Не молчи.

Джиа отстранилась. Не разорвала отношения — это было невозможно, у них были общие родители, общие друзья, общая половина жизни, — но отступила на шаг. Перестала отвечать сразу. На сообщения отвечала через несколько часов, коротко. На предложение зайти отвечала, что занята. Дважды. На третий раз Сынмин пришёл без приглашения. Она услышала пиканье кода. Это разозлило её сильнее, чем должно было: он даже не позвонил, просто открыл. Будто у него тут постоянная прописка. Будто можно вот так — взять и зайти. Она вышла в коридор. Он уже стоял в прихожей, в куртке, не сняв обувь. — Что случилось? — спросил он, как только увидел её. — И не говори, что ничего. Я тебя слишком давно знаю. — Ничего. — Джиа. Они смотрели друг на друга. Он сделал шаг вглубь квартиры, сбросив наконец обувь. Она не отступила, но и не пригласила его сесть. — Ты избегаешь меня уже неделю. — Я не избегаю. Я занята. — Ты занята так, как никогда раньше не была занята. Это что-то значит. Скажи мне что. Она молчала. Если бы она сейчас открыла рот, она бы сказала всё. Всё, чего избегала с тех пор, как поняла, как это называется. И не было ни одного варианта, при котором это закончилось бы чем-то, кроме катастрофы. — Я что-то сделал? — спросил он. Голос дрогнул. — Ты ничего не сделал, — сказала она быстро. — Перестань. — Тогда что? — Сынмин. У тебя есть Нари. У тебя есть серьёзная и важная жизнь, в которой я уже не должна занимать столько места. Понимаешь? Он смотрел на неё, и его лицо менялось — сначала недоумение, потом что-то похожее на боль, потом — гнев. — Не говори со мной так, — сказал он тихо. — Не говори со мной как с книгой по психологии. Не пытайся убрать меня из своей жизни. — Я не убираю. — Убираешь. — Он сделал ещё шаг. — Ты даже на код смотришь так, как будто хочешь, чтобы я его забыл. Будто я уже не должен заходить. Скажи прямо. Скажи: «Сынмин, перестань». — Я не… — Скажи. — Сынмин, я устала. — Голос у неё впервые сорвался. — Это вот всё, что у нас есть, — оно меня… оно меня съедает иногда. Я не могу так больше. Я не могу. Она поняла, что сказала, только когда уже сказала. Слова повисли в воздухе. Сынмин стоял очень тихо. — Что? — переспросил он. — Ничего. — Нет. Что ты сказала. «Съедает». Что съедает, Джиа? — Я не имела в виду… — Что съедает? Она набрала воздуха. Выдохнула. Сжала кулаки в карманах брюк. — Иди домой, Мин. Пожалуйста. Он стоял ещё несколько секунд. Смотрел ей в лицо. А потом просто кивнул — медленно, тяжело, — повернулся, обулся и ушёл. Дверь захлопнулась тише, чем стоило: он специально её придержал. От этой осторожности стало ещё хуже. Нари видела. Она видела с самого начала, если уж быть честной с собой. Видела с того первого ужина в Самчондоне, когда Сынмин называл имя «Джиа» так, как другие люди называют дом. Не «моя подруга» — а «Джиа», как будто этого слова было достаточно для целой биографии. Видела, когда он, рассказывая ей про свой день, обязательно где-нибудь вставлял «а Джиа сказала», «а Джиа подумала», «надо у Джиа спросить». Сначала Нари думала, что это просто привычка детства. Привычка укореняется глубоко. Потом, когда они начали жить вместе, она увидела другое. Как Сынмин менялся, когда возвращался от Джиа. Как у него спадало напряжение с плеч. Как он становился — не более счастливым, нет, он и с Нари был счастлив, — а более… целым. Как будто там оставалась какая-то его часть, которую он забирал, заходя в квартиру Джиа, и которую опять отдавал, выходя. Нари полтора месяца думала, что ей кажется. Что она просто ревнует, как ревнуют все. Что это пройдёт. Но не прошло. Финальной каплей стало то, что Сынмин три дня просидел у Джиа, когда та заболела. Нари вернулась из командировки, и Сынмин встретил её в аэропорту с цветами. Они приехали домой, поужинали, легли спать. Он обнял её, как обычно. А потом, среди ночи, она проснулась и услышала, что он не спит, лежит, смотрит в потолок. — О чём думаешь? — тихо спросила она. — Ни о чём, — сказал он. — Что-то не спится. Через несколько дней, когда Сынмин был на работе, Нари вышла из их квартиры и поехала к Джиа. Она не предупредила. Поднялась на четвёртый этаж — лифт долго ехал, и за это время Нари успела дважды передумать и один раз снова решиться. Постояла у двери. Позвонила. Джиа открыла. Увидев Нари, она побледнела так, что Нари испугалась. — Я могу зайти? Нам надо поговорить. Джиа отступила в сторону. Нари вошла, села за кухонный стол. Джиа села напротив, очень прямо, как ученица перед учительницей. — Сначала я скажу самое главное, чтобы тебе сразу стало легче, — начала Нари мягко. — Я знаю, что у вас с ним ничего нет. Я знаю, что не было и нет. Я даже знаю, что ты ему ничего не говорила. Я бы это услышала, если бы говорила. Он бы изменился. Ты, наверное, молчишь уже очень давно. — Что ты говоришь такое… — Джиа запнулась. — Я не дура, — сказала Нари просто. —Я вижу, как он смотрит на тебя. И, главное, я вижу, как он не смотрит на меня. Не как на тебя. Джиа молчала. У неё не было слов. Все слова за эту неделю кончились. — Я хочу тебе кое-что сказать, — продолжала Нари. — Это будет тяжело услышать, но это правда. Я не хочу быть человеком, рядом с которым кто-то проживает не свою жизнь. Это унизительно для всех троих. Для меня, для тебя и для него. И я не собираюсь дальше делать вид, что не вижу того, что вижу. — Нари… — Подожди. — Она подняла руку. — Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я не отдаю тебе его, как будто он вещь. Это не моё право — отдавать или не отдавать. Я просто… отхожу. Потому что любить человека, который любит кого-то другого, — это самое глупое, что я могу с собой сделать. Я заслуживаю большего. И ты, между прочим, тоже. Джиа закрыла лицо руками. Нари сидела напротив, спокойно. — Я с ним поговорю сама, — сказала она. — Тебя в это не втягиваю. Но я подумала: если я уйду молча, ты можешь так никогда и не узнать, в чём было дело. И будешь продолжать молчать. А этого я не хочу. Я не такая благородная, чтобы исчезнуть бесследно. Я хочу, чтобы ты, по крайней мере, попробовала. — Я не могу, — глухо сказала Джиа в ладони. — Можешь. Ты не представляешь, как он на тебя смотрит, Джиа. Это самое обидное во всей истории. Я бы что угодно отдала, чтобы кто-то смотрел на меня так — и сам этого не понимал. Не дай ему так и не понять. Она встала, поправила сумку. У двери обернулась. — И ещё. Не торопись, ладно? Дай ему понять самому. И вышла.