Не молчи.

Утром Джиа проснулась первой. Сынмин спал, закинув на неё руку, нахмурившись во сне так серьёзно, будто и там обдумывал что-то важное. Джиа лежала тихо, боясь спугнуть, и смотрела на него — теперь можно было смотреть сколько угодно, не отводя глаз, не пряча. И именно в эту секунду абсолютного счастья её настиг страх. Страх который накрывает с головой, без предупреждения. Что, если это всё развалится. Что, если через месяц или через год он поймёт, что любил её не «так», а как друга, и просто перепутал? Что, если он, в отличие от неё, не годами это чувствовал — а просто прочитал в Нари диагноз, поверил Нари и теперь идёт по чужому сценарию. Что, если она потеряет не только его как мужчину, но и его как друга — а друг был всем, что у неё было. Это была паника. Знакомая, очень знакомая паника — та, которая раньше заставляла её молчать. Только теперь молчать уже не получалось — слова были сказаны, тела перепутаны, обратной дороги нет. Она аккуратно высвободилась из-под его руки, встала, накинула халат и ушла на кухню. Включила чайник просто чтобы что-то делать. Стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на двор. — Джиа. Он стоял в дверях кухни в одних спортивных штанах, заспанный, с прилипшими ко лбу волосами. Смотрел на неё. — Я тебя разбудил? — Нет. Он подошёл. Встал рядом. Хотел обнял, но не сделал, а почувствовал что-то не так. — Что случилось? — Ничего. — Джиа. — Мне страшно, — сказала она. И сама удивилась тому, как легко это сейчас вышло. — Чего боишься? — Всего. Что это закончится. Что ты передумаешь. Что мы оба передумаем. Что мы разрушили то, что у нас было, ради чего-то, чего, может быть, и не должно было быть. Что я тебя теперь потеряю не наполовину, а целиком. Он молчал. Потом обнял её сзади — точно так же, как вчера у плиты, упёршись подбородком ей в макушку. Не пытался её сразу убедить. — Я тоже боюсь, — сказал он. — Не того же, чего ты. Я боюсь, что ты однажды устанешь от того, что я слишком долго был дураком. Что ты вспомнишь, как долго я не понимал, и не простишь. Что мне теперь придётся компенсировать всё то время, что мы потеряли, и я не справлюсь. — Мин, — сказала она. — Это не компенсируется. И не нужно. Я не хочу, чтобы ты что-то компенсировал. Я хочу, чтобы ты просто был. Дальше, с этого дня и это всё. Он развернул её к себе. У него были серьёзные, тёплые глаза. — Слушай, — сказал он. — Я могу тебе пообещать одно. Я не идеальный. Я долго это доказывал. Я буду глупить, забывать, путать. Но одно я могу. Я могу обещать тебе, что не уйду. Что бы ни случилось. Если у нас не получится как у любовников, я останусь как друг. Если не получится как у мужа с женой, я останусь как тоже друг. Я просто… я никуда от тебя не денусь, Джиа. Это единственное, что я знаю точно. Она ткнулась ему лбом в плечо. — Ладно, — сказала она. — Ладно? — Ладно. Я согласна. Он хмыкнул. — На что согласна? — На тебя. На всё. Давай позавтракать. Я кашу сварю или хлопья? — Я сам тебе сварю. У меня лучше получается. — Это ложь. — Это маркетинг. Они засмеялись. Чайник засвистел. День начался — обычный день, в котором будут пробки, и работа, и магазин, и сериал вечером, и десятки невидимых маленьких событий, из которых складывается общая жизнь. Страх не ушёл совсем. Джиа понимала, что не уйдёт никогда, — он будет приходить и уходить, как погода. Но впервые она чувствовала, что у неё есть на этот страх ответ. Не идеальный, не гарантированный, но честный. И этого было достаточно. Они тянули несколько месяцев. Не потому что стыдились. Просто хотели сначала прожить это время только вдвоём, без чужих реакций, без советов, без замечаний. Они оба знали, что родители будут реагировать сильно, и им нужно было сначала окрепнуть. Сказали в конце лета. Решили — сразу всем вместе, на общем семейном ужине, который их матери затевали раз в пару месяцев. Это и так был ритуал, заведённый ещё с тех пор, когда они с Сынмином были детьми: четверо взрослых, двое выросших детей, длинный стол, разговоры о работе, о здоровье, о соседях. Ужин в тот раз был у матери Сынмина. Всё шло как обычно — мама Джиа принесла свой знаменитый чапчхэ, отец Сынмина откупорил макколли, мама Сынмина суетилась у плиты, переворачивая на сковороде толстенные блины с зеленью. Они с Сынмином сидели рядом, как всегда, и обменивались взглядами «когда?». Под столом он держал её за руку. После основного блюда, перед фруктами, он встал. — Мам, пап. Тётя Соён, дядя Чжэхо. — Он назвал родителей Джиа так, как звал их всю жизнь. — Мы с Джиа хотим вам кое-что сказать. Все замолчали. Мама Сынмина застыла с лопаткой над сковородой. Мама Джиа посмотрела сначала на сына друзей, потом на дочь, и Джиа увидела, как у неё медленно, очень медленно начали расширяться глаза. — Мы вместе, — просто сказал Сынмин. — Мы оба этого хотели и долго не понимали, что хотим. И сейчас понимаем, что хотим. И хотим, чтобы вы знали. Тишина была недолгой. Где-то секунду. Потом мама Джиа аккуратно положила палочки на тарелку. Очень аккуратно. Как будто, если положить громко, ситуация развалится. — Та-ак, — сказала она. — Вот это новость. — Хорошая или плохая? — быстро спросила Джиа. — Хорошая, дурочка. Ты что. — Мама посмотрела на мать Сынмина, на свою лучшую подругу. — Юнхи, ты вообще в шоке? Мама Сынмина выключила плиту, очень спокойно вытерла руки о фартук и села на свой стул. Посмотрела сначала на одного, потом на другую. Потом сказала только: — Я говорила. — Что говорила? — переспросил Сынмин. — Я говорила, давно. Я даже точную фразу помню. «Они у нас рано или поздно сами разберутся. Главное — не лезть.» — Она пожала плечами. — Я не лезла. Вы разобрались. — Не лезла, как же! — фыркнула мама Джиа. — Ты мне последние два года при каждом удобном случае говорила: «А Сынмин такой хороший, такой основательный». — Это не «лезть», это «отмечать», — невозмутимо ответила мама Сынмина. Отец Сынмина за всё это время не сказал ни слова. Он встал, обошёл стол, подошёл к Сынмину и без всяких комментариев коротко обнял его. Потом обошёл стол ещё раз и так же коротко обнял Джиа. — Ну, наконец, — сказал он, садясь обратно. — Я уж думал, не доживу. Отец Джиа поднял стопку с макколли. — Только не наделайте глупостей, — сказал он. — За вас. — Спасибо, пап, — сказала Джиа. Это, по их семейным меркам, было высшее благословение. Дальше был хаос, но другого рода — деловой. Мама Сынмина сразу начала: «Так, когда знакомить с дядей Сонхо?», мама Джиа отбивалась: «Юнхи, дай детям подышать», отцы хладнокровно обсуждали, на чьи накопления сначала играть свадьбу — «у нас по такому поводу заначено», говорил отец Сынмина с серьёзным видом, как будто говорил о государственном проекте. Джиа в какой-то момент посмотрела на Сынмина. Он смотрел на свою спокойно-руководящую мать и торгующихся отцов с выражением одновременно нежным и обречённым. — Они на нас женятся быстрее, чем мы сами, — сказал он тихо. — Я предупреждала. — Ты предупреждала. Он наклонился и поцеловал её в висок. Кто-то из родителей увидел это и тут же сделал вид, что не увидел, потому что лезть же нельзя. Они оба расхохотались. Это была странная, шумная, перегруженная радостью сцена. И впервые в жизни Джиа ясно поняла, что они с Сынмином были не только своей собственной историей — они были общей историей четырёх взрослых людей, которые когда-то случайно купили соседние квартиры и не знали, что с этой минуты начали тихо строить общую семью. Эта семья теперь, в один шумный вечер, стала просто видимой.