Фаза возврата

Панталоне открыл глаза и понял, что он — не в палате. Он стоял в огромном зале. Золотом — не в переносном смысле, а буквальным, настоящим золотом — были выложены пол, стены, колонны, уходящие в бесконечную высь. Золото сверкало, переливалось, отражало свет, который исходил ниоткуда и отоовсюду одновременно. В воздухе пахло ладаном и чем-то древним — временем, которое помнит всё. И тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался музыкой. В центре зала возвышался трон. Огромный, вырезанный из цельного куска белого мрамора с золотыми прожилками. На троне — никого. Но Панталоне чувствовал — за ним наблюдают. Тысячи глаз. Нет, миллионы. Вся вечность смотрела на него сквозь стены этого дворца. — Панталоне, — раздался голос. Не с трона — отовсюду. Из золотых стен, из сверкающего пола, из воздуха. Глубокий, ровный, древний. В нём не было угрозы. Не было доброты. Только истина. — Девятый Предвестник Фатуи. Ты умер. Твоя душа предстала перед судом божественного порядка. Знаешь ли ты, зачем ты здесь? — Чтобы меня судили, — ответил Панталоне. Голос его не дрожал. Даже перед лицом вечности, в этом золотом дворце, перед невидимыми судьями он не дрожал. — За то, что я умер не вовремя. За то, что не дождался. За то, что сдался. — Верно, — сказал голос. — Ты убил себя. Медленно, год за годом, день за днём. Перестал есть. Перестал спать. Перестал жить. Твоё сердце остановилось от истощения, было разбито одиночеством. Это — грех перед жизнью, которую мы тебе даровали. Твоя душа будет развеяна в вечности. Ты станешь частью всего — но без памяти, без сознания, без любви. — Нет! — крикнул Панталоне. В тот же миг рядом с ним появилась вторая фигура. Материализовалась из золотого воздуха — сначала контуры, потом плоть, потом свет. Высокий, худой, в белой рубашке, без маски, без халата. Дотторе. Бледный, растерянный, но — здесь. С ним. — Дотторе, — прошептал Панталоне, чувствуя, как что-то разрывается в груди. Облегчение. Боль. Любовь. — Лоне, — ответил Дотторе. — Ты тоже умер. — Ты убил себя, идиот. — Я пытался спасти тебя. — Второй Предвестник, — обратился голос к Дотторе. — Твоя душа попала сюда из-за эксперимента. Ты пытался обмануть смерть, разорвать связь между душой и телом искусственным путём. Ты нарушил божественный замысел. Твоя душа будет развеяна в вечности. Без памяти. Без сознания. Без любви. — Я знаю, — тихо сказал Дотторе. — Я готов. — А я нет! — Панталоне шагнул вперёд, заслоняя Дотторе собой. Встал между ним и невидимым троном, между ним и вечностью, между ним и забвением. — Я не готов! Вы не можете его развеять! Вы не имеете права! — Мы имеем все права, — ответил голос. Голос был спокоен. Абсолютно спокоен. Потому что вечность не знает сомнений. — Мы — божественный порядок. Мы создали этот мир. Мы создали жизнь и смерть. Мы создали законы, которые вы нарушили. Он — искусственно разорвал связь души и тела. Ты — угасил свою жизнь медленным самоубийством. Оба — вне закона. — А любовь? — спросил Панталоне. И голос его сорвался. В золотом дворце, под взглядами невидимых судей, перед лицом вечности он позволил себе слабость. Слёзы текли по его щекам — слёзы души, которая не хотела исчезать. — Любовь — это тоже ваш закон? Или вы забыли про неё? Тишина. Золотые стены пульсировали светом, будто дышали. — Вы создали мир, где два человека могут встретиться, полюбить, потерять друг друга, умереть от боли, — продолжал Панталоне, и каждое слово давалось ему с трудом. — Вы дали нам сердца, которые бьются быстрее при виде любимого. Вы дали нам губы, которые помнят чужие поцелуи. Вы дали нам память, которая не стирает воспоминания даже после смерти. А теперь хотите развеять наши души за то, что мы посмели воспользоваться вашими дарами? За то, что не захотели жить друг без друга? Голос молчал долго. Так долго, что Панталоне показалось — вечность прошла. А потом: — Твоя дерзость, Панталоне, наказуема. Но твоя любовь… твоя любовь необычна. Она прошла сквозь разлуку, сквозь боль, сквозь смерть. Такое случается редко. Очень редко. Может быть, раз в тысячу лет. — Тогда дайте нам шанс, — сказал Панталоне. И он упал на колени. Прямо на золотой пол. Золото было холодным — обжигающе холодным — но он не чувствовал. Он стоял на коленях перед троном, за которым не было никого — но за которым была вся вечность. И смотрел вверх. Туда, откуда исходил голос. Он, который никогда не кланялся никому. Ни императорам, ни архонтам, ни богам. Он, чья гордость была выше гор Снежной. Он, кто презирал веру и считал её опиумом для слабых. Он стоял на коленях в золотом дворце божественного порядка и молил о пощаде. — Я знаю, — сказал он, и голос его дрожал, срывался, ломался. — Я знаю, я не верил в вас. Я называл веру слабостью. Я думал, что вы — выдумка для тех, кому нужна надежда. Я смеялся над молитвами. Я презирал храмы. Я считал себя выше всего этого. Слёзы капали на золотой пол. Капля за каплей, растворяясь в сиянии. — Но сейчас… сейчас я прошу. Я умоляю вас. Дайте нам вернуться. Дайте нам прожить ту жизнь, которую вы отмерили. Не забирайте нас сейчас. Мы не закончили. Мы не сказали главного. Мы не успели. Дотторе смотрел на него. Стоял рядом — не на коленях, но сломленный не меньше. Смотрел на Панталоне — на его дрожащие плечи, на его мокрое лицо, на его гордость, разбитую о золотой пол. И делал то, что не умел при жизни. Чувствовал. Так сильно, что это разрывало его мёртвое сердце. — Пожалуйста, — Панталоне поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, мокрые — смотрели в пустоту трона, но он знал — его видят. Его слышат. — Я сделаю всё, что вы скажете. Я буду жить так, как вы велите. Только дайте нам шанс. Один шанс. Он не заслужил смерти. Он искал способ спасти меня. Это я во всём виноват. Я не удержал его. Я отпустил. Я не сказал «останься» так, чтобы он услышал. Я… Голос сорвался. Он закрыл лицо руками и зарыдал — навзрыд, взахлёб, как человек, потерявший всё. В золотом дворце, перед судом божественного порядка, он рыдал так, что стены задрожали. — Если вы хотите развеять чью-то душу — развейте мою, — выдохнул он. — Только его — верните. Он нужен там. Ему ещё жить. Ещё любить. Ещё… он не закончил. А я — я закончил. Я готов исчезнуть. Только дайте ему ещё один шанс. Дотторе не выдержал. Он упал на колени рядом — не перед богами, нет, перед Панталоне. Схватил его за плечи, притянул к себе, прижал так, будто хотел вплавить в свою грудь. — Нет, — сказал он. Голос его был хриплым, сломанным, чужим. — Нет, Лоне. Не смей. Не смей жертвовать собой. Не смей. Я не для того умер, чтобы ты снова меня спасал. Я не позволю. — А я не позволю тебя развеять, — всхлипнул Панталоне в его плечо. — Лучше я исчезну. Я уже был никем без тебя. Стану никем навсегда. Какая разница? — Большая, — сказал Дотторе. — Ты — моя душа. Если ты исчезнешь — я тоже исчезну. Даже если меня не развеют. Потому что без тебя я — пустота. Они стояли на коленях, обнявшись, на золотом полу, под взглядами вечности. Две души, которые отказались существовать друг без друга. И в этом было что-то такое… правильное. Такое, что даже божественный порядок не мог отрицать. Тишина. Долгая, тягучая, бесконечная. А потом голос заговорил снова. Только теперь — мягче. Тише. — Встаньте, — сказал он. Панталоне поднял голову. Не отпуская руки Дотторе, он поднялся с колен. Ноги дрожали — не от страха, от надежды, которая разливалась в груди, как жидкое золото. — Никто из вас не будет развеян, — сказал голос. — Мы даём вам шанс. Один. Если вы снова умрёте раньше времени — вы исчезнете навсегда. Если проживёте жизнь, которая вам отмерена — вы встретитесь после смерти здесь, в этом дворце. И останетесь вместе. Навсегда. — Согласны, — сказали они хором. Без колебаний. Без сомнений. — Тогда возвращайтесь. И помните: любовь не спасает от смерти. Но она делает смерть не такой страшной. Золотой дворец засиял ослепительным светом. Панталоне почувствовал, как его душа — нет, не душа, что-то большее — разрывается на части, летит куда-то вниз, в темноту, в боль, в жизнь. Он успел только сжать руку Дотторе — и потерял сознание. **** Панталоне открыл глаза. Потолок был белым. Не золотым. Не бесконечным. Обычным, больничным, с треснувшей плиткой в углу. Рядом пищал монитор — ровно, спокойно, живительно. В носу торчала трубка капельницы. Руки были тонкими, бледными, с синими венами. Тело не слушалось — тяжёлое, чужое, ватное. Он был жив. Он вернулся. — Ваше превосходительство? — голос медсестры — испуганный, радостный, дрожащий. — Вы… вы проснулись? Вы меня слышите? Панталоне повернул голову — с трудом, будто голова была налита свинцом. Посмотрел на женщину. Хотел сказать что-то — но губы не слушались. Только прошептал: — Дотторе… жив? Медсестра заплакала. Не от жалости — от облегчения. — Жив, ваше превосходительство. Мы получили сообщение из Сумеру час назад. Его нашли в лаборатории. Сердце запустилось само. Он без сознания, но — жив. Панталоне закрыл глаза. Слёзы потекли по его щекам — слёзы благодарности. Богам. Порядку. Судьбе. Всем, кто дал им второй шанс. — Спасибо, — прошептал он. Никто не понял, кому он благодарит. Но это не имело значения.