А для меня станцуешь, Кенго?

      Мы плетёмся с Реном по коридорам, и он тащит меня за локоть так, будто я ему по-крупному задолжал. Хватка у него, конечно, не такая, как у Наоми, но пальцы цепкие. Плетусь, стараясь не споткнуться о собственную гордость.              — Ты всегда такой быстрый, или только когда от крыс сбегаешь? — пыхчу у него за спиной.              Он не отвечает. Ускоряется.       Не знаю, кого мне бояться больше – его или Наоми. Она хотя бы предсказуема. Разозлил – получил по лицу. А этот… молчит. Молчаливые всегда хуже. У них в голове такие схемы, что мне с моими кружевными трусиками и не снились.       Рен открывает дверь и выталкивает меня во двор. Щурюсь от света.              — У стен есть уши, — говорит он и толкает меня в спину.              — Я запомню, — ворчу в ответ.              Проходим мимо арены и до меня доносится такое родное:              — КЕНГО!              Моя Наоми летит к нам, как ракета с боекомплектом. Точнее, я сначала слышу топот, а потом она уже здесь – вся в поту, с разбитыми костяшками, но счастливая. Пиджак она так и не надела, майка в пыли. Похожа на дворового бойца после удачной драки за территорию.              — Ты как? — встревоженно спрашивает она.              Криво улыбаюсь:              — Я жив, здоров и даже пристроен.              Она обращает внимание на Рена. Её глаза сужаются.              — Справочник по правилам?! — шипит она, наклоняясь к моему уху. — Ты серьёзно пошёл с ним?              — Он вытащил меня от дипломатов, — шепчу в ответ. — Поговаривают, они крысы.              Обмениваемся с Наоми красноречивыми взглядами. Удерживаем смешок. Две главные крыски стоят сейчас здесь. Нам только дай повод посплетничать.              — Миндальная связь, — шепчу ей.              — Понимаем друг друга с полуслонёнка, — улыбается она. — Но, вообще-то, я слышала от своих, что да, дипломаты та ещё мразь. Но этот… — она кивает в сторону Рена. — Он ведь жизнями питается, Кенго.              — Напомню, что в последнем клубе ты разнесла стену, так что выбора у меня особо и нет.              — Босс меня убьёт, если с тобой что-то случится.              — Та ничего не случится. Я же не пальцем деланный, расслабься. И потом – хорошо ведь, что у нас двоих теперь есть клуб.              — Я твоему сухарику яйца оторву, если он тебя хотя бы пальцем тронет.              — Я всё слышу, — раздаётся сухой голос Рена.              Мы оба поворачиваемся. Он стоит всё так же неподвижно, только бровь чуть приподнята.              — Кенго, не отставай, — говорит он. И добавляет, глядя на Наоми: — Угрозы оставь при себе. Я не трогаю тех, кто сам не лезет.              — Держись, — бросаю Наоми через плечо и плетусь за Реном. — Если что, ты знаешь, где искать мои останки.              — В канализации, — отвечает она с печальной усмешкой. — Удачи, придурок.              Догоняю Рена у входа в другую башню. Эта выглядит ещё мрачнее остальных. Удивительно, что здесь ни одного живого плюща. Камень покрытый чёрными разводами. Может быть копоть, а может быть следы чьей-то магии.              — Восьмая башня, — говорит Рен, открывая дверь. — Считается заброшенной, но магистр моего факультета, Куро, похлопотал перед ректором. Сказал, что мне нужно место для самостоятельных занятий, потому что я подаю надежды и, якобы, без отдельной аудитории мои таланты зачахнут.              — О, звучит прикольно. Ты типа важная шишка?              Рен морщится:              — Такой же, как и остальные. На самом деле магистр Куро хотел, чтобы я перестал занимать общий зал своими экспериментами после того, как у третьекурсника пошла носом кровь, и он три дня видел только запахи.              — Видел запахи? — переспрашиваю, заходя внутрь. — Это как?              Рен пожимает плечами:              — Без понятия. Говорит, ослеп, но при этом стоило ему почуять какой-то запах, как перед глазами сразу вставал определённый цвет. Например, яблоко ему пахло красным.              — А лимон – жёлтым?              — Вроде того.       Аудитория, в которую он меня приводит, оказывается большой, полукруглой, с висячими подсвечниками и амфитеатром скамей, которые поднимаются к потолку. Везде пыль и паутина. Антураж тот ещё. В центре – доска для записей мелом, но на ней уже ничего не разобрать.              — Тут обычно никто не ходит, — говорит Рен, закрывая за нами дверь. — Магистры забыли, студенты боятся. А мне нравится.              — Мне тоже нравится, — говорю, осматриваясь. — Тут есть розетки?              — Зачем тебе?              Молчу.       Прохаживаюсь по аудитории, разглядывая её. Скамьи деревянные, старые. В углу, около окна, стоит самый обычный стул, когда-то обтянутый бархатом, а сейчас почти ободран. Самое то. Подхватываю его, тащу к доске, ставлю в центр луча света, который падает из окна, сбрасываю туфли и сажусь в позу лотоса.       Рен замирает на полпути к учительской парте, с недоумением рассматривая меня. Поправляю штанины, чтоб не давили:              — Поза лотоса успокаиваем ум и способствует ясности мыслей. Лавочки для моей задницы слишком твёрдые. На полу грязно и пыльно, и, кажется, кто-то пролил зелье. Напоминаю – у меня кожа нежная, Рен. Я не валяюсь где попало.              Он в замешательстве приоткрывает рот и пялится на меня, как на недоразумение. Садится на край учительской парты, скрещивает руки на груди:              — Эм… — вздыхает. — Давай начнём сначала. Ты теперь в моём клубе. Формальности не важны, но одно правило я требую соблюдать неукоснительно: ты делаешь то, что я говорю, и не задаёшь лишних вопросов. Цену назову позже.              — Ты уже говорил.              — Тоже повторяю, — он откидывает голову, смотрит в потолок, потом снова на меня. — Расскажи немного о себе, только давай без подробностей. Во-первых, не будем нарушат правила Цитадели, во-вторых, мне, честно говоря, плевать. Мне надо понять, что ты из себя представляешь.              Задумчиво мычу.              — Ну-у-у… Меня зовут Кенго, мне девятнадцать, и я здесь, потому что меня сослала маменька. Я не хочу ни в какие клубы, не хочу в «Котёл» и не хочу вообще здесь находиться.              — Это я понял, — перебивает он. — Что ты умеешь? Чем полезен? Ты не прошёл ни один клуб. Не умеешь ни взламывать, ни выживать, ни драться.              — Я умею договариваться. Меня вон, в дипломаты хотели принять.              Рен со вздохом качает головой. Слезает с парты. Подходит к окну. Смотрит на двор, где происходит очередной мордобой.              — Если ты настолько бесполезен, то тебе придётся держать уши востро.              — Они и так у меня востро, — бормочу, не уточняя, что уши у меня вообще-то артефактные и мы с ними как бы одно целое.              Он возвращается ко мне, останавливается напротив. Смотрит в глаза. Хмыкает. Сглатывает. Делает глубокий вдох, хмурится. Ничего не понимаю.              — Чёйта ты делаешь?.. — спрашиваю с подозрением, вжимаясь в спинку стула.              — Да так… — отвечает он и шумно выдыхает. — Завтра в шесть приходи сюда.              Сморозил и поплёлся к двери. Смотрю на его спину и меня аж распирает:              — А ну-ка стой!              Он замирает. Не оборачивается.              — Повернись, когда с тобой говорят, Справочник.              Рен медленно поворачивается. Бровь приподнята:              — Что ты сказал?              — Справочник, — повторяю, натягивая туфли, и встаю со стула. Пол холодный, я не мазохист. — Я тебя уже так назвал, когда ты мне браслет защёлкивал на линейке. Забыл?              Он снова молчит. Подхожу к нему:              — Ты вытащил меня от дипломатов. Спасибо. Но я не собачка, чтобы бежать за незнакомцем в неизвестность. Давай теперь ты расскажешь, что с тобой случилось. Почему ты от них ушёл? Что они с тобой сделали в «Котле»? И как ты стал любимчиком магистра Куро?              — Любимчиком? — Рен хмурится, складывая руки на груди. Видимо, он любит этот жест.              — Ну да. «Лучший ученик на факультете», «помощник магистра». Звучит как синекура.              — Я не обязан отчитываться перед тобой.              — Не обязан, — соглашаюсь. — Но мы теперь, как ты сказал, в одном клубе, и я имею право знать, с кем связался. Я вот боюсь пауков, теперь ты это знаешь. И знаешь, что меня сослали сюда против воли. Я же о тебе знаю только то, что озвучили на линейке. Даже прозвища приходится придумывать на ходу.              Рен не спешит открывать душу. Презрительно осматривает меня с ног до головы, морщится, облизывает губу и устало вздыхает.              — Ладно, — говорит и возвращается к учительскому столу. Снова опирается на его край. — Дело в том, что дипломаты собирают досье едва ли не на каждого студента. Они знают их слабости, грязные секреты и даже происхождение. Потом они приходят с предложением защиты и помощи в обмен на услугу.              — И что они хотели от тебя?              — Я об этом не распространяюсь.              — Почему?              — Потому что тогда тебе придётся рассказать что-то о себе в ответ. А я не горю желанием вести с тобой милые беседы. Мне так-то к магистру Куро ещё надо забежать.              — Но пару минуток у тебя есть? Расскажи про «Котёл». Что там случилось? Тебя подставили? Как?              — Подкинули фальшивую карту ресурсов, — спокойно отвечает он. — Завели в ловушку. Оставили умирать. Я убил троих, когда меня пришли добивать. Это была самозащита. Совет магистров хотел исключения, но магистр Куро сказал, что я имел право, и потом он забрал меня к себе на факультет.              — И ты стал лучшим?              — Пришлось. Белым воронам бывает непросто.              — Ты белая ворона?              — Давай следующий вопрос, Кенго.              Вздыхаю. Вообще-то, мне интересно.              — Давай про клубы, — предлагаю без особого энтузиазма. — Почему они отдельно от факультетов? Я слышал, раньше было по-другому.              — Было. Двести лет назад клубы создавались при факультетах и считались братствами. Передача знаний происходила от старших к младшим, но потом факультеты Кардо и Венатор не поделили влияние. Их клубы устроили резню прямо в коридорах Цитадели. Студентов полегло – мама не горюй.              — И?              — Ректор тогда отделил клубы от факультетов, чтобы магистры не использовали их как личные армии. Теперь клубы независимые.              — А кто ими руководит?              — Выпускники. Те, кто прошёл «Котёл» и остался в стенах Цитадели. У них нет формальной власти, но их слово – закон. Они выбирают, кто достоин, а кто нет, и они передают клубы по наследству своим лучшим ученикам.              — Как ты?              — Я не выпускник. Мой клуб – это те, кого я считаю полезными.              — Так ты ж один в клубе.              — Я нарциссичен, — он ухмыляется. — И, вообще-то, нас теперь двое.              — Ага, — многозначительно тяну. Так-то я польщён. — А какое название у твоего клуба, нарцисс?              — Названия нет. Формальностей нет. Есть только «Котёл» и цена выживания.              — Которая будет названа позже, — вставляю с издёвкой.              — Которая будет названа, когда я пойму, что ты не сдохнешь в первую же ночь, — парирует он.              Губы растягиваются в довольную улыбочку:              — А ты всё-таки заботливый. Под маской сухаря прячется нежная душа?              — Я прячу трупный яд в зубах, — отвечает он без тени улыбки. — Хочешь проверить?              Я делаю большие глаза. Очень большие. И очень жалкие.              — Ой, — говорю тоненьким голоском, прижимая ладошки к груди. — Ой-ой-ой. Ты что, хочешь со мной поцеловаться?              Рен продолжает смотреть на меня со всей серьёзностью.              — Не надо, — продолжаю, качая головой. — Я на первом свидании не целуюсь. Я мальчик культурный, у меня из распущенного только волосы.              Он по-прежнему молчит. Ни тени смущения, ни раздражения, даже бровь не дёрнулась. Каменный истукан, блять.              — Шутка, — говорю. — Юмор. Слышал о таком?              — Слышал, — отвечает он. — Но сейчас не до шуток. Я расскажу тебе, как устроен «Котёл», если не будешь кривляться.              — Так ты первый начал, — бурчу, плюхаясь обратно на стул.              Ноги оставляю на полу, руки послушно кладу на колени.              — Давай, справочник, выкладывай.              Рен хмыкает, деловито проходит по аудитории, останавливается у доски и проводит пальцем по пыльной поверхности.              — «Котёл» появился через пятьдесят лет после основания Цитадели, — начинает он, растирая испачканные пальцы. — Когда поняли, что теория без практики бесполезна. Изначально он считался выпускным экзаменом, но потом его сделали чем-то вроде вступительных.              Поворачивается ко мне.              — Это испытание на выживание. Трое суток на закрытой территории. Никакой магии – браслеты блокируют всё, включая некоторые артефакты. Только ты, твоя голова и то, что сможешь найти.              — И что можно найти?              — Воду. Еду. Оружие. Союзников. Предателей, — перечисляет он. — Всё, что угодно. Территория меняется каждый год. Магистры создают её заново – леса, болота, руины, подземелья. И заселяют тварями.              — Какими тварями?              Он с прищуром что-то прикидывает в голове и выдавливает из себя скромное:              — Разными.              Нервно сглатываю:              — Ладно, допустим. Дальше.              Он кивает.              — Главное правило «Котла» – никаких правил. Можно убивать. Можно воровать. Можно предавать. Единственное ограничение – нельзя выходить за периметр. Магический купол не пускает. С каждым последующим днём он будет уменьшаться, сводя тебя с врагами в одной точке. Если попытаешься пробить купол – магистры вышвырнут тебя из Цитадели.              — Зато останусь живым…              — Трусишь? — удивлённо спрашивает он.              — За шкурку свою переживаю. Она, знаешь ли, ценная.              — Тогда тебе лучше уйти прямо сейчас. «Котёл» ввели, чтобы отсеивать морально слабых. Тех, кто ломается под давлением, кто не может принимать решения, или кто надеется на других. Цитадели не нужны такие выпускники. Наш мир уже однажды чуть не сгорел из-за высокомерных идиотов с магией. Здесь учат контролю и ответственности.              — И поэтому все бегают по клубам?              — Клубы – это страховка. Одиночек в «Котле» почти не бывает. И те, кто выходят, либо чудовища, либо мертвецы.              — А ты? — спрашиваю. — Ты был чудовищем или мертвецом?              Рен молчит. Шмыгаю носом. Ну и ладно, не очень уж и хотелось узнать.              — С клубами и «Котлом» понятно, — ворчу. — А чего так взбесился, когда я пошёл к дипломатам? Я думал, мясники самые опасные.              — Мясники предсказуемы. Они бьют в лоб. С ними можно договориться, если знаешь язык силы. Взломщики тебе не нужны, если ты не планируешь краж. Выживальщики полезны, но они забиваются в свои подвалы и редко вылезают. Хотя, если локация будет вроде поля, они как суслики. А дипломаты… понимаешь, они очень хорошо умеют убеждать. Они заставят тебя подписать себе приговор, и ты пойдёшь в их смертельные объятия, будучи уверенным, что тебе реально этого хочется.              — Звучит, как приёмчик моей маменьки, — вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык. Блять. Лишнее сморозил.              — Дипломаты знают всё, — безразлично продолжает Рен. — О каждом студенте.              — Откуда?              — У них информаторы по всей Цитадели. В каждом факультете, в каждом клубе. Даже у мясников, как ни странно.              — И что им нужно?              — Власть. Влияние. Контроль. То же, что и всем.              Он кивает на моё запястье, где красуется нищебродский браслет:              — Кстати, о них. Ты знаешь, что их можно обмануть?              — Чего? — я невольно тру запястье. — Как?              — Магический подавитель блокирует сознательные попытки использовать магию. Но он не может заблокировать то, что ты сам не контролируешь. Рефлексы. Инстинкты. То, что живёт в крови.              — А, ну эт я догадывался.              — Отлично. Браслет можно перенастроить, если знать, где давить.              — Научишь?              — Нет, — он недовольно морщится и качает головой. — Если ошибёшься – браслет может высвободить твою силу в неконтролируемом объёме, я не хочу, чтобы ты сгорел у меня на глазах.              — Можешь отвернуться, я не против.              Он фыркает, закатывает глаза и плетётся к дверям.              — Ах, да… — слегка поворачивает голову. — Твои шутки про поцелуи… Потренируйся на ком-нибудь другом. Я не в том настроении, чтобы краснеть от твоих выходок.              И выходит.       Вот чудной. Говорит, что не краснеет, а сам сбегает.       Встаю, отряхиваю штаны. В животе урчит. Надо найти, где тут кормят.       Застёгиваю пиджак, поправляю воротник. Выхожу в коридор.       Тишина. Вау. Правда, очень-очень тихо. Прям невероятно. Мне кажется, я слышу собственную кровь в ушах. Немного пугает.       Неспеша плетусь в полумраке. Рена нигде нет, как сквозь землю провалился. Сворачиваю в первый же проход и начинаю смекать, что восьмая башня – это прямо-таки сплошные лестницы, тупики, заколоченные двери и комнаты, в которых, по всей видимости, никто не тусил уж лет сто. В общем-то, идеальное место для человека, который не хочет, чтобы его нашли. Для меня, например.              Останавливаюсь перед последней дверью в коридоре. Она открывается с неприятным скрипом. Вхожу в небольшую комнату. Окно заколочено досками, но сквозь щели пробивается свет. Пыли – сантиметр. С подсвечника свисает паутина. Надеюсь, с её обитателем не повстречаюсь.       Сканирую взглядом пространство. Оп, розетка. Присматриваюсь. Точно. Розетка. Зуб даю.       Подхожу к ней. Угу. Да, так и есть – розетка. Можно подключить мана-кабель. А если можно подключить мана-кабель, значит…       Хе-хе-хе. Ну здравствуй, моя маленькая студия.