Фаза возврата

Прошёл месяц. Потом два. Потом полгода. Панталоне не уволился. Не сбежал. Не сломался — по крайней мере, так казалось со стороны. Он по-прежнему подписывал контракты, встречался с партнёрами, носил идеально выглаженные костюмы и улыбался той самой ледяной улыбкой, от которой у должников подкашивались колени. Никто не знал, что по ночам он сидит на полу спальни, прижав к лицу подушку, которая давно потеряла запах Дотторе, но которую он так и не выбросил. Никто не знал, что он перестал есть. Что кофе заменил всё — завтрак, обед, ужин. Что очки он носил теперь просто по привычке, потому что смотреть на мир без них было слишком… реально. Никто не знал, что каждое утро Панталоне просыпался и первые три секунды верил — Дотторе рядом. А потом открывал глаза и снова учился дышать в пустоте. Он пробовал отвлечься. Он заводил короткие связи — с красивыми мужчинами и женщинами, которые пахли духами, а не озоном и формальдегидом. Они шептали ему на ухо сладкие слова, касались его кожи, смотрели с вожделением. Но Панталоне чувствовал только отвращение. Их губы были слишком мягкими. Их пальцы — слишком тёплыми. Их дыхание — слишком живым. Он искал Дотторе в каждом лице, в каждом жесте, в каждом смехе. И не находил. — Ты кого-то потерял? — спросила его однажды женщина, которая провела с ним ночь и утром нашла его сидящим на краю кровати с пустым взглядом. — Я никогда никого не терял, — ответил Панталоне. — Он просто уехал. И не сказал даже «прощай». Она не поняла. Никто не понимал. Он пробовал работать до изнеможения. Закрывал сделки, от которых отказались бы даже самые жадные ростовщики. Копил деньги, которые были ему не нужны. Строил империю, в которой ему не с кем было её разделить. Он пробовал алкоголь. Дорогое вино, которое Дотторе ненавидел («от него у меня болит голова»), Панталоне пил теперь один. Целыми бутылками. До чёрноты перед глазами. До тех пор, пока в винных парах ему не начинало казаться, что он слышит чужой голос. Но это были только галлюцинации. Пустые, жестокие фантомы. — Ты обещал, — шептал он в темноту. — Ты сказал «остаюсь». Ты солгал. Никто не отвечал. Год спустя. Панталоне сидел в своём кабинете — не в спальне, не у камина, а именно там, где решались судьбы людей. За окном снова шёл снег. Снова был серый, бесконечный вечер. Снова — тишина. Он смотрел на лист бумаги, который держал в руках. Прошение об отставке. Из Фатуи. Навсегда. Пальцы дрожали. Он писал это заявление уже семь раз за последние три месяца — и каждый раз рвал его в клочья. Но сегодня… сегодня что-то щёлкнуло. «Не могу больше», — написал он в последней строчке. И не уточнил — что именно. Работу? Жизнь? Ожидание? Он поднял глаза на зеркало в углу кабинета и увидел там чужого человека. Под глазами — тени. Губы — в трещинах. Взгляд — мёртвый. Панталоне не узнавал себя. Тот надменный банкир, который заставлял трепетать весь Тейват, исчез. Осталась только оболочка. Тонкая, пустая, готовая треснуть при первом же сквозняке. — Что ты со мной сделал, Дотторе? — спросил он своё отражение. — Где обещанное сердце? Остановилось? Он вспомнил ту ночь. Их последнюю ночь. Как Дотторе обещал. Как целовал его кончики пальцев. Как сказал: «Впервые в жизни — нет». А наутро уехал. Панталоне почувствовал, как что-то тяжёлое поднимается из груди — не слезы даже, а какая-то чёрная, липкая волна. Она заливала лёгкие. Мешала дышать. Шептала: «А зачем? Зачем дышать? Он не вернётся. Он никогда не вернётся. Ты же знаешь. Ты всегда знал». Он достал из стола маленький конверт. Там лежала та самая записка — смятая, замусоленная, с разводами от высохших слёз. «Будет лучше, если ты возненавидишь меня». — Я не могу тебя ненавидеть, — прошептал Панталоне, и голос его сорвался. — Я пытался. Я спал с другими. Я пил. Я работал как проклятый. Я даже… — он запнулся, и пальцы его сжали подлокотник кресла. — Я даже думал… что если меня не станет, то и боль уйдёт. Он не договорил. Но мысль уже прозвучала. Чётко. Страшно. Суицид. Не как решение — как вопрос. Как чужой голос в голове: «А что тебя держит? Контракты? Деньги? Империя? Он ушёл. Все уходят. Останься один — или не оставайся вовсе». Панталоне медленно, как во сне, подписал увольнительную. Поставил дату. Сложил лист пополам. — Завтра отдам Пьерро, — сказал он пустоте. — И всё. Соберу вещи. Уеду. Куда-нибудь, где нет снега. Где не пахнет дождём. Где не слышно корабельных гудков… Он встал. Комната поплыла перед глазами — чёрные пятна заплясали по краям зрения. Панталоне схватился за край стола, сжимая его так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. «Ничего, — подумал он. — Просто встал слишком резко. Просто не ел сегодня. Просто…» Он сделал шаг к шкафу. Второй. Ноги стали ватными, непослушными. Перед глазами всё плыло — серые стены, серый снег за окном, серая жизнь. Панталоне протянул руку к дверце шкафа, чтобы открыть её и достать ту самую коробку. Ту самую маску. И не достал. Рука упала. Ноги подкосились. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног — медленно, будно, неотвратимо. И — провалился. Падение было тихим. Он не ударился головой — просто сполз по дверце шкафа вниз, оставляя на дереве следы от дрожащих пальцев. Очки слетели, упали на ковёр, звякнули стёклами. Лист с заявлением взлетел в воздух и мягко опустился на его грудь — там, где сердце билось слишком быстро, слишком слабо, слишком… неправильно. Панталоне лежал на боку, поджав колени к груди, и выглядел так, будто спал. Только дышал он слишком тихо. И лицо его было слишком бледным. И губы — синими. Он не слышал, как через час в кабинет вошёл слуга, чтобы забрать пустые чашки. Не слышал его крика — того самого, от которого сбежалась вся прислуга. Не чувствовал, как его поднимали, как бежали по коридору, как вызвали скорую. Он был уже далеко. Госпиталь Снежной. Белые стены, белые простыни, белый свет. Панталоне подключили к аппаратам, поставили диагноз: глубокая кома на фоне истощения. Сердечная недостаточность, обезвоживание, атрофия мышц, психогенное угнетение сознания. Врачи разводили руками. Предвестники, примчавшиеся в ту же ночь, молчали. Синьора плакала в коридоре. Капитано стоял у стены, сжимая кулаки. Пульчинелла шептал что-то, похожее на молитву. — Он не просыпается, — сказал лечащий врач. — Мы делаем всё возможное. Но… кома глубокая. Когда он выйдет — неизвестно. Выйдет ли — тоже неизвестно. Синьора поджала губы. Арлекино отвернулась к окну. Скармучча сжал зубы так, что хрустнула челюсть. А Панталоне — не слышал. Не видел. Не знал. Он был в другом месте. Панталоне открыл глаза — и оказался в лаборатории. Той самой. Где пахло озоном и формальдегидом. Где пищали приборы и мерцали колбы с зелёной жидкостью. Где он впервые подошёл к Дотторе сзади и положил подбородок ему на плечо. — Это сон, — сказал он вслух. Голос звучал глухо, будто из-под воды. — Я в коме. Я знаю. — Ты в коме, — согласился кто-то. Панталоне обернулся. В углу комнаты стоял Дотторе. Настоящий? Нет. Слишком размытый, слишком светящийся — будто нарисованный акварелью по мокрому. Но его голос — его голос был настоящим. — Я — твоя память, — сказала фигура. — Я — то, что ты помнишь. То, что ты любишь. То, что ты потерял. Я здесь, потому что ты не хочешь уходить. Ты хочешь остаться. Со мной. С ним. С нами. — Зачем? — спросил Панталоне. — В реальности его нет. Он уехал. Он бросил меня. Здесь — он есть. Может, стоит остаться здесь? Навсегда? — Ты не останешься, — покачала головой фигура. — Ты слишком сильный, чтобы сдаться. Ты слишком любишь жизнь — даже ту, в которой больно. Ты вернёшься. Но сначала — вспомни. — Что? — Нам было хорошо. Вспомни. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Нам было хорошо, Лоне. Не забывай этого. Даже когда больно — не забывай. И Панталоне вспомнил. **** Лаборатория. Первое прикосновение. Панталоне подходит сзади, кладёт подбородок на чужое плечо. Дотторе замирает — всего на секунду, но Панталоне чувствует, как напряглись его плечи, как сбилось дыхание. — Скучал, — говорит он. — Без тебя… тоска смертная. Дотторе молчит. А потом медленно — будто преодолевая себя — накрывает его руки своими. Не отталкивает. Не убирает. Просто — держит. Панталоне закрывает глаза и чувствует тепло. Первое тепло после долгой зимы. Их первая ночь. Они лежат на смятых простынях. Дотторе сверху, тяжёлый, как целый мир. Панталоне вжимается в матрас, царапает чужую спину, задыхается от того, как глубоко внутри него чужое тело. — Ты дрожишь, — шепчет Дотторе. — От тебя. Только от тебя. — Я согрею. И согревает. Медленно, нежно, как будто Панталоне — хрупкий, единственный, последний. Панталоне плачет — от счастья, от того, что это происходит, от того, что Дотторе смотрит на него так, будто он — чудо. — Не плачь, — просит Дотторе, вытирая слёзы губами. — Твои слёзы — солёные. А ты — сладкий. — Я не сладкий, — всхлипывает Панталоне. — Для меня — сладкий. Самый сладкий. Утро. Дотторе спит. Он лежит на животе, раскинувшись звездой, занимая три четверти кровати. Одна рука свесилась вниз, вторая — на груди. Во сне он выглядит почти мирным — без своей вечной полуусмешки, без колючего взгляда. Панталоне смотрит на него. Долго. Так долго, что начинает болеть в груди. Осторожно, боясь разбудить, проводит пальцами по его спине — по позвонкам, по шрамам, по выступающим лопаткам. — Я люблю тебя, — шепчет он в тишину. — Даже не знаю, за что. Но люблю. Дотторе не просыпается. Но его рука находит руку Панталоне — во сне, инстинктивно, на тепло. Ссора. Их первая настоящая ссора. Панталоне кричит, что Дотторе его не слышит, не видит, не понимает. Что он — просто эксперимент. Проект. Способ убить время между опытами. Дотторе молчит. Стоит, прислонившись к стене, и молчит. Так долго, что Панталоне выдыхается, замолкает сам, садится на пол и закрывает лицо руками. — Я не умею, — вдруг говорит Дотторе. — Я не умею говорить. Не умею объяснять. Я умею только резать и клеить. Но я — не с тобой. С тобой я не знаю, что делать с руками. Не знаю, что говорить. Я просто… я просто хочу быть рядом. Даже если молча. Это можно? Панталоне поднимает голову. Смотрит на него — растерянного, неуклюжего, чужого в своей честности. — Можно, — говорит он. — Просто… не молчи слишком долго. Я боюсь тишины. — Я запомню, — кивает Дотторе. **** Возвращение в пустоту. Образы растаяли. Лаборатория исчезла, сменившись серой пустотой. Тень Дотторе стояла напротив и смотрела на него — печально, но мягко. — Ты вспомнил, — сказала она. — Вспомнил, — кивнул Панталоне. — Нам было хорошо. — Очень хорошо. — Я хочу вернуться. В реальность. Даже если его там нет. — Вернёшься. Не сразу. Но вернёшься. А он — он вернётся позже. Он всегда возвращается. Ты же знаешь. Панталоне хотел спросить — откуда тень это знает. Но не успел. Серая пустота стала светлеть. Звуки — далёкие, неразборчивые — начали пробиваться сквозь вату. Голос. Чей-то голос. Не тени. Настоящий. — …давление падает… пульс нитевидный… готовьте адреналин… Панталоне почувствовал, как его тело — далёкое, почти чужое — дёрнулось от укола. И — провалился ещё глубже. В сон без снов. В ожидание. Три недели спустя. Панталоне лежал неподвижно. Мониторы пищали ровно, безнадёжно. Врачи меняли капельницы, медсёстры протирали его кожу влажными салфетками, Предвестники приходили и уходили — каждый день, каждый час. Никто не знал, что внутри черепа Панталоне, в его потухающем сознании, продолжали гореть маленькие огоньки — образы, воспоминания, тени. Лаборатория. Поцелуи. И голос — тот самый, которого он ждал и боялся. «Возвращайся, — говорил голос. — Не сейчас. Но возвращайся. Я жду. Я всегда буду ждать». Панталоне не мог ответить. Но его сердце — то самое, которое почти остановилось — билось чуть быстрее, когда эти слова звучали в темноте. Он был в коме. Он был далеко. Но он был жив. И где-то там, за тысячу километров, в Сумере, среди джунглей и древних руин, человек в белом халате вдруг поднял голову от пробирки и посмотрел в сторону Снежной. — Лоне, — прошептал Дотторе, не зная, что происходит с его любимым. —Я вернусь.