад. — Вы теперь будете говорить со мной голосом Валиде? Мурад посмотрел на него долгим тяжелым взглядом. — Если тебе валиде уже это говорила, то она права. Наверняка и Кеманкеш-паша пытался до тебя донести эту мысль. Тебя не смущает, что разные люди, не сговариваясь, говорят тебе одно и то же?! — Начал строжиться сильнее на младшего брата падишах. Баязид сжал губы. — Тогда повелитель, наверное, уже решил, что моя мать виновна во всем, что случилось в Стамбуле? — Твоя мать в темнице не потому, что мне нравятся чужие обвинения. Против нее есть дела, слова и свидетели. — Свидетели валиде. — А валиде одна там стояла? Вокруг были свидетели. — В этом дворце все говорит ее голосом. — А сейчас тебе говорит голос повелителя. Слово падшаха — закон, Баязид! — Начал ругаться на брата Мурад. Баязид горько усмехнулся. — А зачем? Я шехзаде, жизнь которого ничего не стоит в политике, моя валиде в темнице. Какой мне остался смысл дальше жить? — Перестань вести себя так, будто ты хочешь это проверить и попрощаться с ней! Ты не видишь, что Гюльбахар султан толкает тебя в руки к палачам с каждым следующим днем?! — Гнев Мурада начал рассыпаться в покоях. Лицо Баязида дернулось от боли и злости. — Вы тоже считаете, что она использует меня? — Я считаю, что ты слишком охотно позволяешь боли вести тебя туда, где тебя ждут чужие руки. — А разве боль отнимает право быть сыном? Эти слова попали точно. Мурад замолчал, потому что перед ним стоял не только дерзкий шехзаде, а еще и младший брат, у которого мать сидела в темнице. И если бы кто-то так держал Кесем, Мурад сам не знал, каким стал бы его голос. — Нет, — сказал он наконец. — Но боль не дает права забывать, что ты шехзаде Османского дома. — Иногда мне кажется, что в этом доме кровь вспоминают только тогда, когда это удобно повелителю. Мурад шагнул ближе. — Еще раз скажешь это таким тоном, и я забуду, что вернулся с дороги уставшим. Баязид выдержал взгляд, но в его глазах уже стояли слезы. — Конечно. Гнев повелителя — закон, а мой — преступление. — Твой гнев опасен прежде всего для тебя. — Это слова Валиде. — Это слова человека, который не хочет хоронить брата. Баязид отвернулся первым. Не потому что согласился. Потому что если бы продолжил смотреть, то сорвался бы окончательно. Мурад проводил его взглядом и впервые ясно почувствовал, что Баязид стоит уже не рядом, а где-то на другом берегу. Его еще можно было вернуть, наверное. Но каждый день, каждая фраза Гюльбахар, каждый слух и каждый жест Мурада могли либо протянуть ему руку, либо толкнуть дальше. Касым пришел к Кесем позже. После войны он изменился. Не так, чтобы любой человек сразу увидел это и начал обсуждать в коридорах, нет. Но Кесем была матерью, а мать видит даже то, что сын пытается спрятать от самого себя. В нем появилась новая тишина. Не слабость, а именно тишина. Мужская, взрослая, тяжелая. Он стал сдержаннее в движениях, внимательнее во взгляде, меньше говорил, но каждое слово будто сначала проводил через память о том, что видел в походе. И от этого сердце Кесем одновременно гордилось и болело. Когда он вошел, она сидела у окна и немного отдыхала после разговора с Мурадом. Увидев сына, Кесем сразу протянула к нему руки и материнское сердце не выдержало. — Иди ко мне, мой храбрый львенок! — Тихо и с радостью произнесла Кесем. Касым подошел почти сразу, и в отличие от Мурада, с ним у нее не было такой тяжелой осторожности. С этим сыном она позволяла себе больше материнских нежностей, потому что он принимал их без сопротивления, не пытаясь каждый раз доказать, что уже вырос. Он сел рядом, и Кесем обняла его, прижала к себе насколько позволял живот, поцеловала в висок и потом погладила волосы. Касым закрыл глаза на мгновение, будто тоже позволил себе стать рядом с ней не воином, вернувшимся с войны, а сыном, который наконец пришел к матери. — Аллах больше не испытывает меня жизнями моих сыновей. — В этих словах звучали боль и облегчение в одно время. Она осмотрела его лицо, всмотрелась в глаза своего шехзаде и потом погладила по щеке. — Ты стал другим. — Каким, валиде? — Мягко спросил Касым. — Ты был львенком, а превратился во льва, мой славный шехзаде. — Эти слова вызвали большую гордость внутри у Касыма. Он смог пройти достойно через свою первую войну рядом с братом-повелителем, народ встретил его овациями, а валиде признала, что он стал взрослее. — Моя валиде, как ты это видишь, если я ничего не рассказал вам о войне? — Мне ничего не нужно рассказывать о ней, я вижу какой след она оставила на тебе. Слава Аллаху, все прошло для тебя хорошо.  Кесем снова поцеловала его в волосы. — Хорошо, что Кеманкеш паша раньше вернулся и смог помочь тебе. — Кесем удивилась от этих слов, особенно на контрасте с сыновьей ревностью Мурада. — Мне стало легче, когда я понял, что он приедет и не даст дальше этим злодеям тебя испытывать. — Султанша улыбнулась. Касым конечно повзрослел, но все еще был в некоторых вещах наивен, хотя его переживания грели ей душу. Потом взгляд Касыма упал на ее живот. — Валиде, я до сих пор не могу поверить, что это правда. — Что твоя валиде беременна? — Усмехнулась госпожа. — А ты проверь. — Шутливо сказала она и дала ему положить ладонь на живот, в который очень ласково толкнулся малыш. С Касымом ребенок поздоровался слабо, словно стесняется. Шехзаде с удивлением посмотрел на живот и потом на свою валиде. — Толкается… — Думаю, она поздоровалась с тобой, мой лев. — Думаешь это сестра? — Этот момент Кесем не хотела вспугнуть, ведь она уже готовила себя морально к тому, что у нее будет два мира: ее дети во дворце отдельно, их ребенок с Кеманкешем отдельно в их дворце. — Да, это чувство меня не покидает. — А если брат? — Тогда вы все будете виноваты. Слишком много сыновей вокруг меня сбили небеса с толку. Касым посмеялся и увидел улыбку валиде, которая сияет от счастья. — Если это будет сестра, я буду ее баловать, — сказал он. — Только не перестарайся. — Конечно я буду стараться. У нее уже будет строгая мать и слишком заботливый отец, кто-то должен быть добрым братом. — И ты прям так хочешь баловать и проводить время? Касым поднял глаза. Он понял, что попал в больно место своей валиде и прекрасно был знаком с законом, который выпустил брат-повелитель с помощью Саадеддина и как там разграничиваются дети покойного султана и другие. Понятно для чего это сделано, но Касым считал, что при этом нельзя терять теплое отношение. — Моя валиде, ты мой свет и я не хочу видеть тебя несчастной. Я вижу, что паша бережет тебя и ты любишь этого ребенка. Я его не считаю чужим для себя и для всей династии. Кесем замерла. — Касым… — Я знаю, что во дворце люди будут говорить. Они вечно о чем-то говорят. Надеюсь, Аллах пошлет долгих лет нашему брату-повелителю, но если вдруг настанет день и мне придется взять ответственность за государство, то я возьму. И твой ребенок, валиде, будет моим сводным братом или сестрой, кто бы что ни говорил. Он сказал это без жадности к власти и без мечты о троне. Просто как один из страшных вариантов Османской жизни, где каждый шехзаде с детства понимает, что трон может однажды стать не желанием, а кровавой необходимостью.Кесем обомлела от его слов. Она смотрела на сына и чувствовала, как что-то в груди болезненно и сладко одновременно сжимается. После Мурада, с которым еще состоится не один непростой разговор, ласковая прямота Касыма стала для нее такой неожиданной милостью, что на глазах почти выступили слезы. Кесем Султан, разумеется, не заплакала. Но лицо ее смягчилось так, что Касым понял все равно. Она притянула его к себе и поцеловала в лоб. — Я горжусь тем, как воспитала тебя, мой сынок. Ибрагима Кесем нашла у Атике. Он сидел на ковре, завернувшись в теплую ткань, хотя в комнате не было холодно. В руках держал деревянную фигурку лошади, но не играл. Просто водил пальцем по ее спине, как будто пытался успокоить не игрушку, а себя. Атике сидела рядом и говорила с ним о чем-то простом — о еде, о том, что завтра можно будет открыть окна, если не будет ветра, о том, что служанка снова перепутала сладости. Она говорила именно так, как говорят с человеком, которого нельзя резко возвращать в мир, потому что мир и без того был к нему слишком жесток. Когда Кесем вошла, Ибрагим поднял голову. В глазах сначала появилась радость. Потом тревога. — Ты пришла, валиде! — Обрадовался Ибрагим, словно мальчик 10 лет. — Конечно пришла. — Но ты теперь живешь не здесь. Кесем остановилась. Эти слова оказались больнее, чем она ожидала. — Я живу в доме Мустафы, но я не исчезла из Топкапы. — Все так говорят. — Кто? — Все. Когда хотят, чтобы стало легче. Атике подняла глаза на мать, но Кесем остановила ее взглядом. Потом медленно подошла и опустилась рядом с Ибрагимом на ковер. Это было неудобно, живот мешал, тело устало, но она не показала этого. Ибрагим, конечно, все равно заметил. — Тебе нельзя так сидеть. — Мне многое нельзя. Я выбираю, что нарушить первым. Он посмотрел на ее живот. — Ей нельзя на войну. Кесем смягчилась. — Кому? — Сестре. Атике отвернулась, чтобы скрыть лицо. Ибрагим говорил очень серьезно, без детского смеха, словно знал о войне больше, чем должен был знать человек с таким раненым сердцем. Кесем смотрела на него и понимала: перед ней юноша, почти взрослый по крови и возрасту, но душа у него сейчас была не старше ребенка, которого вытащили из темного места и сказали, что теперь можно не бояться. Только тело выросло, имя было шехзаде, кровь была османской, а внутри он все еще дрожал от каждого громкого звука, потому что ужас войны и заключения в таких душах не проходит по приказу. Она старалась не брать в голову все те странные вещи, которые он говорил, но внутри было больно от осознания, что ему скорее всего уже не суждено мыслить ясно, как все остальные люди. — Там было страшно, — сказал он вдруг. Кесем осторожно взяла его руку. — Знаю. — Нет. Ты не знаешь. Она не стала спорить, а шехзаде сжал фигурку лошади. — Я боялся. Все время. Даже когда Мурад смотрел на нас. Даже когда Касым был рядом. Даже когда говорили, что мы должны быть сильными. Я боялся, Валиде. Последнее слово прозвучало почти виновато. Кесем почувствовала, как сердце сжалось. — И что? Ибрагим поднял на нее глаза. — Что? — Ты боялся. И что? Он не понял. — Я не должен был. — Кто тебе сказал такую глупость? — Я шехзаде. — И что? У шехзаде сердце из камня? Он молчал. Кесем подвинулась ближе, взяла его лицо в ладони так осторожно, как берут лицо ребенка после кошмара. — Послушай меня. Храбрость — это не когда не страшно. Не верь тем, кто говорит иначе. Чаще всего это говорят люди, которые сами либо ни разу не были в настоящем страхе, либо давно забыли, как плакали в темноте. Храбрость — это когда страшно, а ты все равно живешь, все равно держишься, все равно не отдаешь себя этому страху целиком. Ибрагим смотрел на нее, не моргая. — Но я дрожал. — Значит, ты живой. — Я хотел спрятаться. — Значит, у тебя разумнее сердце, чем у многих пашей. Они тоже хотят спрятаться, просто делают вид, что это стратегия. Атике тихо улыбнулась сквозь слезы. Ибрагим чуть выдохнул, но тревога не ушла. — Братья видели. — И что? Они не стали меньше любить тебя. — Мурад видел. Кесем поняла. Для Ибрагима страх перед войной смешался со страхом перед братом-повелителем. Он боялся не только смерти, но и того, что Мурад увидел его слабым. Боялся, что стал недостойным в глазах тех, кто должен был быть рядом. Кесем погладила его волосы. — Мурад гордится тобой. Ибрагим резко покачал головой. — Он не сказал. — Мурад редко говорит то, что ему самому больно чувствовать. А ты пошел сражаться, несмотря на страх. Мурад конечно будет гордиться таким братом. — Он думает, что я слабый. — Нет. Он думает, что война была жестока к тебе. И злится не на тебя, а на то, что не смог защитить тебя от всего. Ибрагим посмотрел недоверчиво. — Правда? — Правда. — А Касым? — Касым любит тебя и знает, что тебе тяжело, поэтому никогда не осудит. — Почему? Кесем обняла его. Не торжественно, не по-дворцовому, а так, как обнимают испуганного мальчика после страшного сна. Он сначала замер, а потом сам прижался к ней, осторожно, боясь задеть живот. — Потому что тебе было страшно, а ты все равно здесь. Потому что ты не стал хуже от страха, Ибрагим. Ты просто ранен внутри. А раненого не стыдят за кровь. Он молчал. Потом тихо сказал: — Там тоже говорили “ты дома”. А утром опять были тела. Кесем почувствовала, как внутри все сжалось. — Теперь ты дома. — А если снова заберут? — Никто не заберет тебя обратно. Атике тихо сказала: — Валиде не позволит такому случиться. Кесем бросила на нее взгляд. — Не помогай ему спорить со мной. Ибрагим впервые слабо улыбнулся. Но улыбка быстро исчезла. — Ты уйдешь? — Сегодня да. Потом снова приду. — Обещаешь? — Конечно. — Все обещают. Кесем взяла его лицо в ладони. Он смотрел на нее долго. — И сестру не отдашь? — Никому. — Ей нельзя на войну. — И тебе нельзя. Кесем хотела ответить легко, но не смогла. В этот момент у дверей появился Мурад. Он остановился, увидев их всех вместе: Кесем рядом с Ибрагимом на ковре, Атике рядом, рука матери на животе, лицо Ибрагима слишком серьезное и слишком напуганное для человека, который должен был просто радоваться возвращению домой. Мурад понял, хоть и не все, но достаточно. Победа привела его из Багдада с громом и славой, а дома оказалось, что война все равно вошла в покои раньше него. — Ибрагим, — сказал он мягче, чем обычно. Тот сразу напрягся. Кесем и Мурад заметили. И, кажется, это ударило по нему сильнее, чем если бы брат закричал. — Я не пришел за тобой, — сказал Мурад. Ибрагим молчал. — Просто хотел увидеть. — Я здесь, — тихо ответил он. — Вижу. Кесем смотрела на Мурада и не помогала ему. Не подсказывала. Не смягчала. Иногда сыновьям нужно было самим почувствовать, что их власть, их решения и их войны оставляют следы не только на карте, но и в глазах братьев. Поздним вечером Мурад собрал узкий совет без Кесем. Новость дошла до нее быстро, потому что слухи в любом дворце лучше всего находят именно тех, кого пытаются не тревожить. Она уже была в доме великого визиря, когда Хаджи вошел в покои с таким осторожным лицом, что Кесем сразу поняла: сейчас он скажет что-то, что ей не понравится. — Госпожа, повелитель вернул ваши полномочия в довоенные времена, вы можете отдыхать во дворце великого визиря и принимать детей и Эстер-хатун здесь. Кесем медленно повернула голову. — Думаешь стоит им сказать спасибо за то, что совсем не лишили меня дел? Хаджи опустил глаза. — Так сказали. — А Мустафа? Хаджи замолчал. Кесем сразу все поняла. — Он согласился. — Паша не возразил. Она ничего не сказала и от этого Хаджи стало еще тревожнее. Когда Мустафа вошел позже, он сразу почувствовал: буря уже сидит в комнате и ждет не повода даже, а его самого. Кесем сидела у окна. Одна рука лежала на животе, другая на подлокотнике. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Вот именно такое спокойствие всегда было хуже крика. — Ты согласился, — сказала она. Мустафа остановился. — Да. — Тогда мы сразу перейдем к той части, где я спрашиваю, когда именно мой муж и мой сын решили, что меня можно убрать от дел, словно больную старуху, которой пора считать молитвы. Мустафа снял плащ и отдал слуге. — Выйдите. Слуги исчезли почти сразу. Видимо, семейные разговоры Валиде и великого визиря уже обрели в доме собственную страшную славу. Кесем прищурилась. — Боишься свидетелей? — Жалею их. Он подошел ближе. — Мурад прав. Ты держала дворец беременная, пока Мурад был на войне. Держала пожар, Гюльбахар, Баязида, Лалезар, город, гарем, слухи и наши с тобой страхи. Теперь он вернулся. Я рядом. Ты можешь отступить на шаг. — Я не умею отступать. — А как нам это принять, Кесем? Мы на войне, к нам прибегает гонец и передает послание, в котором валиде султан сражается с бурями и удерживает Стамбул от государственного переворота?! А перед тем, как уехать, мы с твоим сыном видели тебя в ужасном самочувствии. Что остается думать мужчине, который тебя любит, Кесем? Кеманкеш впервые так эмоционально возразил ей, а ей нечего было ему ответить. Он прав. Просто раньше он заботился о ней как слуга, который обсудит с ней рабочий вопрос, защитит от врагом с оружием, а дальше только был молча рядом. Сейчас у него есть право спорить с ней и в чем-то даже воспитывать, к чему она до сих пор привыкает. — Кеманкеш, я думала о вас… — И скрыла беременность, дальше сражаясь? Кесем, как я могу защищать тебя, если ты таким поведением не даешь? А теперь я буду защищать и ребенка и тут уже я не спрошу тебя пойдешь ты к бунтующим или нет. — Не переходи эту черту, Мустафа! — Постаралась остановить его султанша, желая сохранить власть. — Какую черту? Назови мне ее? Раньше чувства были запретны и я искал любой способ не дать тебе погибнуть, а сейчас ты моя жена. И я имею все права решать как мне оберегать тебя! — На это Кесем не смогла ничего возразить. Мустафа снял с себя верхнюю одежду, подошел к султанше и поцеловал ее в лоб, хоть и строгости у него вообще не убавилось. — Этот разговор не подлежит обсуждениям. До родов ты останешься во дворце великого визиря, я не посмею рисковать тобой, а повелитель горячо меня поддержит в том, чтобы ты спокойно отдыхала дома. — Мустафа… — Госпожа ласково окликнула мужа, отчего даже под самой жесткой маской строгости он не выдержал и развернулся. — Ты впервые наказываешь меня… — Она подошла к нему ближе. — И за что? За то, что я подумала о твоих чувствах и сыне? Не лишай меня себя, не вычеркивай из союзников. — А ты все об одном, Кесем. — Кеманкеш подошел к ней. — Как ты еще не поняла, что ты больше, чем союзник? Ты моя беременная жена. Я не стану любить тебя меньше, если ты будешь занята ребенком, а не политикой. — После этих слов Кеманкеш пошел переодеваться и готовиться ко сну.