Фаза возврата

Утро. Серый свет сочился сквозь тяжёлые шторы, едва касаясь края кровати. За окнами слышался гул машин и тихий шум дождя со снегом, но здесь, в спальне Панталоне, время текло иначе — вязко, нехотя, словно мёд. Панталоне открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Было слишком тихо. Не было второго дыхания рядом. Не было чужой руки, свесившейся с кровати. Не было тепла за спиной. Он сел рывком — сердце ударило в горло раньше, чем мозг успел осознать пустоту. Рядом, на подушке Дотторе, осталась только вмятина. Простыня остыла. — Нет, — выдохнул Панталоне одними губами. — Нет, нет, нет… Он огляделся. На тумбочке лежала записка — сложенный вдвое листок из лабораторного журнала, с неровным, торопливым почерком Дотторе. Панталоне схватил его дрожащими пальцами, даже не надев очки — строчки плыли перед глазами. «Лоне. Корабль в Порт Ормос отходит в шесть утра. Я не умею прощаться — ты знаешь. Не ищи меня. Не жди. Будет лучше, если ты возненавидишь меня. Так легче. Мне — точно. Д.» Панталоне перечитал это трижды. Четырежды. Пять раз — пока буквы не рассыпались в мокрых пятнах. Он даже не заметил, когда начал плакать. Сначала просто текли слёзы — молча, без всхлипов. Потом его прорвало. Он сжал записку в кулаке, прижал к груди и зарыдал — навзрыд, взахлёб, как ребёнок, которого бросили на морозе. — Почему, — выдохнул он в пустоту комнаты. — Почему ты всегда… всегда так? Вчерашнее тепло ещё жило на его коже — следы пальцев, поцелуев, обещаний, которых не сдержали. Панталоне опустил взгляд на свою руку: на запястье всё ещё виднелись красные полоски — там, где Дотторе держал его ночью. Слишком сильно. Слишком жадно. — Ты сказал «остаюсь», — прошептал Панталоне, и голос его сломался. — Ты сказал… ты врал. Он уткнулся лицом в подушку Дотторе — и вдохнул. Табак, озон, формальдегид. И что-то ещё — то самое, от чего у Панталоне останавливалось сердце. Запах уходящего человека. Он не знал, сколько просидел так — может, минуту, может, час. Камин давно погас, и комнату заполнил холод. Такой же холодный, как пустота внутри. Панталоне обхватил себя руками — его трясло, но не от температуры. — Я просил тебя, — всхлипнул он, обращаясь к стене, к небу, к пустоте. — Я на коленях… мысленно… я всё отдал бы. Просто останься. Хотя бы на завтрак. Хотя бы сказать «прощай». Никто не ответил. Только дождь за окном усилился — словно сам Тейват оплакивал то, что даже не успело стать. Панталоне медленно сполз с кровати, сел на пол, поджав колени к груди. Обнял их. Похолодел. Записка выпала из рук и легла на ковёр — лицом вверх, тупым приговором. «Будет лучше, если ты возненавидишь меня». — Но я не могу, — прошептал Панталоне, и слёзы снова хлынули — уже бессильные, сухие, солёные. — Я не могу тебя ненавидеть, Дотторе. Ты… ты единственный, кого я… Он не договорил. Встал на ватных ногах. Подошёл к окну. Отодвинул штору — и увидел пустую улицу, серое небо и мокрый снег, который тут же таял, не долетая до земли. Корабль в Порт Ормос ушёл. Дотторе ушёл с ним. Панталоне прислонился лбом к холодному стеклу. Закрыл глаза. — Возвращайся, — прошептал он в никуда. — Хотя бы живым. Хотя бы… однажды. Я буду ждать. Ты же знаешь. Всегда знал. Он не плакал больше — просто стоял, прижавшись к стеклу, и смотрел на дождь. Внутри было пусто. Холодно. И так больно, что даже Ирминсуль не смог бы измерить эту боль. В спальне позвонил телефон. Панталоне не обернулся. Это был всего лишь очередной контракт. Очередная сделка. Очередной день без него. — Ты забрал моё сердце, Доктор, — тихо сказал он пустой комнате. — Надеюсь, оно тебе пригодится в Сумеру. Потому что здесь оно больше не нужно. Он разжал пальцы. Записка упала на пол и осталась лежать у кровати — там, где ещё вчера они дышали одним дыханием. Любовь — это не сделка. Но иногда выбор делает кто-то один. И уезжает на корабле в шесть утра. Даже не попрощавшись.