Не молчи.

После того, как Нари ушла, Джиа просидела на кухне до темноты. Стыд, страх, надежда, отчаяние, и поверх всего — невыносимое чувство, что её увидели. Она думала о Сынмине. О том, как он провёл три дня у её кровати. О том, как поймал её взгляд на свадьбе. О том, как стоял в её прихожей неделю назад, спрашивая, что съедает её, — и она его прогнала. О том, как в детстве он держал её руку, когда они вылезали через техническое окно на крышу, потому что боялся, что она упадёт. Она думала о Нари. О том, какой это, в сущности, был жест. Прийти. Сказать. Уйти. Не закатывая сцен. Не превращая её в виноватую. Просто очистить пространство и сказать: ну, теперь твоя очередь. Это было невыносимо благородно. Джиа казалось, что она этого благородства не заслужила. Она думала о себе. О том, что слишком долго просидела на этом стуле, у этого окна, на этой кухне. Что она выбрала молчание из страха — и продолжала бы выбирать его всю жизнь, если бы кто-то посторонний не пришёл и не сказал ей вслух: «Хватит». Поздно вечером она позвонила Сынмину. Он взял трубку сразу, как будто ждал. — Джиа? — Привет. Пауза. — Привет, — сказал он. Голос у него был осторожный. — Я тебе нагрубила. Тогда. Извини. — Это ерунда. Не в этом дело. — Я знаю, что не в этом. Молчание. — Можно… — она вдохнула. — Можно ты завтра придёшь? Мне нужно тебе что-то сказать. — Хорошо. — И, Мин. — Что? — Ты с Нари дома? Длинная пауза. — Нет, — сказал он наконец. — Мы сегодня расстались. Я хотел тебе сказать, но… я не знал как. Ты сама позвонила. Джиа закрыла глаза. Она знала — Нари сдержала слово быстрее, чем Джиа ожидала. — Ты как? — Странно. — Он коротко выдохнул. — Не как человек, у которого разбито сердце. Скорее как человек, который очень долго что-то не видел и наконец увидел. Не знаю, как объяснить. — Завтра объяснишь. — Завтра, — повторил он. — Я приду. Во сколько? — Когда сможешь. Они оба молчали ещё несколько секунд. Никто не клал трубку. Это было похоже на то, как двое стоят на краю — нет, на двух краях моста, по которому ещё никто не прошёл. — Спокойной ночи, Джиа. — Спокойной ночи. Она положила телефон. Долго смотрела в темноту. А потом всё-таки заплакала — наконец, тихо, без надрыва, просто потому, что внутри стало место для слёз, и они вышли. И впервые за очень долгое время после того, как они вышли, осталась пустота, в которой можно было дышать. Он пришёл утром. Джиа за это время не сомкнула глаз ни на минуту — лежала, смотрела в потолок, перебирала в голове все возможные варианты того, что скажет. Все они звучали одинаково плохо. Все они звучали как признание, которое нельзя забрать обратно. Когда она услышала звонок, она долго не могла встать с кровати. Открыла. Сынмин стоял на пороге. Лицо у него было невыспавшееся, серьёзное. И при этом — спокойное. Как у человека, который пришёл сюда с какой-то своей готовой мыслью. — Заходи, — сказала она. Он зашёл. Не пошёл к дивану. Остановился в коридоре. Посмотрел на неё. — Джиа. — Подожди. Я… я сначала скажу, ладно? Иначе я не скажу никогда. Он молча кивнул. Она сделала глубокий вдох. Сердце колотилось в горле. — Я тебя люблю, — сказала она. Так просто и без подводки. — Не как друга. Не как Мина из третьего класса. По-настоящему. Я очень давно, я не помню, когда это началось, оно просто было всегда. И я молчала, потому что мне казалось, что молчать — это самое безопасное, что я могу сделать. Чтобы не потерять тебя. Чтобы всё осталось как было. А теперь я уже не уверена, что это самое безопасное. Я даже не уверена, что это правда любовь — может, это просто привычка, может, я придумала, я не знаю. Но я знаю, что это есть. И ты теперь знаешь. Она замолчала. Сынмин стоял очень тихо. Так долго, что Джиа уже начала думать, не сказал ли ей кто-то «всё, конец», но просто она не услышала. — Я знаю, — сказал он наконец. Тихо. Она моргнула. — Что? — Не знаю с какого момента. Понял с того, как ты тогда меня прогнала. Когда сказала «съедает». Я ехал домой и понял. И не мог поверить. И потом всю ночь не спал, думал. И не сказал никому, потому что мне сначала надо было понять про себя. А с Нари мы расстались, потому что я честно ей сказал, что не знаю, чего хочу. А она сказала, что знает. Сказала: «Ты хочешь Джиа. Ты просто очень долго думал, что хочешь меня». И я… я не смог это опровергнуть. Джиа стояла, не двигаясь. — Ты пришёл сказать мне это, — медленно проговорила она. — А я тебя опередила. — Ты меня опередила. Она шагнула к нему. Близко, как стояли тысячу раз до этого, и одновременно — впервые в жизни. — Скажи это, — попросила она. — Я очень долго ждала. Скажи это. Он поднял руку. Заправил ей прядь за ухо. Этот жест он делал сто раз, машинально, по-дружески, — и каждый раз внутри неё что-то обрывалось. В этот раз он сделал его медленнее, чем когда-либо. — Я тебя люблю, — сказал он. — Я очень тебя люблю. Прости, что мне понадобилось так долго. Она закрыла глаза. И тогда он наклонился и поцеловал её. Это было совсем не так, как она представляла бессонными ночами, — а представляла она часто, как ни стыдно было себе в этом признаваться. В реальности всё оказалось неловким и настоящим: их носы столкнулись, она забыла, куда деть руки, он засмеялся ей в губы, и от этого смеха всё внутри неё рухнуло и собралось заново в каком-то новом, правильном порядке. — Прости, — сказал он, отстранившись на сантиметр, лбом к её лбу. — Прости за всё. За Нари, за то, что заставил тебя слушать. — Не извиняйся. Не за что. — Был дураком. — Моим дураком, — сказала она. Он засмеялся и притянул её к себе, и они стояли в её прихожей очень долго, обнявшись, и не двигались, потому что двигаться означало бы оторваться, а оторваться было невозможно.